Жанр: История
Избранные Жизнеописания 1-2.
...ах
у соотечественников, но почетно и умереть на руках у
матерей и жен, доблестно пав за Спарту. А Хилонида,
вдали от остальных, приготовила для себя петлю,
чтобы не попасть снова в руки Клеонима, если город
будет взят.
XXVIII. САМ Пирр со своими гоплитами ударил на
спартанцев, которые оборонялись, выставив щиты, и
пытался преодолеть ров, непроходимый потому, что
рыхлая почва на краю его осыпалась под ногами воинов,
не давая им твердо ступить. Сын Пирра Птолемей
с двумя тысячами галатов и отборными воинами
из хаонов двинулся вдоль рва, стараясь прорваться
через ряд колесниц, но они были врыты так глубоко
и расставлены так часто, что не только загородили
дорогу воинам Птолемея, но и самим лакедемонянам
мешали обороняться. Когда же галаты вырвали колеса
из земли и стащили колесницы в реку, юноша Акротат,
заметив опасность, с тремя сотнями воинов бегом
пересек город, обошел Птолемея, скрывшись от
,.,..„.... 501
него за склонами холмов, и, напав с тыла, заставил
врагов повернуться и разделить свои силы. Солдаты
Птолемея толкали друг друга, падали в ров и меж
колесниц и, наконец, были отброшены, понеся большой
урон. На подвиг Акротата смотрело множество
стариков и женщин, и когда, залитый кровью, гордый
победой и всеми восхваляемый, он возвращался через
город, он казался спартанкам еще прекраснее, и они
завидовали любви Хилониды. А некоторые старики,
следуя за ним, кричали:
Ступай, Акротат, взойди на
ложе Хилониды, чтобы подарить Спарте достойных
потомков!
Вокруг самого Пирра завязалось ожесточенное
сражение, в котором доблестно бились многие
воины, но упорнее всех сопротивлялся и больше всего
врагов убил Фнллий, когда же он почувствовал, что
слабеет от множества ран, то уступил место стоявшему
с ним рядом воину и умер за строем своих, чтобы
и мертвым не попасть в руки врага.
XXIX. НОЧЬ прервала битву. Во сне Пирр увидел,
будто он мечет молнии в Лакедемон и вся страна охвачена
огнем, он же радуется этому. От радости проснувшись,
он приказал военачальникам держать войско
наготове, а приближенным рассказал о своем сновидении,
полагая, что оно знаменует взятие города.
Все были удивлены и согласились с Пирром, только
Лисимаху сон царя не понравился: он высказывал
опасение, что, раз нельзя ступать на места, пораженные
молнией, значит, и этот город, как предвещает божество,
останется для Пирра недоступным. Но Пирр
ответил, что все это вздор, достойный праздной черни,
и что им следует, держа в руках оружие, только повторять
самим себе:
Знаменье лучшее всех — за Пиррово дело сражаться.
Этими словами он ободрил войска и с наступлением
дня повел их в бой. Спартанцы, обороняясь, превосходили
самих себя доблестью и самоотверженностью,
женщины помогали им, подавая стрелы, поднося
проголодавшимся еду и питье, подбирая раненых.
Македоняне собрали много хворосту и пытались
завалить им ров, засыпая при этом мертвые тела и
оружие. Лакедемоняне, собравшиеся на помощь, увидели
Пирра, который гнал коня мимо рва и колесниц,
пробиваясь в город. Оборонявшиеся подняли крик,
сбежались воины, раздались вопли женщин. Пирр уже
помчался вперед и налетел на стоявших перед ним
врагов, когда его конь, раненный в брюхо критской
стрелой, в предсмертных мучениях сбросил седока на
скользкий склон. Наступавшие вместе с Пирром воины
пришли в замешательство, подбежавшие спартанцы
стрелами заставили их отойти. Вслед за тем Пирр
повсюду прекратил сражение в надежде на то, что лакедемоняне,
почти все раненые и многих потерявшие
убитыми, хоть немного ослабели. Но счастливая судьба
города то ли испытывала мужей, то ли желала показать,
как велика ее власть даже в безвыходном положении,
и на помощь лакедемонянам, уже терявшим
всякую надежду, явился из Коринфа полководец Антигона
фокеец Аминий со своими наемниками. Не успели
спартанцы принять его, как с Крита вернулся
царь Арей, ведя за собой двухтысячное войско. Женщины
немедля разошлись по домам, ибо им больше
не нужно было заботиться о ратных делах, отпущены
были и те, кто, несмотря на преклонный возраст,
по необходимости взялся за оружие. Прибывшие воины
приготовились к сражению. (XXX). Пирром овладело
честолюбивое желание захватить город именно
после того, как туда пришло подкрепление, однако,
не добившись ничего и получив отпор, он отступил
и стал опустошать страну, собираясь перезимовать
в ней.
Но того, чему суждено свершиться, нельзя избежать.
В Аргосе шли распри между Аристеем и Аристиппом.
И так как Аристипп считался другом Антигона,
то Аристей поспешил призвать в Аргос Пирра.
Пирр, всегда легко переходивший от одной надежды к
другой, всякий успех считал лишь началом дела, а
каждую неудачу стремился возместить новыми подвигами;
поэтому ни победа, ни поражение не приносили
мира и покоя ни ему, ни его противникам. Немедленно
двинулся он на Аргос. Арей же, устроив множество
засад и заняв труднопроходимые места на его
пути, отрезал от войска шедших в хвосте галатов и
молоссов. Один гадатель, рассмотрев внутренности
жертвенных животных, счел знамения неблагоприятными
и предсказал Пирру, что ему суждено потерять
одного из близких. Но среди шума и суеты Пирр совсем
позабыл о предсказании и велел своему сыну
Птолемею, взяв телохранителей, идти на помощь хвостовому
отряду, а сам двинулся вперед, чтобы поскорее
вывести войско из теснин. Вокруг Птолемея завязалась
ожесточенная битва, отборные лакедемонские
воины во главе с Эвалком врукопашную бились со
стоявшими впереди царского сына македонянами, и
тут критянин из Аптеры по имени Оресс, человек воинственный
и проворный, сбоку подбежал к отважно
сражавшемуся юноше, ударил его копьем и поверг
наземь. После его гибели те, кто был рядом с ним,
обратились в бегство, лакедемоняне, преследуя их, забыли
обо всем и вырвались на равнину, оставив своих
гоплитов позади. И тут на них повернул молосскую
конницу Пирр, уже услышавший о смерти сына и потрясенный
горем. Он первым ворвался в ряды спартанцев,
стремясь убийством насытить жажду мести, и
хотя в бою он всегда казался страшным и непобедимым,
но на этот раз своей дерзостью и силой затмил
все, что бывало в прежних битвах. Когда он направил
своего коня на Эвалка, тот, уклонившись в сторону,
мечом разрубил поводья Пирра и чуть было не отсек
руку, державшую их. Пирр в то же мгновенье ударом
копья поразил Эвалка и, спрыгнув с седла, в пешем
бою уложил рядом с Эвалком весь его отборный
отряд. К таким бессмысленным потерям привело
Спарту уже после конца войны чрезмерное честолюбие
ее правителей.
XXXI. СЛОВНО БЫ почтив убитого сына такой жертвой
и в гневе на врагов изливши большую часть своей
скорби, Пирр справил пышные поминальные игры и
пошел дальше на Аргос. Узнав, что Антигон уже занял
высоты над равниной, он стал лагерем близ Навплии.
На следующий день он послал к Антигону весткика,
называя царя погубителем и приглашая сойти
на равнину, чтобы сразиться за власть. Тот отвечал,
что на войне для него важнее удобный момент, чем
сила оружия, и что если Пирру не терпится умереть,
то для него открыто множество путей к смерти. Между
тем и к Пирру, и к Антигону прибыли из Аргоса
послы с просьбой отойти от города и предоставить аргосцам
возможность, не подчиняясь ни одному из них,
504
сохранять дружбу с обоими. Антигон согласился и отдал
аргосцам в заложники сына, а Пирр, также согласившись
отступить, ничем не подтвердил своих обещаний
и тем внушил горожанам большие подозрения.
В это время Пирру явилось страшное знамение:
в жертву приносили быков, их головы, уже отделенные
от тел, на глазах у всех высунули языки и стали слизывать
собственную кровь, а в Аргосе Аполлонида,
прорицательница Ликейского бога, выбежала, крича,
что ей привиделся город, полный убитых, и орел, который
шел в сражение, а потом исчез.
XXXII. В ГЛУБОКОЙ темноте Пирр приблизился к
стенам и обнаружил, что ворота, именуемые Проходными,
уже отперты для него Аристеем. Пока галаты
Пирра крадучись входили в город и занимали площадь,
им удалось остаться незамеченными. Но слоны
не могли пройти в ворота, пришлось снимать с их
спин башни, а потом в темноте вновь водружать их;
это задержало нападающих, и аргосцы, услышав шум,
поспешили занять Аспиду и другие укрепленные места
и отправили гонцов к Антигону. Тот, приблизившись
к городу, сам остановился, но послал на помощь
аргосцам своего сына и полководцев с большим отрядом.
Подошел и Арей с тысячей критян и легковооруженных
спартанцев. Вместе напав на галатов, они
повергли их в смятение. В это время Пирр с шумом
и криками входил в город возле Киларабиса, и галаты
в ответ тоже закричали, но в их крике не было
бодрости и уверенности,— всем показалось, что это
вопль страха и отчаяния. Тогда Пирр поспешно бросил
вперед двигавшихся во главе войска всадников,
но те лишь с большим трудом и риском для жизни
могли проехать среди каналов, которыми был изрезай
весь город. В этой ночной битве нельзя было разобраться
ни в действиях войск, ни в приказах начальников.
Разобщенные отряды блуждали по узким улицам,
во мраке, в тесноте, среди доносившихся отовсюду
криков; не было возможности руководить войсками,
все медлили и ждали утра. Когда рассвело, Пирр устрашился,
увидев Аспиду, занятую вооруженными врагами,
и заметив на площади среди множества украшений
медную статую волка и быка, готовых схватиться
друг с другом, он вспомнил давнее предсказание, что
ему суждено погибнуть там, где он увидит волка, сражающегося
с быком. Аргосцы говорят, что эта статуя
стоит у них в память очень давнего события: когда
Данай впервые вступил в эту страну, то по пути в
Аргос, близ Пирамий в Тиреатиде, он увидел волка,
сражающегося с быком. Решив, что он сам, чужестранец,
напавший на местных жителей, подобен этому
волку, Данай стал наблюдать драку. Когда волк победил,
Данай вознес мольбы Аполлону Ликейскому и,
одолев и изгнав с помощью мятежных аргосцев царствовавшего
тогда в Аргосе Геланора, захватил
власть. (XXXIII). Заметив статую и видя к тому же,
что ни одна из его надежд не сбывается, Пирр пал
духом и решил отступить; опасаясь узких ворот, он
послал своему сыну Гелену, оставшемуся со значительными
силами вне города, приказ разрушить часть
стены и помочь выходящим, если враг будет наседать
на них. Однако в спешке и суматохе гонец неясно передал
приказ, произошла ошибка, и юноша, взяв остальных
слонов и самых сильных солдат, вошел через
ворота в город на помощь отцу. Пирр в это время
уже отходил. Сражаясь на площади, где было достаточно
места и для отступления и для боя, Пирр, повернувшись
лицом к врагу, отражал его натиск. Но
его оттеснили в узкую улицу, которая вела к воротам,
и там он столкнулся со спешившими на помощь войсками.
Пирр закричал, чтобы они повернули назад,
но большинство его не услышало, а тем, кто готов
был повиноваться, преграждали путь новые отряды,
вливавшиеся в город через ворота. Кроме того, самый
большой слон, упав поперек ворот, лежал, трубя и
мешая отступающим пройти, а другой слон, из тех,
что вошли в город раньше, по кличке Никон, ища раненого
вожака, упавшего с его спины, несся навстречу
отступавшим, гоня и опрокидывая вперемешку
врагов и друзей, пока, наконец, не нашел труп и, подняв
его хоботом и подхватив обоими клыками, не повернул
назад, словно взбесившись, валя наземь и убивая
всех встречных. Сбитые в кучу и плотно прижатые
друг к другу, воины не могли ничего предпринять
поодиночке: словно единое тело, толпа ворочалась и
колыхалась из стороны в сторону. Мало кто бился с
врагами, зажатыми между воинами Пирра или наседавшими
сзади,— большей частью солдаты ранили
друг друга, ибо тот, кто обнажил меч или замахивался
копьем, не мог ни опустить руку, ни вложить клинок
в ножны: оружие разило, кого придется, и люди
гибли от руки своих же товарищей.
XXXIV. Пирр, оглядев бушевавшие вокруг бурные
волны, снял диадему, украшавшую шлем, передал ее
одному из телохранителей и, доверившись коню, напал
на врагов, следовавших за ним по пятам. Копье
пронзило ему панцирь, и он, получив рану, не смертельную
и даже не тяжелую, устремился на того, кто
нанес удар. То был аргосец, незнатный человек, сын
бедной старой женщины. Она в это время, как и остальные
аргивянки, с крыши дома глядела на битву
и, увидев, что ее сын вступил в единоборство с Пирром,
испуганная грозящей ему опасностью, сорвала с
крыши черепицу и обеими руками бросила ее в Пирра.
Черепица ударила его в голову ниже шлема и перебила
позвонки у основания шеи; у Пирра помутилось
в глазах, руки опустили поводья, и он упал возле
святилища Ликимния, почти никем не узнанный.
Некий Зопир, воевавший на стороне Антигона, и еще
два-три человека подъехали к нему и, узнав, оттащили
его в преддверие какого-то дома. Между тем Пирр
начал приходить в себя, Зопир вытащил иллирийский
меч, чтобы отсечь ему голову, но Пирр так страшно
взглянул на него, что тот, перепуганный, полный смятения
и трепета, сделал это медленно и с трудом, то
опуская дрожащие руки, то вновь принимаясь рубить,
не попадая и нанося удары возле рта и подбородка.
Между тем многие услышали о случившемся, и Алкионей,
желая убедиться, подъехал и потребовал голову.
С нею он ускакал к отцу и бросил ее перед царем,
сидевшим в кругу приближенных. Взглянув и узнав
Пирра, Антигон палочными ударами прогнал сына,
называя его варваром и нечестивцем, а потом,
прикрыв глаза плащом, заплакал, вспомнив о деде
своем Антигоне и об отце Деметрии, которые в его
собственной семье являли пример переменчивости
судьбы. Украсив голову и тело Пирра, он предал их
сожжению, а когда Алкионей встретил Гелена, жалкого,
одетого в бедный плащ, и, дружелюбно приветство507
вав его, привел к отцу, Антигон сказал:
Сейчас, мой
сын, ты поступил лучше, чем тогда; но ты сделал неправильно,
не сняв с него этой одежды, ибо больше,
чем его, она позорит нас, которых считают победителями
.
После этого он по-дружески принял Гелена и,
пристойно одев его, отправил в Эпир, а заняв лагерь
Пирра и захватив в плен все его войско, обошелся с
его друзьями кротко и благосклонно.
;. •". . .- • ГАИ МАРИЙ .
I. МЫ НЕ МОЖЕМ назвать третьего имени Гая Мария,
равно как и Квинта Сертория, захватившего Испанию,
или Луция Муммия, взявшего Коринф (Ахейским
Муммий был назван за свой подвиг, как Сципион—
Африканским, а Метелл — Македонским).
Этим убедительнее всего, как думает Посидоний, опровергается
мнение, будто собственным служит у римлян
третье имя, как, например, Камилл, Марцелл, Катон:
будь это так, человек, имеющий только два имени,
оказался бы безымянным. Но Посидоний не замечает,
что, по его собственному суждению, безымянны
все женщины, ибо ни одна не имеет первого имени,
которое, как он считает, и служит у римлян собственным.
Что касается остальных двух имен, то одно из
них — общее для всей семьи, например Помпеи, Манлии
и Корнелии (как у нас говорят: Гераклиды или
Пелопиды), другое — как бы прозвище, определяющее
нрав человека или его наружность с ее недостатками
либо данное ему за какой-нибудь подвиг: таковы имена
Макрин, Торкват, Сулла, подобно тому как у
нас — Мнемон, Грип или Каллиник. Повод к спорам
здесь дает перемена в обычае.
II. О НАРУЖНОСТИ Мария можно судить по его
мраморному изображению, которое мы видели в Равенне,
в Галлии, и наше впечатление вполне соответствует
тому, что рассказывают о мрачности и суровости
его нрава. Мужественный по природе, воинственный,
воспитанный скорее как солдат, чем как мирный
гражданин, Марий, придя к власти, не умел укрощать
свой гнев. Говорят, он так и не выучился греческой
грамоте и ни в одном серьезном деле не пользовался
греческим языком, почитая смешным обучаться наукам
у наставников, которые сами в рабстве у других.
После своего второго триумфа, устроив греческие игры
по случаю освящения какого-то храма, он пришел
в театр, но, едва присев, тотчас же удалился. Платон
часто говорил философу Ксенократу, который отличался
угрюмым характером:
Ксенократ, приноси
жертвы Харитам
. И если бы кто-нибудь так же уговорил
Мария приносить жертвы эллинским Музам и
Харитам, то его славные деяния на войне и в управлении
государством не завершились бы столь безобразно,
а гневливость, недостойное властолюбие и ненасытная
алчность не сделали бы его в старости
таким свирепым и жестоким. Все это мы сейчас
увидим из его дел.
III. РОДИТЕЛИ Мария были люди совсем не знатные,
бедные, добывавшие пропитание собственным
трудом; отец носил то же имя, что и сын, мать звали
Фульцинией. Марий поздно попал в город и узнал городскую
жизнь, а до того у себя, в Арпинской земле,
в деревне Цереаты, он жил, не ведая городской утонченности,
просто, но зато целомудренно, воспитываясь
так, как римские юноши в старину. Военную службу
он начал в Кельтиберии, где Сципион Африканский
осаждал Нуманцию. От полководца не укрылось, что
Марий превосходит прочих молодых людей мужеством
и легко переносит перемену в образе жизни, к которой
Сципион принуждал испорченных роскошью и
наслаждениями воинов. Рассказывают, что он на глазах
полководца сразил врага, с которым сошелся один
на один. Сципион заметно отличал его, а однажды,
когда на пиру зашла речь о полководцах и кто-то из
присутствующих, то ли вправду сомневаясь, то ли желая
сказать приятное Сципиону, спросил, будет ли
еще когда-нибудь у римского народа такой же, как
он, вождь и защитник, Сципион, хлопнув лежащего
рядом с ним Мария по плечу, ответил:
Будет, и, может
быть, даже он
. Оба они были так богато одарены
природой, что Марий еще в юном возрасте казался
человеком незаурядным, а Сципион, видя начало,
мог предугадать конец.
IV. ГОВОРЯТ, что Марий, воодушевленный этими
словами, словно прорицанием божества, и преисполненный
надежд, обратился к государственной деятельности
и с помощью Цецилия Метелла, дому которого
служил еще его отец, добился должности народного
трибуна. Исполняя эту должность, он внес закон
о подаче голосов, который, как ожидали, должен
был уменьшить могущество знати в судах. Его противником
выступил консул Котта, который убедил
сенат бороться против нового закона, а самого Мария
призвать к ответу. Когда это предложение было принято,
Марий явился в сенат, но не как робкий новичок,
только что вступивший на государственное поприще
и не совершивший еще ничего великого; напротив,
уже тогда выказав решительность, которая потом
проявлялась во всех его поступках, он пригрозил Котте
тюрьмой, если тот не отменит вынесенного решения.
Тогда консул, обратившись к Метеллу, спросил
его мнения, и Метелл во всем с ним согласился, но
Марий вызвал ликтора и приказал отвести в тюрьму
самого Метелла. Метелл обратился к остальным трибунам,
но те не поддержали его, и сенат, уступив,
переменил свое решение. Со славой вышел Марий к
народу, и новый закон получил утверждение в Народном
собрании. Все поняли, что Мария нельзя ни запугать,
ни усовестить и что в своем стремлении заслужить
расположение толпы он будет упорно бороться
против сената. Но вскоре это мнение переменилось,
после того, как он решительно воспротивился предложению
о раздаче хлеба гражданам и одержал верх.
Обе враждебные стороны стали одинаково уважать
его за то, что он не желает угождать ни тем, ни другим
вопреки пользе государства.
V. В СЛЕДУЮЩЕМ году Марий стал домогаться
должности эдила высшего разряда. Есть два разряда
эдилов: одни получили название по креслу с изогнутыми
ножками, в котором они сидят, исполняя свои
обязанности, другие, уступающие первым достоинством,
именуются народными. Лишь после того, как
первые уже избраны, начинают подавать голоса за
вторых. Когда Марию стало ясно, что высшей из
этих двух должностей ему не получить, он тотчас
стал домогаться другой, но и тут его постигла неудача,
потому что все считали его слишком дерзким и
высокомерным. Однако даже две неудачи за один
день,— чего никогда и ни с кем еще не случалось,—
нисколько не убавили ему самоуверенности, и спустя
немного времени он начал домогаться претуры, но и
на этот раз едва не потерпел поражение — был избран
последним из кандидатов, а после выборов
обвинен в подкупе. Больше всего подозрений внушало
то обстоятельство, что за перегородкой среди голосующих
видели одного из рабов Кассия Сабакона, а
Сабакон был самым ярым приверженцем Мария. На
суде Марий заявил, будто, истомленный зноем и жаждой,
он попросил холодной воды, и раб, принесший
ему чашу, ушел, как только он напился. После этого
цензоры изгнали его из сената: признано было, что он
заслуживает наказания либо за лжесвидетельство,
либо за невоздержность. Гай Геренний, вызванный
свидетелем против Мария, сказал, что свидетельствовать
против клиента — противно отеческим обычаям
и что закон освобождает патрона (так римляне называют
покровителя) от такой необходимости (и родители
Мария, и он сам были клиентами Геренниев).
Судьи приняли этот отказ, но Марий сам возразил
Гереннию, что с получением магистратуры он освобождается
от клиентской зависимости. Это было сказано
не совсем точно: не всякая магистратура освобождает
тех, кто ее получил, и их потомков от обязанностей
перед покровителем, но только та, которая
дает право на почетное кресло. Хотя поначалу дела
Мария в суде шли плохо и судьи были настроены
неблагоприятно, в конце концов голоса их разделились
поровну, и Марий, вопреки всем ожиданиям,
был оправдан.
VI. ИСПОЛНЯЯ должность претора, он не снискал
себе особых похвал, а по истечении срока получил по
жребию Внешнюю Испанию, которую, как сообщают,
очистил от разбойников (жители этой провинции отличались
дикими, почти звериными нравами, а разбои
считали самым почетным занятием). Выступив на
гражданском поприще, Марий не обладал ни богатством,
ни красноречием, с помощью которых люди,
пользовавшиеся в то время наибольшим почетом, вели
за собой народ. Однако граждане высоко ценили
его за постоянные труды, простой образ жизни и даже
з-а его высокомерие, а всеобщее уважение открыва511
ло ему дорогу к могуществу, так что он даже смог
вступить в выгодный брак, взяв в жены Юлию из знатного
дома Цезарей, племянник которой, Цезарь, немного
лет спустя стал самым великим из римлян и,
как сказано в его жизнеописании, часто стремился подражать
своему родственнику Марию. О самообладании
и выносливости Мария свидетельствует многое,
например, то, как он перенес хирургическую операцию.
Страдая, по-видимому, сильным расширением
вен на обоих бедрах и досадуя на то, что ноги его
обезображены, он решил позвать врача и, не дав
связать себя, подставил под нож одно бедро. Не шевельнувшись,
не застонав, не изменившись в лице,
он молча вытерпел невероятную боль от надрезоз.
Но когда врач хотел перейти ко второй ноге, Марий
не дал ему резать, сказав:
Я вижу, что исцеление
не стоит такой боли
.
VII. КОНСУЛ Цецилий Метелл, которому было поручено
командование в войне против Югурты, отправляясь
в Африку, взял с собою Мария легатом. Совершив
там немалые подвиги и со славой сражаясь во
многих битвах, Марий и не думал приумножать этим
славу Метелла или, подобно остальным, прислуживаться
к нему, но, считая, что не Метелл назначил
его легатом, а счастливая судьба в самый подходящий
момент дала ему высокие подмостки для подвигов,
старался показать всю свою доблесть и мужество.
Война несет с собой много тягостных забот, и Марий
не избегал больших трудов и не пренебрегал
малыми; он превосходил равных себе благоразумием
и предусмотрительностью во всем, что могло оказаться
полезным, а воздержностью и выносливостью не
уступал простым воинам, чем и снискал себе их расположение.
Вероятно, лучшее облегчение тягот для
человека видеть, как другой переносит те же тяготы
добровольно: тогда принуждение словно исчезает.
А для римских солдат самое приятное—• видеть, как
полководец у них на глазах ест тот же хлеб и спит
на простой подстилке или с ними вместе копает ров
и ставит частокол. Воины восхищаются больше всего
не теми вождями, что раздают почести и деньги, а
теми, кто делит с ними труды и опасности и любят
не тех, кто позволяет им бездельничать, а тех, кто по
своей воле трудится вместе с ними. Делая все это,
Марий быстро стал любимцем войска и наполнил всю
Африку, а затем и весь Рим славой своего имени, ибо
все писали из лагеря домой, что не будет ни конца,
ни предела войне с варварами, пока Гая Мария не
изберут консулом. (VIII). Все это явно раздражало
Метелла, но больше всего его огорчило дело Турпилия.
Этот Турпилий, связанный с Метеллом наследственными
узами гостеприимства, служил в то время в
его войске начальником плотников и строителей. Стоя
во главе караульного отряда в большом городе Баге,
он не притеснял местных жителей, относился к ним
мягко и дружелюбно, беспечно доверял им и потому
попал в руки врагов. Впустив в Багу Югурту, горожане
не сделали Турпилию ничего дурного, а, наоборот,
упросив царя, отпустили его целым и невредимым.
За это его обвинили в измене; Марий, присутствовавший
на суде, был очень суров к Турпилию и так
настроил против него большинство судей, что Метелл
был вынужден, вопреки своему желанию, приговорить
этого человека к смерти. Спустя некоторое время выяснилось,
что обвинение было ложным, и все горевали
с удрученным Метеллом — все, кроме Мария, который,
не стыдясь, говорил повсюду, что это дело его
рук и что так он воздвиг на Метелла демона, мстящего
за убийство друга. С тех пор они враждовали открыто,
и рассказывают, что однажды Метелл язвительно
сказал Марию:
Так, значит, ты, милейший,
собираешься покинуть нас и плыть домой домогаться
консульства? А не хочешь ли стать консулом в один
год вот с этим моим сыном?
(Сын Метелла был тогда
еще мальчишкой.)
Как бы то ни было, но когда Марий стал добиваться
разрешения уехать, Метелл долго чинил ему
препятствия и отпустил только за двадцать дней до
к
...Закладка в соц.сетях
