Жанр: История
Штрафной удар, или Как офицерский штрафбат дошел до Берлина
...лонился, поцеловав ее руку, и сказал, что он давно не танцевал с
такой умелой партнершей. Рита была вне себя от радости и гордости,
раскраснелась, но, вернувшись домой, поняла, что наступают роды, хотя, по
нашим расчетам, им было еще не время.
Ночью мы вели ее в госпиталь почти через весь Рембертув, часто, во
время схваток, останавливались и Рита присаживалась на стул, который я
прихватил по совету ее мамы. Привели ее в госпиталь, и Рита с мамой ушли, а
меня оставили на всю ночь ожидать результата. Курил я нещадно, вышагивая
десятки километров по коридору, волнуясь за нее. А к утру она родила. Роды
принимала ее мама, а ассистировала ей Мира Гуревич.
Я знал, что новорожденные, конечно, очень маленькие, но наш оказался
настолько мал! Как потом мне сказали, в нем всего было чуть больше
килограмма, да и рост нестандартный, малый. Такое щупленькое тельце.
Конечно, преждевременные роды - не столько итог мазурки, сколько следствие
того, что пришлось Рите, да и зревшему тогда в ней человечку, пережить на
войне, особенно - на поле боя. Правильно писала Инна Павловна Руденко:
"война - не лучшая из повитух".
С рассветом, когда меня допустили к Рите, я сфотографировал счастливую
мать с только что родившимся сыном. Еще задолго до родов мы придумывали имя
будущему ребенку. Я предложил назвать, если будет сын, Аркадием. Пусть,
говорил я, будет он Аркадием Александровичем, в честь моего первого и
любимого фронтового комбата Осипова. И даже один день он у нас прожил под
этим именем. Но потом у Риты подернулись слезой глаза, и назавтра она
сказала, что ей ночью приснился ее отец, умерший в блокадном Ленинграде, и
она хотела бы назвать нашего первенца Сергеем в честь отца. У меня не было
никаких оснований возражать.
Первую неделю нашего Сереженьку держали в срочно сооруженном
"инкубаторе", обогреваемом электролампами и грелками. А потом вырос,
наверстал. Ровесник Победы! Сейчас, когда я пишу эти строки, ему уже 57. И
ростом "дошел", почти 180, и вес "набрал" - около центнера! И шесть лет, как
нет его родительницы, заботливой матери и доброй бабушки.
А тогда, вскоре после рождения сына, мне сделали операцию по извлечению
немецкой пули, сидевшей во мне больше года после памятного ранения под
Брестом. Операция была вынужденной, так как пуля эта, мигрируя в теле, вышла
под кожу на самом неудобном месте и ни сидеть, ни лежать спокойно не давала.
Извлекли ее сравнительно легко, под местным обезболиванием, но мой организм,
вероятно ослабленный жестокой малярией, среагировал неадекватно. Когда я
после операции вышел на воздух, во двор, мне стало дурно, и я едва устоял на
ногах...
А в общем-то моя малярия стала понемногу отступать, приступы ее стали
более редкими и менее изнурительными, температура уже не доводила меня до
бредового состояния и мне можно было (да и нужно уже) возвращаться в
батальон. Но тут встала задача: и ребенка нужно зарегистрировать, и брак
свой узаконить. Поехал я в Варшаву, зашел в комендатуру города, надеясь все
по-быстрому оформить. Там мне разъяснили, что теперь в Варшаве функционирует
Консульский отдел Советского посольства, где и регистрируют все акты
гражданского состояния. Нашел я это учреждение и узнал, что для регистрации
брака нужно присутствие обоих "брачующихся", а для регистрации ребенка -
достаточно документа, подтверждающего факт его рождения.
Через несколько дней на машине начальника госпиталя мы, празднично
одетые, с начищенными орденами и медалями, оказались в нужном месте.
Процедура регистрации была простой: сделали отметки в наших служебных
документах и выдали свидетельства о браке и о рождении сына. А в этом
свидетельстве записали в графе "место рождения": "город Варшава, Польша". И
какое совпадение: отец Риты, Сергей Михайлович Макарьевский, русский, предки
его имели польские корни, а теперь вот его внук Сергей родился на земле
предков своего деда.
Мальчик рос хорошо. Из худенького, маленького тельца стал оформляться
эдакий крепыш. Грудного молока у Риты оказалось так много, что и Сереже
хватало с лихвой, да еще приходилось по ночам сцеживать лишнее. Это
обстоятельство быстро стало известно польским кобетам, у которых был дефицит
этого ценного продукта. И тогда они брали эти излишки, а взамен приносили
Рите фрукты и овощи. Такой вот "бартер"! Так что у Сережи в Рембертуве росли
"молочные братья или сестры".
Итак, за здоровье Риты и сына у меня беспокойства не было, тем более,
что были они под бдительным и тщательным присмотром опытного врача -
собственной матери и бабушки.
...Была уже середина сентября. Понимая, что наш штрафбат в связи с
окончанием войны должен прекратить свое существование, я торопился выехать в
Берлин. Найти батальон на прежнем месте мне не довелось, его уже
расформировали. Поехал я в Потсдам, пригород Берлина, в штаб ГСОВГ (Группы
Советских оккупационных войск Германии), нашел там отдел кадров, где мне
полковник Киров обрисовал суть дела и зачитал ту самую аттестацию, в которой
мой бывший комбат записал: "Майор Пыльцын - перспективный офицер.
Целесообразно оставить в кадрах Вооруженных Сил". А этому майору было чуть
больше 21 года.
Порылся Киров еще в каких-то бумагах, пожал плечами и сказал, что
почему-то меня не представили к награде по случаю окончания войны. На мое
замечание, что я недавно получил орден за форсирование Одера и участие в
Берлинской операции, он сказал, что было распоряжение в честь Победы и в
связи с расформированием штрафбата представить к награждению орденами
Отечественной войны офицеров, находившихся в батальоне более года.
У меня уже было четыре ордена и медаль "За отвагу", и я как-то не очень
сожалел о случившемся. Просто подумал, что очень верна пословица "с глаз
долой - из сердца вон" и что хоть так, но отомстил мне Батурин за мою
строптивость.
Здесь же, в штабе я встретил Василия Назыкова, который у нас в штабе
штрафбата был старшиной - завделопроизводством, а теперь произведен в
лейтенанты и служит при штабе Группы. Он подтвердил мои предположения: когда
майор Матвиенко, бывший мой ротный, а последние полгода - заместитель
комбата, предложил Батурину наградной лист на меня, тот отложил его в
сторону, сказав, что я и так недавно получил очень высокую награду.
А между тем там, в Потсдаме, полковник Киров сказал мне: "Назначать
тебя командиром стрелкового батальона в соответствии с выводом по аттестации
не имеет смысла, так как не исключено, что этот батальон завтра же будет
определен на расформирование, а на Дальний Восток, чтобы повоевать еще и с
японцами, ты уже опоздал. Да тебе, кажется, и этой хватило". И он предложил
мне должность замкомбата в Отдельный батальон охраны военной комендатуры
Лейпцига, одного из крупнейших городов, входивших в Советскую зону оккупации
Германии.
Как потом я узнал, до сформирования правительства Германии всей ее
жизнью, и политической, и экономической, ведала Советская Военная
администрация (СВАГ) при штабе ГСОВГ, а Лейпциг входил в ведение Советской
Военной администрации Федеральной Земли Саксония.
Как мне стало известно позже, многие мои боевые друзья получили
назначения именно военными комендантами городов, городков и пристанционных
поселков и именно на них возлагались задачи возглавлять политическое,
административное и экономическое руководство жизнью мирного населения, то
есть выполнять функции местных органов власти.
У меня не было возражений против назначения в этот батальон, тем более,
что он был тоже, как и штрафбат, отдельным, значит на положении полка, а я,
как замкомбата, получал права командира линейного батальона, что
соответствовало выводу по аттестации. На второй же день я отправился в
Лейпциг. Поезда ходили уже по четкому расписанию. Странными мне показались
вагоны: каждое купе имело автономный выход из вагона на подножку, тянувшуюся
вдоль всего вагона, а в купе были только сидячие места. Конечно, по
сравнению с нашей Родиной, которую из конца в конец можно одолеть только за
8-10 суток пути, Германия казалась небольшой и до Лейпцига было всего часа
четыре пути.
Прибыл я в комендатуру города, и меня на дежурной машине отвезли в
расположение батальона. До сих пор помню, что он находился в большой казарме
на улице Лессингштрассе, 20, а рядом в доме No 18 были офицерские квартиры,
где мне отвели на втором этаже хорошо обставленную 5-комнатную квартиру с
двумя ванными и туалетами. Какая роскошь! И что мы в этих апартаментах будем
делать втроем?
Комбат, тоже майор, Леонид Ильич Мильштейн был старше меня лет на пять.
Высокий, стройный, с лицом приятным, если не сказать, красивым. Одной из его
достопримечательностей были элегантные, щегольские, пшенично-рыжие усы.
Одним из замов у комбата и одновременно начальником штаба был майор
Мавлютов, татарин, человек весьма подвижный, юморной, общавшийся с немцами
на какой-то невероятной смеси татарского с немецким, разбавленной отдельными
русскими словами.
Мне прежде всего было интересно, как складываются взаимоотношения после
войны, да еще в коллективе, отличном от штрафбата. В общем, я был доволен
офицерской средой, в которой оказался (включая начальника продснабжения
капитана Гуткина, уравновешенного человека, имеющего, пожалуй, одну только
странность - обязательно "снимать пробу" сразу на двух кухнях - солдатской и
офицерской, причем в обоих случаях он не только пробовал качество
приготовляемой пищи, но и съедал полные порции. И, насытившись обеими,
говорил: "Я должен знать, хватит ли этих порций, чтобы и солдат, и офицер не
остались голодными").
Батальон, кроме охраны бывших военных объектов, промышленных и
энергопроизводств, нес службу по охране комендатуры города, осуществлял
патрулирование улиц и вокзала, а также вместе с воинскими частями
привлекался к вылавливанию блуждающих еще кое-где в лесах отдельных групп и
одиночек из рядов вермахта, СД и СС. Не стану останавливаться на деталях
этой службы. Приведу только один пример. По показаниям одной такой
выловленной группы фашистов был обнаружен довольно большой тайный склад
оружия и боеприпасов, на вывоз которого понадобилась колонна из двадцати
"студебеккеров".
Вскоре я освоился со своими должностными обязанностями, включавшими
прежде всего организацию караульной службы на военных заводах и других
важных объектах (всего было более десятка караулов из не менее трех-четырех
постов в каждом). Пришлось изучить расположение этих охраняемых объектов,
определить способы их смены и проверок. Это позволило мне быстро
ознакомиться и с планировкой города.
По сравнению с Берлином мая 1945 года Лейпциг конца этого же года
представлял собой разительный контраст. Во-первых, он был меньше разрушен,
да и улицы и целые кварталы были тщательно расчищены, даже вымыты, развалины
зданий огорожены по-немецки аккуратными заборами. Разнообразная архитектура
сохранившихся зданий и планировка улиц и площадей создавали впечатление
благоустроенного европейского города. Помню, наша Лессингштрассе свое начало
брала от кинотеатра "Ароllо", ставшего нашим гарнизонным офицерским клубом и
солдатским кинотеатром.
В нем постоянно демонстрировались советские фильмы, а также немецкие
трофейные, в том числе "Девушка моей мечты" с известной актрисой Марикой
Рокк. В этом же кинотеатре часто выступали известные советские актеры, среди
которых особенно запомнились Сергей Лемешев, любимый всеми по фильму
"Музыкальная история", известный пианист Лев Оборин, певица Ирина
Масленникова и много других знаменитостей. С некоторыми из них мне
посчастливилось общаться.
Как-то раз недели за две до Нового года комбат Мильштейн спросил меня,
что я медлю с переездом моей семьи ко мне. Он будто угадал мои мысли,
крутившиеся в последнее время в голове. Через два дня я уже ехал за Ритой и
Сереженькой, а еще через несколько дней мы были в Лейпциге.
Госпиталь, в котором оставалась мама Риты, подлежал расформированию, а
все врачи - демобилизации. У нас с Екатериной Николаевной был уговор, что
после увольнения она приедет к нам в Лейпциг. И уже в марте 1946 года,
уволившись в запас, она приехала.
Первые впечатления их, коренных ленинградцев, о Лейпциге, были
восторженные: он им напомнил родной Ленинград и разнообразием архитектуры
старинных, XVI - XVIII веков, зданий и обилием церквей, построенных еще в
средние века, а также множеством скульптурных композиций у фонтанов,
ажурными решетками мостов и мостиков через каналы и речушки, правда, не
таких и не в таком количестве, как в городе на Неве, в котором, как
известно, 333 не похожих друг на друга моста через Неву, Невку, Мойку,
Фонтанку и многочисленные каналы. И даже отсутствие такой большой реки, как
Нева, не уменьшало сходства.
Да и музеев в городе было немало. Особенно интересными были музей
изобразительных искусств и музей "Книги и письменности", при котором
находилась образцовая типография, где печаталось ныне все необходимое на
русском языке. Особый интерес у русского контингента всей группы войск и
многочисленных экскурсантов вызывало помещение, в котором в 1933 году
проходил исторический процесс - фашистское судилище над известным болгарским
коммунистом, ложно обвиненным в поджоге рейхстага - Георгием Димитровым,
который своим пламенным выступлением на суде разоблачил фашизм.
Не меньшей популярностью пользовалась и еще одна достопримечательность
Лейпцига - музей-памятник "Битва народов", построенный в честь победы
русских войск в 1813 году над Наполеоном и возведенный рядом с ним
православный храм, в котором уже в наше время проводили церковные службы и
обряды русские священнослужители.
В общем, осваивались мы постепенно и с интересным городом Лейпцигом
(так напоминавшим моим ленинградкам их родной город), и с его окрестностями.
Каким-то образом меня разыскали мои боевые друзья, провожавшие нас на
Силезском вокзале Берлина. Вначале нас навестил Вася Цигичко, работавший
военным комендантом небольшого городка под Дрезденом и вскоре уезжавший в
Союз по замене, а затем добрался до нас и Валера Семыкин, который работал в
городе Галле, недалеко от Лейпцига, военпредом на одном из военных заводов,
который по репарациям подлежал вывозу в СССР. Бывали и мы с Ритой в гостях у
Валерия, пока этот завод не был весь вывезен.
Ах, какие это были сердечные встречи, сколько было в них искренности,
братских чувств! Ведь фронт всех нас сроднил. Вот совсем недавно получил я
письмо от Валерия, в котором о наших военных годах он написал: "Один 8-й
чего стоит!"
Примерно через год моей работы в батальоне охраны меня перевели с
повышением на должность старшего офицера по оперативно-строевым вопросам
городской комендатуры, в непосредственное подчинение военного коменданта
города полковника Борисова Владимира Алексеевича (если я правильно вспомнил
его имя и отчество).
Мне было предложено и новое жилье, поближе к комендатуре - богатый
особняк по улице Монтбештрассе, 24 (запомнил же!), принадлежавший ранее
какому-то крупному промышленнику-нацисту, сбежавшему на Запад. За мной
закрепили и служебный автомобиль "Опель-супер-6" с водителем. Одной из моих
новых обязанностей стала встреча и сопровождение по городу именитых гостей
Лейпцига. О некоторых из этих гостей я расскажу чуть позже.
Поскольку моим начальником теперь был сам комендант города, мне хочется
несколько подробнее остановиться на своих впечатлениях об этом весьма
неординарном человеке - "b"полковнике Борисове Владимире Алексеевиче (?)"/b". Не
знаю, достоверны ли были слухи о том, что он - бывший армейский комиссар
1-го ранга, который за неудачу войск в боях под Керчью был будто бы
разжалован до младшего офицера и за время войны снова дорос до полковника.
Но это был очень внимательный, справедливый и доброжелательный командир,
пользующийся огромным уважением всех, кому довелось здесь служить в его
подчинении. То ли он вообще по характеру был мягок в обращении, в том числе
и со своими подчиненными, то ли эта черная полоса в его биографии
сформировала в нем такие качества, но он выгодно отличался от многих
начальников, с которыми мне приходилось за долгие годы армейской жизни иметь
служебные отношения. Он знал поименно почти всех офицеров комендатуры города
и районов (а всего
их в городе было шесть), много внимания уделял деятельности командного
состава батальона охраны (может, поэтому он перевел в свое непосредственное
подчинение меня, двадцатитрехлетнего майора).
Летом 1947 года его срочно отозвали в Москву. И, как оказалось, он
снова за какие-то дела или слова (а может быть, это было продолжение
Керченского дела) был осужден и сослан в лагеря на какой-то большой срок.
Машина репрессий продолжала работать...
Не прошло и месяца, как меня почему-то вдруг приказом по округу Лейпциг
перевели во второразрядную комендатуру небольшого городка Дебельн
(предполагаемую причину этого события я изложу в той части, где пойдет речь
о военном коменданте округа Лейпциг).
Оказавшись в начале 1948 года по замене в Московском военном округе, я
разыскал семью Владимира Алексеевича Борисова, и его жена, помнившая меня по
Лейпцигу, рассказала, что он снова лишен звания и где-то в ссылке его
устроили писарем при лагерном начальстве. Она раз в полгода навещает его и
скоро поедет снова. А поскольку он просил привезти ему хоть какое-то
количество карандашей, ручек с перьями и чернил, стиральных резинок и
школьных линеек, то я помотался по Москве, чтобы все это достать, добавил
что мог из своих немецких "трофеев", вывезенных для своего уже двухлетнего
сына, и передал ей. После очередной поездки к мужу она рассказала мне, как
был рад дважды разжалованный офицер этим канцтоварам. Как сложилась дальше
судьба бывшего армейского комиссара, бывшего полковника, военного коменданта
одного из крупнейших городов поверженной Германии, мне, к сожалению, не
известно.
А в комендатуре Лейпцига после отзыва полковника Борисова произошли
заметные изменения. Комендантом стал полковник Пинчук, на мое место был
назначен майор Гольдин (друг комбата Мильштейна), поменялось большинство
военных комендантов районов города. Какое это отношение имело к судьбе
Борисова, не знаю, но мне казалось, что первопричиной этих изменений был
"b"Военный комендант округа Лейпциг полковник Иван Литвин"/b" (отчества его я не
помню).
Был полковник Литвин каким-то странным. Только два примера.
Вызвал он однажды на совещание комендантов районов города и комбата,
которого на время отпуска замещал я. И не помню уже, почему у меня не было
времени переодеться в форму для строя (брюки в сапоги) и я прибыл в брюках
навыпуск. Да еще угораздило меня сесть в первом ряду. Совещание Литвин
проводил в клубном помещении, на сцене которого стоял большой стол, накрытый
красным сукном, а на заднем плане красовался портрет Сталина во весь рост.
Заметив, что я прибыл "не по форме", Литвин стал меня отчитывать не
стесняясь в выражениях. Что я не военный вовсе, раз не ношу сапоги, и что
вообще такие "b"штаны"/b" носят только дураки, и т.п. Мне стало интересно, чем
закончит он эти свои излияния, если обратит внимание на стоящий за его
спиной портрет Сталина, где тот изображен в кителе и... брюках навыпуск,
хотя раньше чаще всего мы видели изображения Сталина именно в сапогах. И
тогда я стал упорно смотреть не "в глаза начальству", а мимо, на портрет
Генералиссимуса. В конце концов полковник проследил за моим взглядом,
внезапно резко оборвал свое затянувшееся морализование и со злостью
скомандовал мне "Садитесь!".
Возненавидел он меня люто. И даже когда поступило распоряжение для
передачи Польскому правительству списков офицеров, участвовавших в
освобождении Варшавы и других польских городов, для награждения польскими
орденами, моя фамилия была вычеркнута лично Литвиновым. Так он отомстил мне,
лишив таким образом меня польского ордена "Виртути Милитари", коим были
награждены многие.
Видимо, с комендантом города Борисовым у него были сложные отношения, и
как бы не с его подачи отозвали Владимира Алексеевича и упекли в ссылку, так
как Литвин сразу же начал расчищать "гнездо врага народа". Вот под его
горячую руку попал и я, назначенный тоже "в ссылку" с фактическим понижением
в должности. Но это все случилось уже в середине 1947 года. А до того я
продолжал работать у полковника Борисова. И среди прочего выполнял поручения
по организации встреч именитых гостей города.
Первым, кого я встречал, был "b"маршал бронетанковых войск Ротмистров
Павел Алексеевич."/b" И сразу же произошел казус.
Выехал я в указанное мне место на Берлинскую автостраду ("автобан", по
местной терминологии), где и должна была в условленное время произойти
встреча. Подождав с полчаса после установленного времени, я решил проехать
дальше, чтобы узнать, не случилось ли что с машиной маршала или, может быть,
я неверно определил точку встречи. Проехав километров пять-шесть, машины
маршала нигде не обнаружил. Заметил только, что в стороне от шоссе в
нескольких местах стоят машины и то ли их ремонтируют водители, то ли
хозяева этих машин расположились на пикник.
Прошло уже более часа, и я решил вернуться в комендатуру. При въезде в
город от дежурного по одной из районных комендатур по телефону доложил
полковнику Борисову о неудаче. Тот несмотря на свою выдержанность обругал
меня ротозеем и приказал срочно прибыть для объяснений, так как маршал уже
добрался сам.
Надо догадаться, с какими чувствами я мчался туда. Когда я зашел в
кабинет коменданта, то увидел там Ротмистрова с характерными, почти
буденновскими усами и круглыми, совсем не модными тогда очками. Не успел я
обратиться к маршалу, чтобы он разрешил мне доложить полковнику о прибытии,
как комендант сразу обрушился на меня с вежливыми, но необычайно едкими
словами укора. Тогда маршал Ротмистров остановил его, сказав: "Не ругай
этого симпатичного майора. Он честно старался меня найти, но с моей машиной
что-то случилось и я приказал шоферу съехать с дороги, чтобы устранить
неисправность. А сам, утомленный дорогой, снял свой китель и отдыхал рядом с
машиной. Я видел, как этот майор проезжал мимо, но не подумал, что это мой
провожатый. Вот так мы и разминулись и, пожалуйста, не наказывай его".
Так неудачно, но без последствий закончилось недоразумение с моей
первой встречей именитого гостя.
Вторая, уже более успешная встреча на той же дороге была с "b"Маршалом
Советского Союза Буденным Семеном Михайловичем"/b". Он приезжал на открытие
первой послевоенной международной Лейпцигской ярмарки. Встреча произошла в
точно назначенном месте и близко к условленному времени, так что ждать мне
маршала на этом месте пришлось не более 10-15 минут. За машиной маршала
следовало еще четыре или пять машин. Семен Михайлович подозвал меня к своей
машине, указал мне на свободное место рядом с водителем, тоже майором, как и
я, и приказал ему следовать туда, куда я буду указывать. Город я уже знал
неплохо, поэтому ориентировался в нем свободно.
По дороге маршал расспросил и о семье, и о моей войне. Я не скрыл от
него и службу в ШБ, которую тогда как-то не было принято афишировать, на что
он вроде бы не обратил внимания, во всяком случае по этому поводу не задал
ни одного уточняющего вопроса.
Я должен был доставить всю эту кавалькаду машин прямо на ярмарку. Все
было удачно, даже на выставке ко времени прибытия маршала был выставлен от
батальона охраны почетный караул, который возглавлял хорошо знакомый мне
командир роты, красавец цыганских кровей, старший лейтенант Бадер,
щеголеватый офицер, мастерски владевший строевыми приемами. Семен Михайлович
принял его рапорт, потом поздоровался с комендантом Борисовым и его
окружением, а затем обернулся. Увидев меня, поманил к себе пальцем и как-то
по-отечески поблагодарил меня, пожал мне руку и пожелал успехов в дальнейшей
службе на долгие годы.
Таких памятных встреч у меня в Германии было немало, но я расскажу про
несколько из них, касающихся очень известных людей. И одна из них - это
встреча с "b"Маршалом Победы Георгием Константиновичем Жуковым."/b"
Впервые я воочию увидел знаменитого маршала, когда он приезжал в
Лейпциг на охоту на оленей. Я тогда еще был замкомбатом в батальоне охраны,
и мне было поручено организовать охрану охотничьего участка, где находилось
место стоянки машин Жукова и сопровождавших его лиц. Видел я маршала близко,
метров с 10-15. Он оказался вовсе не великаном, как я его себе представлял,
а среднего роста, крепким, кряжистым, плотным и, вместе с тем, довольно
подвижным. Одет он был не в маршальскую форму, а в кожаную куртку, брюки и,
кажется, в армейские сапоги. На голове - необычайной формы, тоже кожаная то
ли кепка, то ли какая-то неформенная фуражка с козырьком, похожая на картуз.
Сам процесс охоты, загона и отстрела зверя проходил не на наших глазах,
а где-то невдалеке. Мы только слышали несколько выстрелов. Потом все
собрал
...Закладка в соц.сетях
