Жанр: История
Избранные Жизнеописания 1-2.
...гдашних порядках. Изредка
приезжал он в город ради того, чтобы приветствовать
Цезаря, причем бывал первым среди людей, готовых
назначать Цезарю почести и старавшихся всегда сказать
что-нибудь новое в похвалу ему и его деяниям.
Таковы, например, слова его о статуях Помпея; они
были сняты и брошены на землю. Цезарь же приказал
поставить их на прежние места, и они были
поставлены. По этому-то поводу Цицерон и сказал,
что Цезарь, столь великодушно восстанавливая
статуи Помпея, воздвигает свои собственные.
ХЫ. ГОВОРЯТ, что он задумал написать всю отечественную
историю, со включением в нее многого из истории
Греции и с добавлением цельных греческих рассказов
и мифов, но его удержали от этого как многочисленные
общественные дела, так и многие личные
неприятности и беды, большая часть которых приключилась,
как кажется, по его собственной вине. Во-первых,
он развелся со своей женой Теренцией на том
основании, что она нисколько не заботилась о нем во
время войны, так что ему пришлось отправиться в
путь, нуждаясь в необходимых дорожных припасах,
да и по возвращении в Италию он не нашел в ней
никакого к себе благожелательства. Ибо она не явилась
к нему ни разу в течение всего долгого времени,
проведенного им в Брундизии, а когда отправилась
туда, в этот дальний путь дочь-подросток, та не дала
ей ни приличествующих случаю провожатых, ни припасов
на дорогу. Да и дом передала она ему в совершенно
заброшенном виде и пустым, при множестве
долгов. Таковы были, говорят, наиболее благовидные
предлоги для развода. Но он сам же блистательным
образом оправдал отрицавшую все это Теренцию, женившись
вскоре на девушке, прельстившей его своею
молодостью, как говорила об этом повсюду Теренция,
а как пишет о том же Тирон, вольноотпущенник Цицерона—
ради денег для уплаты долгов. Девица была
очень богата, Цицерон же, назначенный, по доверенности,
ее опекуном, охранял ее имущество, а так как
долгов у него было на сумму в несколько десятков
тысяч, он поддался убеждениям друзей и домашних
вступить с нею в брак, несмотря на разницу лет, и,
воспользовавшись ее деньгами, удовлетворить кредиторов.
Вспоминая об этом браке в речи, написанной
в ответ на
Филиппики
, Антоний говорит, что Цицерон
прогнал жену, возле которой состарился — остроумная
насмешка над домоседством Цицерона, как
человека бездеятельного и не воинственного. Вскоре
после этой женитьбы умерла от родов его дочь, в доме
Лентула, за которого она была выдана после смерти
ее первого мужа Пизона. Для утешения Цицерона
к нему отовсюду собрались философы, но он был так
сильно огорчен случившимся, что развелся со своей
молодой женой из-за того, что та, как ему показалось,
была рада смерти Туллии.
ХШ. ТАК ОБСТОЯЛИ домашние дела Цицерона.
В заговоре же против Цезаря он участия не принял,
хотя был связан самыми тесными узами дружбы
с Брутом, и, по-видимому, тяготясь настоящим положением
дел, тосковал, как никто другой, о старых порядках.
Но участники заговора боялись его характера,
как недостаточно смелого, да и преклонных лет его —
я возраста, когда и в самых сильных натурах иссякает
**• отвага.
После того как Брут и Кассий с товарищами привели
в исполнение свой замысел, друзья же Цезаря
объединились против них, снова возникли опасения,
*? как бы город не был ввергнут в междоусобную войну.
Антоний, бывший тогда консулом, собрал сенат
и в краткой речи призывал к единомыслию, а Цицерон,
приведя множество подобавших случаю доводов;
убедил сенат принять по примеру афинян решение об
амнистии по делам, имевшим отношение к Цезарю,
Бруту же и Кассию дать провинции. Но ничего из этого
не вышло. Ибо народ, уже сам по себе жалевший
558
о-Цезаре, лишь только увидел покойника, выносимого
через площадь, между тем как Антоний показывал
собравшимся обагренную кровью и исколотую мечами
одежду,— бросился вне себя от гнева разыскивать
по форуму убийц и побежал к их домам с огнем, чтобы
поджечь их. А те, приняв заранее меры предосторожности,
избежали этого, но предвидя много других
опасностей, покинули город.
Х1ЛИ. АНТОНИЙ же тотчас поднял голову и, как человек
имевший намерение править единовластно, стал
страшен всем, а Цицерону в особенности. Ибо, видя
вновь возрастающее влияние последнего в республике
и близость его к Бруту, Антоний тяготился его присутствием.
Надо полагать, что они и раньше относились
друг к другу с некоторой подозрительностью, вследствие
полнейшего несходства их во всем жизненном
укладе. Опасаясь всего этого, Цицерон хотел было
отправиться в Сирию с Долабеллой, в качестве его
легата, но Гиртий и Панса, которым предстояло быть
консулами после Антония, люди честные и приверженные
Цицерону, просили его не покидать их, обещая,
что при нем они лишат власти Антония. Цицерон же
не отнесся к ним с недоверием, но и не совсем поверил
им; он распрощался с Долабеллой, а с Гиртием
условился, что проведет лето в Афинах и вернется,
когда тот примет консульскую должность, после чего
отплыл один. Но плавание его затянулось, а из Рима,
как это часто бывает, стали доходить до него неожиданные
вести, будто с Антонием произошла удивительная
перемена, что он все делает и решает в угоду
сенату и что недостает лишь его, Цицерона, присутствия,
чтобы дела устроились наилучшим образом.
Браня свою чрезмерную осторожность, Цицерон повернул
назад в Рим. На первых порах надежды не обманули
его: навстречу ему стеклось такое множество народу,
что рукопожатия и дружеские приветствия
близ ворот и при въезде заняли почти весь день. Но
когда на следующий день Антоний собрал сенат
и пригласил его туда, Цицерон не пошел и пролежал
в.постели, ссылаясь на то, что чувствует себя слабым
от усталости. На самом же деле та был, очевидно,
страх перед злым умыслом, вызванный в нем некоторыми
подозрениями и предупреждением, полученным
им в пути. Раздраженный этим, Антоний послал
воинов с приказанием привести Цицерона или сжечь
его дом, но, во внимание к многочисленным возражениям
и просьбам, удовлетворился тем, что взял с него
• залог. После этого они не здоровались при встречах
и остерегались друг друга, и в таких отношениях и застал
их приехавший из Аполлонии молодой Цезарь.
Он объявил себя наследником умершего Цезаря
и вступил в спор с Антонием из-за 25 миллионов, которые
тот взял себе из имущества покойного.
Х1ЛУ. ВВИДУ этого Филипп, женатый на матери молодого
Цезаря, и Марцелл, муж его сестры, явившись
вместе с юношей к Цицерону, условились с ним, что
он будет поддерживать Цезаря и в сенате и перед народом
силою своего красноречия и своим влиянием
в делах государственного управления, а тот с помощью
денег и войска обеспечит безопасность Цицерона:
молодой человек уже располагал не малым
числом воинов, служивших под начальством Цезаря.
Была, по-видимому, еще более важная причина, в силу
которой Цицерон охотно согласился заключить
дружбу с молодым Цезарем. Кажется, еще при жиз:
ни Помпея и Цезаря, ему привиделось во сне, будто
некто позвал на Капитолий сенаторских сыновей,
так как Юпитер должен был объявить одного из них
властителем Рима; поспешно сбежавшиеся граждане
стояли вокруг храма, а мальчики, храня молчание,
сидели в окаймленных пурпуром тогах. Внезапно
открылись двери, и мальчики, вставая поодиночке,
торжественно проходили вокруг бога. Озирая каждого,
бог отсылал их назад, и они уходили огорченные.
Но когда приблизился молодой Цезарь, он простер
руку и изрек:
Римляне, наступит конец вашим
междоусобиям, когда этот станет властителем
. Таково
говорят, было сновидение Цицерона, причем наружность
мальчика ясно запечатлелась и сохранилась
в его памяти, но самого мальчика он во сне не
опознал. На следующий же день, в то время как Цицерон
спускался к Марсову полю, а мальчики возвращались
оттуда с гимнастических упражнений, первым
из них попался ему на глаза именно тот, кто ему
приснился. Пораженный этим, Цицерон спросил, кто
его родители. Оказалось, что это был сын Октавия,
человека не очень знатного, и Аттии, племянницы
Цезаря, вследствие чего Цезарь, не имевший собственных
детей, и оставил ему по завещанию свое
имущество и дом. С этих пор, говорят, Цицерон при
встречах с мальчиком оказывал ему большое внимание,
а тот дружелюбно принимал его расположение.
К тому же случилось так, что год его рождения
совпал с годом консульства Цицерона.
ХЬУ. ВОТ ТЕ видимые причины их дружбы, на которые
обычно указывают. Но прежде всего Цицерона
сблизила с Цезарем ненависть к Антонию, а затем
его прирожденная слабость к почестям: он рассчитывал
использовать в своей политике силы Цезаря,
а юноша так подольщался к нему, что называл
его своим отцом. Негодуя по этому поводу, Брут в
письмах своих к Аттику обвиняет Цицерона в том, что
тот, прислуживаясь к Цезарю из страха перед Антонием,
явно ищет не свободы для отечества, а для себя
милостивого господина. Однако ж сына его, занимавшегося
в Афинах у философов, Брут принял к себе,
назначил на командную должность и много раз давал
ему поручения, успешно выполнявшиеся последним.
В это время могущество Цицерона в городе достигло
высшего подъема. Распоряжаясь всем, чем хотел,
он изгнал Антония, восстановил против него всех
и отправил :для борьбы с ним обоих консулов, Гиртия
и Пансу. Вместе с тем он убедил сенат предоставить
Цезарю ликторов и знаки преторской власти, как
борцу за отечество. Но когда Антоний был побежден,
а оба консула были убиты, и войска их, прибыв
с поля битвы, примкнули к Цезарю, сенат, убоявшись
молодого человека, которому столь блистательно
благоприятствовала судьба, попытался почестями
и подарками склонить войска к уходу от Цезаря,
лишив его таким образом военных сил, под тем
предлогом, что после бегства Антония в защитни,
ках уж нет надобности. С своей стороны, Цезарь,
устрашенный таким оборотом дел, подослал к Ци-•
церону людей с тем, чтобы они просили и убедили
его одновременно добиваться консульства для
обоих, а затем, приняв власть, распоряжаться делами,
как ему вздумается и руководить юношей, который
добивается лишь этого титула и славы. Цезарь сам
признается, что он боялся роспуска войск и рисковал
остаться одиноким, почему и воспользовался вовремя
властолюбием Цицерона, побудив его домогаться консульства
и обещав поддержать его на выборах.
ХЬУ1. ЦИЦЕРОН — старик, вконец обольщенный и
обманутый юношей, поддержавший его кандидатуру
и сделавший сенат ему послушным,— тогда же подвергся
за это обвинениям со стороны друзей, а немного
позже и сам почувствовал, что погубил себя и
пожертвовал свободой народа. Ибо Цезарь, усилившись
и приняв консульскую должность, от Цицерона
отошел, а стал другом Антонию и Лепиду и, соединив
воедино их войска со своими, поделил между ними
верховное управление, словно какую-нибудь частную
собственность; они внесли в проскрипционные списки
более 200 человек, которых решено было умертвить.
Из всех спорных вопросов наиболее продолжительные
препирательства вызывал вопрос о включении в
этот список Цицерона, Антоний не шел ни на какие соглашения,
если только Цицерон не будет убит первым,
Лепид поддерживал Антония, Цезарь же противился
обоим. Три дня продолжались их тайные переговоры
в уединении, близ города Бононии, причем сходились
они на месте, расположенном поодаль лагерей и окруженном
рекой. Первые два дня Цезарь, говорят, боролся
за Цицерона, на третий же уступил и пожертвовал
им. Обменялись же они следующим образом: Цезарь
уступил Цицерона, Лепид — своего брата Павла и Антоний—
Луция Цезаря, который приходился ему дядей
с материнской стороны. Так лишились они от бешеной
злобы способности мыслить по-человечески или,
лучше сказать, показали, что нет зверя свирепее человека,
совмещающего в себе дурные страсти и власть.
ХЬУН. В ТО ВРЕМЯ как творились эти дела, Цицерон
находился вместе с братом в своем поместье
близ Тускула. Узнав же о проскрипциях, они решили
перейти в Астуру, приморское поместье Цицерона
а оттуда отплыть в Македонию к Бруту, ибо уже хо*
дили слухи, что он располагает большими силами.
Отправились они, удрученные горем, в носилках;
останавливаясь в пути и располагая носилки рядом,
они горько сетовали друг перед другом. Особенно
беспокоился Квинт, думая об их беспомощности, ибо,
говорил Квинт, он ничего не взял с собой, да и у
Цицерона запас был скуден. Итак, лучше будет, если
Цицерон опередит его в бегстве, а он догонит его, захватив
из дому необходимое. Так они и порешили,
а затем обнялись на прощание и в слезах расстались.
И вот, несколько дней спустя, Квинт, выданный рабами
людям, искавшим его, был умерщвлен вместе
с сыном. А Цицерон, принесенный в Астуру и найдя
там судно, тотчас сел на него и плыл, пользуясь попутным
ветром, до Цирцея. Кормчие хотели немедля
отплыть оттуда, но Цицерон, потому ли, что боялся
моря или не совсем еще потерял веру в Цезаря, сошел
с судна и прошел пешком 100 стадий, как бы направляясь
в Рим, а затем, в смятении, снова изменил
намерение и спустился к морю в Астру. Здесь провел
он ночь в ужасных мыслях о безвыходном своем
положении, так что ему приходило даже в голову
тайно пробраться к Цезарю в дом и, покончив с собою
у его очага, навлечь на него духа мести; и от
этого шага отвлек его страх мучений. И опять хватаясь
за другие придумываемые им беспорядочные
планы, он предоставил своим рабам везти его морем
в Кайету, где у него было имение — приятное убежище
в летнюю пору, когда так ласкающе веют пассатные
ветры. В этом месте находится и небольшой
храм Аполлона, возвышающийся над морем. В то
время, как судно Цицерона подходило на веслах
к берегу, навстречу ему налетела, каркая, поднявшаяся
с храма стая воронов. Рассевшись по обеим сторонам
реки, одни из них продолжали каркать, другие
клевали крепления снастей, и это показалось всем
дурным предзнаменованием. Итак, Цицерон сошел
на берег и, войдя в свою виллу, прилег отдохнуть.
Множество воронов сели на окно, издавая громкие
крики, а один из них, слетев на постель, стал понемногу
стаскивать с лица Цицерона плащ, которым он
укрылся. А рабы, видя это, с укором спрашивали себя,
неужели будут они ждать, пока не станут свидетелями
убийства их господина и не защитят его, тогда
как животные оказывают ему помощь и заботятся
о нем в незаслуженном им несчастии. Действуя то
просьбами, то понуждением, они понесли его в носилках
к морю.
ХЬУШ. В ЭТО ЖЕ время явились убийцы, центурион
Геренний и военный трибун Попиллий, которого
Цицерон некогда защищал в процессе по обвинению
его в отцеубийстве; были при них и слуги. Найдя двери
запертыми, они взломали их. Цицерона на месте
не оказалось, да и люди, находившиеся в доме, утверждали,
что не видели его. Тогда, говорят, некий
юноша, вольноотпущенник Квинта, брата Цицерона,
по имени Филолог, воспитанный Цицероном в занятиях
литературой и наукам, указал трибуну на людей
с носилками, по густо обсаженным, тенистым дорожкам
направлявшихся к морю. Трибун, взяв с собою
несколько человек, побежал вокруг сада к выходу;
Цицерон же, увидев бегущего по дорожкам Геренния,
приказал рабам поставить носилки тут же,
а сам, взявшись по своей привычке левой рукой за
подбородок, упорно смотрел на убийц; его запущенный
вид, отросшие волосы и изможденное от
забот лицо внушали сожаление, так что почти все
присутствовавшие закрыли свои лица в то время, как
его убивал Геренний. Он выставил шею из носилок
и был зарезан. Умер он на шестьдесят четвертом году
от рождения. Затем Геренний, следуя приказу
Антония, отрубил Цицерону голову и руки, которыми
он написал
Филиппики
: Цицерон сам назвал свои
речи против Антония
Филиппиками
;
Филиппиками
они называются и поныне.
ХЫХ. АНТОНИЮ случилось быть в комициях в то самое
время, как в Рим были привезены отрубленные
части тела Цицерона. Услышав об этом и увидя их,
он закричал, что проскрипции теперь кончились. Голову
же и руки приказал он выставить на трибуне над
рострами — зрелище, от которого римляне содрогнулись,
думая про себя, что они видят не лицо Цицерона,
а образ души Антония. Только в одном показал
он себя справедливым, не в пример всему прочему,
выдав Филолога жене Квинта Помпонии. А та, получив
полную власть над этим человеком, заставила
его, помимо других примененных ею страшных мучений,
вырезывать по кускам собственное мясо, жарить
и есть. Так, по крайней мере, рассказывают некоторые
из историков. Но вольноотпущенник самого Цицерона
Тирон совсем не упоминает даже о предательстве
Филолога.
Я слышал, что много лет спустя Цезарь вошел однажды
к одному из своих внуков. Последний держал
в руках книгу Цицерона и в испуге спрятал ее под
одежду. Цезарь заметил это, взял книгу и, стоя, прочел
значительную ее часть; возвращая же ее мальчику,
сказал:
Ученый то был муж, дитя мое, ученый и любивший
свое отечество
. Победив же вскоре после
этого Антония и вступив в консульскую должность, он
взял себе в сотоварищи сына Цицерона, в консульство
которого сенат уничтожил статуи Антония, отменил
присвоенные ему почести и постановил, чтобы впредь
никто из Антониев не носил имени Марка. Таким образом
божество предоставило дому Цицерона довершить
наказание Антония.
[СОПОСТАВЛЕНИЕ]
Ь(1). ИТАК, все достойное внимания, что нам удалось
разыскать из написанного о Демосфене и Цицероне,
изложено. Оставляя в стороне их ораторские качества,
не могу, однако же, не заметить, что Демосфен
все дарование, какое имел от природы или приобрел
упражнениями, посвятил одному красноречию, зато
ясностью и силой превзошел всех, кто соперничал
с ним в судах и собраниях; великолепием слога и пышностью—
мастеров торжественного красноречия; точностью
и умением — софистов. Цицерон же, усердно
работавший над собою как оратор, усвоил вместе
с тем обширные, разнообразные познания и не только
оставил множество собственных философских сочинений
в духе учения академиков, но и в речах своих,
как судебных, так и государственных, явно старается
выставить напоказ свою ученость. Виден по их речам
и характер обоих. Демосфеново красноречие, чуждое
шуток и прикрас, сжатое, мощное и суровое, не фитилем
отдает, как острил Пифей, но воздержным образом
жизни, неустанными размышлениями и снискав_-шим
насмешки угрюмым, желчным его нравом. Цицерон
же в погоне за остротами нередко впадал в шутовство
и даже серьезные предметы, выступая в суде,
высмеивал с выгодой для себя, но переходя при
этом границы дозволенного. Так, в речи за Целия он
заявил, что нет ничего странного, если в этот век,
склонный к расточительству и роскоши, его подзащитный
предается наслаждениям, ибо не пользоваться
тем, что доступно, может только безумец тем более,
что самые знаменитые философы в наслаждении
усматривают высшее благо. Рассказывают также, что,
защищая в свое консульство Мурену, привлеченного
к суду Катоном, он, чтобы поддеть Катона, долго
издевался над учением стоиков за нелепость так называемых
парадоксов
, и слушатели хохотали так
заразительно, что даже судьи не выдержали, на что
Катон, слегка улыбнувшись, заметил сидевшим с ним
рядом:
До чего смешной у нас консул!
Любовь
к смеху и шуткам, похоже, вообще была свойственна
Цицерону, потому и лицо у него всегда было ясным
и улыбающимся. Демосфен же был неизменно серьезен,
и выражение хмурой озабоченности почти не покидало
его, за что враги, по его же словам, называли
его не иначе как
Угрюмец
и
Упрямец
.
1,1(11). И ЕЩЕ, насколько можно судить по их произведениям,
один хвалил себя умеренно, неназойливо
и не ради самих похвал, но исключительно для других,
более высоких целей, вообще же был сдержан
и осмотрителен, между тем как неумеренные самовосхваления
Цицерона изобличают в нем неуемное тщеславие,
когда, например, он восклицает, что оружие
должно склониться перед тогой и триумфальный
лавр — пред ораторским словом. Наконец, не только
свои деяния и поступки, но даже речи, им произнесенные
и написанные, он восхваляет, словно задиристый
мальчишка, который пытается соперничать с софистами
Исократом и Анаксименом, а не муж, призванный
вести за собою и наставлять римлян,
бойцов могучих, гибельных противнику. ,
Красноречие государственному деятелю, разумеется,
необходимо, но искать и жаждать от красноречия
славы — дело недостойное. В этом отношении несравненно
больших похвал заслуживает Демосфен, котцрый
говорил, что его ораторские способности — всего
лишь некоторый навык, да и то требующий большой
снисходительности со стороны слушателей, а тех,
кто такими способностями кичится, справедливо
считал грубыми ремесленниками.
и В РЕЧАХ перед народом и в делах государственных
оба они были настолько влиятельны, что
даже те, кто командовал войсками и армиями, искали
их поддержки: у Демосфена — Харет, Диопиф и Леосфен,
у Цицерона — Помпеи и юный Цезарь, о чем
сам Цезарь свидетельствует в записках, посвященных
Агриппе и Меценату. Что же касается того, в чем, по
всеобщему убеждению, нрав человека подвергается
наибольшему испытанию и выявляется ярче всего,
а именно — полномочий и власти, пробуждающей
каждую из потаенных страстей и раскрывающей все
пороки, то у Демосфена ее никогда не было, и возможности
судить о себе в этом отношении он не
оставил, ибо ни одной видной должности не занимал
и даже теми войсками, которые собрал для борьбы
с Филиппом, не командовал. Цицерон же, которого
посылали квестором в Сицилию, проконсулом в Киликию
и Каппадокию, в ту пору, когда корыстолюбие
процветало, когда военачальники и наместники не
просто воровали, но прямо-таки грабили провинции,
когда брать взятки не считалось зазорным и уже тот
заслуживал любви и восхищения, кто делал это умеренно,—
Цицерон дал ясные доказательства своего
равнодушия к наживе, своей человечности и добропорядочности.
А в самом Риме, избранный формально
консулом, но по существу получив неограниченные,
диктаторские полномочия для борьбы с Каталиной
и его сообщниками, он подтвердил вещие слова Платона
о том, что лишь тогда избавятся государства от
зла, когда волею благого случая сойдутся воедино
сильная власть, мудрость и справедливость. Демосфена
порицают за то, что свое красноречие он сделал
источником наживы, тайком сочиняя речи для судившихся
друг с другом Формиона и Аполлодора, за то,
что он покрыл себя позором, принявши деньги от царя,
и, наконец, был осужден за взятку от Гарпала.
Даже если признать лжецами тех, кто это пишет,—
а таких немало,— невозможно все-таки отрицать, что
смотреть равнодушно на царские дары, присылаемые
в знак благодарности и почета, у Демосфена мужества
не хватало, да и не мог поступить иначе человек,
который ссужал деньги под залог кораблей и груза;
о бескорыстии же Цицерона, который, отвергая на567
стоятельные просьбы, ни разу не принял щедрых подарков
ни от сицилийцев, будучи у них эдилом, ни
от царя Каппадокии в бытность свою проконсулом, ни
от друзей в Риме, когда он покидал город, отправляясь
в изгнание, мы уже говорили.
ЬШ(1У). И ДАЖЕ изгнание для одного, изобличенного
в лихоимстве, обернулось позором, а другому стяжало
славу как человеку, пострадавшему за прекраснейший
подвиг — избавление отечества от злодеев.
Поэтому о бегстве Демосфена никто не сожалел, а из
расположения к Цицерону даже сенат облачился
в траур и отказался рассматривать какие-либо вопросы
до тех пор, пока Цицерону не будет разрешено
вернуться обратно. Зато само изгнание Цицерон провел
в бездействии, праздно сидя в Македонии, тогда
как Демосфен свое изгнание ознаменовал выдающимися
деяниями. Сражаясь, как уже было сказано, за
дело эллинов, он объезжал города, прогонял македонских
послов и проявил себя в этом намного лучшим
гражданином, чем при тех же обстоятельствах Фемистокл
и Алкивиад. Но и вернувшись в отечество, он
продолжал прежнюю деятельность и до конца сражался
против Антипатра и македонян. А Цицерона
Лелий упрекал в сенате за то, что он сидит
молча, в то время как Цезарь, еще безбородый мальчишка,
противозаконно добивается консулата. Порицал
его в письмах и Брут, обвиняя в том, что он
взрастил еще худшую тиранию, чем ниспровергнутая
им, Брутом
ЫУ(У). И НАКОНЕЦ, о смерти обоих. Нельзя не
пожалеть Цицерона, вспоминая, как его, старика,
обезумевшего от страха, рабы таскали в носилках из
одного места в другое, как, пытаясь избежать смерти,
он прятался от убийц, настигших его чуть раньше
назначенного природою срока, и все-таки был зарезан.
Что же касается Демосфена, то, хотя он и проявил
некоторую слабость, прибегнув к убежищу, восхищения
достойно и то, что он бережно хранил при себе
яд, и то, как воспользовался им: раз уж сам бог не
позаботился о его неприкосновенности, спасение себе
он нашел у другого, более величественного алтаря,
ускользнув от наемных копейщиков и торжествуя над
жестокостью Антипатра.
ПРИМЕЧАНИЯ ко второму тому.
ЛИСАНДР И СУЛЛА
ЛИСАНДР
Дата рождения Лисандра неизвестна, умер в 395 г. до н. э.
Стр. 7. Сокровищница акантийцев — всякий значительный
греческий город воздвигал в Дельфах, у храма Аполлона, сокровищницу,
где хранились приношения отдельных граждан и всего
города. Акант — город на полуострове Халкидика (на северо-востоке
Греции).
Брасид — один из самых выдающихся спартанских полководцев
времен Пелопоннесской войны, вынудивший Акант, принадлежавший
к Афинскому морскому союзу, перейти на сторону
Спарты, после поражения аргивяне боролись со спартанцами изза
пограничного города Тиреи (середина VI в. до н. э.).
Стр. 8. Бакхиады — знатный коринфский род, около 200 лет
правивший Коринфом, а в середине VII в. д
...Закладка в соц.сетях
