Жанр: История
Перст указующий 1-4.
...атральной, - как могу я
испросить у вас прощения? Я вел себя словно лавочник, и даже хуже. Я вел себя
негостеприимно, злобно, несправедливо и плебейски грубо. Приношу вам мои
смиреннейшие извинения, стоя, как вы видите, на коленях, и молю о прощении, которого
не заслуживаю.
Я был не менее ошеломлен этим его поведением, чем прежним, и не знал, как
ответить на раскаяние, которое было столь же чрезмерным, как и его ярость, час назад.
- Вы не в силах простить, - продолжал он с бурным вздохом, так как я молчал. -
Не могу вас за это винить. Итак, выбора не остается. Я обязан убить себя. Прошу,
передайте моей семье, что надпись на моей могильной плите должна гласить: "Ричард
Лоуэр, врач и негодяй".
Тут я расхохотался, настолько нелепым было его поведение, и, увидев, что я сдался,
он ухмыльнулся мне в ответ.
- Нет, правда, я чрезвычайно сожалею, - сказал он почти обычным тоном. - Не
знаю почему, но меня иногда охватывает такой гнев, что я не могу совладать с собой. А
мое разочарование из-за этих трупов было таким жгучим... Если бы вы могли вообразить
мои муки! Вы принимаете мои извинения? Вы будете пить из той же бутылки, что и я? Я
не стану ни спать, ни бриться, пока вы не примете их, а вы же не хотите быть повинным в
том, что я буду мести пол бородой?
Я покачал головой.
- Лоуэр, я вас не понимаю, - сказал я откровенно. - Как и никого из ваших
соотечественников. А потому я буду думать, что таковы нравы вашей нации, что я сам
виноват, если не понимал этого. И выпью с вами.
- Благодарение Небу, - сказал он. - Я уж думал, что по глупости лишился друга.
Вы сама доброта, если позволяете мне сохранить вашу дружбу.
- Но, прошу вас, объясните, чем я вас так рассердил?
Он помахал рукой.
- Ничем. Я неверно истолковал... и я был расстроен, что потерял Престкотта. Не
так давно у меня произошла бурная ссора из-за астрологического предсказания. Колледж
врачей свято в них верует, и один человек угрожал воспрепятствовать мне практиковать в
Лондоне, потому что я на людях выражаю презрение к астрологии и отстаиваю новое
лечение минералами. Все та же битва между новыми знаниями и мертвящей рукой
прежних. Столкновение это свежо у меня в памяти. И я не вынес, услышав, как вы,
именно вы, становитесь на их сторону. Столь высоко я вас ценю. Непростительно, я знаю.
Он обладал талантом превращать оскорбление в похвалу, против которого у меня не
было оружия. Мы, венецианцы, славимся изысканностью как нашей учтивости, так и
наших оскорблений, но границы определены весьма точно, и даже самые неясные слова
невозможно истолковать превратно. Лоуэр, и вообще англичане, обладают
непредсказуемостью почти варварской; их гений так же не знает узды, как и их манеры, и
их равно можно считать и великими, и умалишенными. Сомневаюсь, что иностранцы
когда-либо поймут их или будут искренне им доверять. Но извинение - это извинение, и
у меня редко его испрашивали столь изящно. Я пожал ему руку, мы обменялись
торжественными поклонами и выпили за здоровье друг друга, тем самым завершив ссору
по всем правилам.
- Почему вам так настоятельно и так неотложно требуется Престкотт?
- Мои мозги, Кола, мои мозги! - ответил он с громким стоном. - Я препарировал
и зарисовал столько, сколько сумел раздобыть, и мог бы скоро завершить исследование. Я
отдал ему годы, и оно принесет мне славу, когда будет завершено. А уж особенно спинной
мозг. Просто завораживает. Но я не сумею завершить, если не получу еще. А если не
завершу, то не смогу опубликовать мой труд. А мне известно, что один француз
занимается более или менее тем же самым. Я не потерплю, чтобы меня побил какой-то
юркий папист... - Он умолк, спохватившись, что снова оговорился. - Мои извинения,
сударь. Но от этого столько зависит, и сердце просто разрывается, когда наталкиваешься
на такие глупые помехи.
Он откупорил вторую бутылку, выпил из горлышка и протянул ее мне.
- Вот так. Причины моей невежливости. И должен признаться что с ними
сочетается очень неустойчивый темперамент. Я по натуре холерик.
- И это говорит человек, который отвергает старую медицину!
Он ухмыльнулся.
- Справедливо. Но я говорю метафорически.
- Вы действительно смотрите так на влияние звезд? Считаете, что это вздор?
Он пожал плечами.
- Ах, да не знаю! Правда не знаю. Наши тела - микрокосм всего сущего? Можем
ли мы определить движение одних, изучая другие? Вполне вероятно. Очень, я полагаю,
логично, но пока еще никто не предложил мне надежного безупречного метода, как это
делать. Пяленье на звезды, которым занимаются астрономы, выглядит пустопорожней
чепухой, а они высокопарно творят из нее панацеи. И с этими своими телескопами они
начнут находить их все больше и больше. О, весьма интересно! Но они впали в такой
восторг, что совсем позабыли причину своих поисков. Впрочем, мне следует оставить эту
тему, пока я не вышел из себя второй раз за этот день. Так не могли бы мы начать
сначала?
- В каком смысле?
- Расскажите мне про вашу пациентку, эту весьма странную вдову Анну Бланди. Я
буду слушать с превеликим вниманием, и какие бы замечания я ни сделал, в них не будет
неодобрения.
Я все еще опасался настолько ему довериться, а потому медлил, но Лоуэр вздохнул и
начал приготовления, чтобы вновь броситься на колени.
- Ну хорошо, хорошо, - сказал я, поднимая ладони и стараясь сдержать смех. -
Сдаюсь.
- Благодарение Небу! - сказал он. - Не сомневаюсь, что к старости меня одолеет
ревматизм. Ну а теперь, если не ошибаюсь, вы сказали, что рана не затягивается?
- Да. И очень быстро загнивает.
- Вы попробовали не бинтовать ее, а подставить воздуху?
- Да. Это ничего не изменило.
- Жар?
- Как ни странно, нет. Но, конечно, его не избежать.
- Ест?
- Ничего не ест, если только дочь не покормит ее овсянкой.
- Моча?
- Жидкая, с запахом лимона и едким вкусом.
- Хм-м... Нехорошо. Вы совершенно правы. Нехорошо.
- Она умрет. Я хочу ее спасти. Вернее, хотел. Но нахожу ее дочь нестерпимой.
Последние мои слова Лоуэр пропустил мимо ушей.
- Какие-нибудь признаки гангрены?
Я ответил, что нет, но что и ее тоже скорее всего не избежать.
- Вы думаете, она согласится передать?..
- Нет, - сказал я твердо.
- Ну а дочь? Если я предложу ей целый фунт за останки?
- Вы, если не ошибаюсь, знаете эту девушку.
Лоуэлл испустил вздох и неохотно кивнул.
- Вот что, Кола, если я завтра умру, даю вам разрешение анатомировать меня.
Понять не могу, почему это вызывает такой переполох. Ведь они же будут затем
погребены, не так ли? Какое имеет значение, насколько они разъяты, если они умерли с
соблюдением религиозного обряда? Или кто-то сомневается, что благой Господь не
способен собрать их воедино при Втором Пришествии?
Я ответил, что в Венеции положение точно такое же: почему-то людям не нравится
мысль, что их разрежут на куски, мертвы ли они или живы.
- Что вы намерены делать со старухой? - спросил он. - Ждать, пока она умрет?
Вот тогда-то меня и осенила мысль, которой я тут же решил поделиться с ним. И
такова доверчивость моей натуры, что я и мгновения не колебался.
- Дайте-ка мне опять эту бутылку, - сказал я, - и я открою вам, что сделал бы,
будь у меня такая возможность.
Он тут же вручил мне бутылку, а я коротко взвесил шаг, который собирался
совершить. Мой разум был слишком смущен. Горькое ошеломление после его обвинений
и облегчение после его извинений были так велики, что я потерял способность мыслить
здраво. Нет, я никогда бы не доверился ему, если бы его надежность и дружба выглядели
неколебимыми; но после того, как они подверглись сомнению, желание угодить ему и
доказать мою искренность взяли верх над всем остальным.
- Прошу простить неуклюжесть моего изложения, - сказал я, когда он поудобнее
прислонился к моей шаткой кровати. - Идея эта осенила меня, только когда мы
наблюдали голубку в колоколе насоса. Видите ли, она касается крови. Что, если по воле
случая крови оказывается недостаточно, чтобы доставлять питательные вещества? Что,
если потеря крови означает, что ее не хватает, чтобы избавлять сердце от избытка жара?
Не может ли в этом заключаться причина жара во всем теле? И я уже много лет
задумывался над тем, не стареет ли кровь вместе с телом? Подобно каналу со стоячей
водой, в котором все живое начинает погибать, потому что стоки засорены?
- Несомненно, если вы теряете кровь, вы умираете.
- Но почему? Не от истощения и не от переизбытка жара. Нет, сударь. Смерть
приходит с вытеканием или закупориванием духа жизни, присутствующего в крови. Сама
кровь, я убежден, служит всего лишь носителем этого духа. И старость вызывается его
дряхлением. Такова, во всяком случае, моя теория, и в ней гармонично объединяются
общепринятые истины, которые вы презираете, и знания, приобретенные через опыт,
которые вы приветствуете.
- И вот тут мы соединяем ваше теоретическое предисловие с практическими
нуждами лечения, вами проводимого, не так ли? Скажите, что вы намерены предпринять?
- Если не мудрствовать лукаво, все просто. Когда мы голодны, мы едим. Когда нам
холодно, мы приближаемся к источнику тепла. Когда наши жизненные соки не
уравновешены, мы добавляем или убавляем нужное количество, дабы восстановить
равновесие.
- Если вы верите в этот вздор.
- Да, - сказал я. - А если нет и вы верите теории четырех стихий, то
восстанавливаете равновесие в теле, усиливая слабейшую. В этом суть всякой медицины,
старой и новой, - восстановление равновесия. Ну, в этом случае изъять еще некоторое
количество крови с помощью пиявок или кровопускания значит только ухудшить ее
положение. Если ее дух жизни слабеет, ослабить его еще больше - значит только
повредить ей. Такова теория Сильвия, и я верю, что он прав. Логически, следует не
забрать у нее кровь, а...
- Добавить, - быстро сказал Лоуэр и наклонился вперед с внезапным оживлением,
когда наконец понял, к чему я клоню. Я в восторге кивнул.
- Вот-вот, - сказал я. - Вот именно! И не просто добавить, но молодую кровь,
свежую, новую и не сгустившуюся, с жизненностью юности в своей консистенции. Вдруг
это поможет заживлению раны в старом теле? Кто знает, Лоуэр, - вскричал я в
увлечении, - кровь ведь может быть эликсиром жизни. В конце-то концов, принято
считать, что здоровье стариков укрепляется, если они просто делят постель с ребенком.
Только вообразите, что может сотворить юная кровь!
Лоуэр откинулся на своем сиденье и отпил большой глоток эля, обдумывая мои
слова. Его губы шевелились, пока он вел безмолвный разговор с самим собой, перебирая в
уме все возможности.
- Вы подпали под влияние мосье Декарта, не правда ли? - спросил он затем.
- Почему вы так думаете?
- Вы составили теорию, и она подсказывает вам практическое ее применение. У вас
нет никаких свидетельств что из этого что-либо выйдет. И если мне дозволено сказать так
- ваша теория нечетка. Вы приводите доказательство по аналогии - прибегнув к ссылке
на жизненные соки, в которые не верите, - для того, чтобы заключить, что решение
лежит в восполнении недостающего. И добавляете дух жизни, существование которого
весьма предположительно.
- Хотя не опровергается даже и вами.
- Да. Это правда.
- Но вы оспариваете мою теорию?
- Нет.
- А можно ли установить, прав ли я, кроме как проверив ее на практике? Ведь это же
основа опытной философии?
- Основа мосье Декарта, - сказал он, - если я верно его понял. Составить
гипотезу, затем собрать данные и посмотреть, верна ли она. Альтернатива, предложенная
лордом Бэконом, состоит в том, чтобы собрать данные, а затем вывести объяснение,
которое охватит все, что об этом известно.
Задним числом, вспоминая эту беседу, добросовестно занесенную в тетрадь, которая
сопровождала меня во всех моих путешествиях и которую я теперь перечитал впервые за
много лет, я замечаю многое, скрытое тогда от моего понимания. Английское отвращение
к иностранцам очень быстро приводит к желанию отвергать любой шаг вперед, который
видится им следствием неверных, по их мнению, методов, что позволяет этому
высокомернейшему из народов объявлять своими любые открытия. Дескать, открытие,
основанное на хромающих предпосылках, - не открытие: все иностранцы, находящиеся
под влиянием Декарта, используют хромающие предпосылки, а посему... Hypotheses non
facto. Тут нет гипотезы: не таков ли рев труб мистера Ньютона, когда он обрушивается на
Лейбница, как на вора, поскольку идеи того совпадали с его собственными? Однако тогда
я просто полагал, что мой друг употребил этот аргумент как средство для пополнения
нашего знания.
- Мне кажется, что ваша оценка мосье Декарта не воздает ему должного, - сказал
я. - Но не важно. Скажите, какой метод избрали бы вы?
- Я бы начал с переливания крови между животными - молодыми и старыми.
Сперва одной породы, а затем разных пород. Я бы вливал воду в сосуды животных, чтобы
посмотреть, не будет ли результат тем же самым. Затем я сравнил бы все результаты,
чтобы увидеть, каковы результаты именно переливания крови. И наконец, когда убедился
бы, что могу продолжать с полной уверенностью, я бы испробовал этот метод на миссис
Бланди.
- Которая к этому времени покоилась бы в могиле уже год, если не больше.
Лоуэр ухмыльнулся.
- Ваш безошибочный глаз заметил слабость этого метода.
- Позвольте, я выражусь иначе. Вы мне поможете?
- Естественно, я был бы в восторге. Я просто обсуждал сопутствующие вопросы. А
какой метод изберете вы?
- Не знаю, - сказал я - Мне было пришло в голову, что подошел бы бык.
Могучий вол, знаете ли. Но логика заставляет отказаться от этого. Как вам известно, кровь
имеет склонность сворачиваться. И потому необходимо переливать ее от одного существа
другому без проволочек. А вола в комнату не приведешь. Кроме того, такая кровь несет
животный дух, а мне претит мысль о том, чтобы ввести человеку животность вола. Это
было бы оскорблением Бога, который поставил нас выше животных.
- Так вашу собственную?
- Нет. Я ведь должен буду вести опыт.
- Ну, тут никаких затруднении нет. Мы легко найдем кого-нибудь. Лучше всего, -
продолжал он, - подошла бы дочь. Она согласится ради матери. И я уверен, мы сумеем
внушить ей необходимость хранить молчание.
Я совершенно забыл про дочь. Лоуэр заметил, как вытянулось мое лицо, и
осведомился о причине.
- Когда я в последний раз приходил в их дом, она вела себя с такой нестерпимой
дерзостью, что я поклялся больше не переступать их порога.
- Гордость, сударь, гордость!
- Быть может. Но вы должны понять, что я не могу уступить. Она должна молить
меня на коленях, прежде чем я возьму свои слова назад.
- Оставим это на время. Предположим, вы могли бы провести этот опыт - только
предположим, - сколько крови вам потребовалось бы?
Я покачал головой.
- Пятнадцать унций? Или двадцать? Столько крови человек может потерять без
дурных последствий. Возможно, что и побольше на более поздней стадии. Мне пришло в
голову, что кровь должна покидать одно тело и вливаться в другое в одних и тех же
местах - вена в вену, артерия в артерию. Я бы рекомендовал взрезать яремную вену, но
только слишком трудно потом остановить ток из нее Я не хочу спасти мать, а дочери дать
истечь кровью. Так что, пожалуй, какой-нибудь крупный сосуд в руке. Сделать перевязку,
чтобы он вздулся. Это-то просто. Меня смущает само переливание.
Лоуэр встал и прошелся по комнате, роясь в карманах.
- Вы слышали про впрыскивания? - спросил он затем.
Я покачал головой.
- А! - сказал он. - Замечательная идея, над которой мы как раз работали.
- Мы?
- Я, доктор Уоллис и мой друг Рен. В некоторых отношениях она схожа с вашей
идеей. Видите ли, мы берем острый инструмент и втыкаем его в сосуд, а потом
впрыскиваем жидкости прямо в кровь, минуя желудок.
Я наморщил лоб.
- Поразительно! И что происходит?
Он помолчал.
- Результаты мы получали разные, - признался он затем. - В первый раз все
вышло великолепно. Мы впрыснули одну восьмую чашки красного вина прямо в собаку.
Недостаточно, чтобы она хотя бы слегка опьянела, если бы вылакала столько. Но
благодаря такому методу она была пьянее пьяного. - Он ухмыльнулся своим
воспоминаниям. - Мы еле с ней справились. Спрыгнула со стола, забегала по комнате, а
потом наткнулась на посудный буфет и повалилась на спину. Мы еле справлялись со
смехом. Даже Бойль не сдержал улыбки. Но важно то, что небольшое количество
впрыснутого вина оказывает заметно большее воздействие, чем то же количество,
попавшее в желудок. И в следующий раз мы взяли старого облезлого пса и впрыснули
соль аммония.
- И?..
- Он сдох, причем сильно мучаясь. Когда мы его вскрыли, коррозия сердца
оказалась очень значительной. В следующий раз мы попробовали впрыснуть молоко,
чтобы посмотреть, не обойдем ли мы таким образом потребность в еде. Но, к сожалению,
оно в сосудах свернулось.
- И эта тоже сдохла?
Он кивнул:
Наверное, мы впрыснули слишком много. В следующий раз сократим дозу.
- Я был бы в восхищении, если бы вы дозволили мне присутствовать.
- С большим удовольствием. Но я хотел сказать, что мы могли бы использовать для
вашего переливания тот же метод. Вы не хотите, чтобы кровь соприкоснулась с воздухом,
иначе она может свернуться. Возьмите голубиное перо, которое легко истончить и
заострить, проколите дырочку в кончике и введите его в вену Сары. Присоедините его к
длинной серебряной трубочке узкого диаметра, а другое перо вставьте в вену матери.
Погодите, пока из трубочки не потечет кровь, а тогда пережмите ток крови в вене матери
над разрезом. Присоедините другой конец трубочки и считайте. Боюсь, мы можем только
догадываться о количестве вытекающей крови. Но если дать ей несколько секунд стекать
в чашку, мы получим представление о скорости, с какой она вытекает.
Я восторженно закивал.
- Великолепно, - сказал я. - Я думал испробовать кровососные банки. Но этот
метод много аккуратнее.
Он ухмыльнулся и протянул мне руку.
- Клянусь Богом, мистер Кола, я рад, что вы здесь. Вы мне по сердцу, поистине так.
Ну а пока кто из нас посетит Грова ради бедняги Престкотта?
Глава седьмая
Я всегда признавал, что остаюсь в долгу у Лоуэра за способ переливания крови. Без
его находчивости операцию эту вряд ли удалось бы провести. Однако истина в том, что
сама идея и ее обоснование принадлежали мне, и позднее я поставил опыт. До того
времени мысли Лоуэра сосредотачивались только на задаче введения в кровь иных
жидкостей и медикаментов, а о возможности или значимости переливания самой крови он
никогда не задумывался.
Однако речь об этом пойдет ближе к концу моего повествования, мне же надлежит
излагать мою историю в ее последовательности. И в ту минуту моей главной заботой было
предложить мои услуги для посещения доктора Грова, о чем просил Престкотт, так как
мне все еще казалось, что чем больше знакомых я приобрету в этом обществе, тем будет
лучше для меня. Разумеется, доктор Гров вряд ли мог оказаться особенно полезным, и
Лоуэр сказал мне, что сердечно рад моему предложению, ибо оно избавляет его от
встречи с человеком, которого он находит нестерпимо докучным. Заклятый и
многоречивый враг новых знаний, он не далее как полмесяца назад произнес в колледже
Сент-Мэри Винчестерской язвительную проповедь, объявляя познание через опыт
богопротивным, крамольным и греховным как в целях, так и в их достижении.
- И многие в городе разделяют его мнение? - спросил я.
- Силы Небесные! Конечно. Врачи, которые опасаются за свои прерогативы,
священнослужители, напуганные потерей своего влияния, а также орды невежд, не
терпящих ничего нового. Мы стоим на зыбкой почве. Вот почему нам следует быть как
можно осторожнее с вдовой Бланди.
Я кивнул. То же, что и в Италии, сказал я ему.
- В таком случае вы подготовлены к встрече с Гровом, - ответил он с ухмылкой.
- Побеседуйте с ним. Но держите ухо востро. Он не глуп, хотя заблуждается и,
откровенно говоря, очень скучен.
Колледж Сент-Мэри Винчестерской в Оксфорде, в просторечии именуемый Новым
колледжем, занимает большое ветшающее здание, расположенное в восточной части
города у самых стен и двориков для игры в мяч. Он очень богат, но слывет приютом
ретроградства. Когда я добрался туда, он показался мне совсем безлюдным, и ничто не
указывало, где может находиться предмет моих поисков. А потому я осведомился о нем у
единственного человека, который мне встретился, и он сообщил мне, что доктор Гров уже
несколько дней как недомогает и никого не принимает. Я объяснил, что ни в коем случае
не потревожил бы его при обычных обстоятельствах, однако мне совершенно необходимо
его увидеть. А потому этот человек, низкорослый, смуглый и щуплый, назвавший себя с
чопорным поклоном Томасом Кеном, проводил меня к требуемой лестнице.
Толстая дубовая дверь комнаты доктора Грова - англичане не скупятся для дверей
на превосходную древесину - была плотно закрыта, и, постучав, я не ожидал отклика.
Однако услышал легкий шорох и постучал еще раз. Мне показалось, что я слышу голос,
но не мог разобрать слов, однако было логично предположить, что меня приглашают
войти.
- Убирайся, - сказал тот же голос, когда я вошел. - Или ты глухой?
- Прошу у вас прощения, сударь, - ответил я и умолк от удивления. Человек, к
которому я пришел, был тем самым, который несколько дней назад у меня на глазах
отказал в помощи Саре Бланди. Я неуверенно смотрел на него, а он ответил мне взглядом,
несомненно, также вспомнив, что видел меня раньше.
- Как я уже сказал, - продолжал я, вновь обретя самообладание, - я прошу у вас
прощения. Но я не расслышал.
- В таком случае разрешите мне повторить в третий раз. Я сказал, чтобы вы
убирались. Я болен.
Он, видимо, достиг преклонного возраста пятидесяти лет, но вполне возможно, что и
более. Его широкие плечи уже несли печать согбенности, которую рано или поздно
Всемогущий накладывает на плечи даже самых крепких из его созданий, напоминая им о
подчинении Его законам. Но a re decedo*. [Здесь: вернемся к теме (лат.).]
- Я весьма сожалею о вашем недомогании, - сказал я, твердо сохраняя мою
позицию в дверях. - Я не ошибусь, если предположу, что в нем повинен ваш глаз?
Прийти к такому выводу мог бы кто угодно, ибо правый глаз доктора был багров и
слезился, раздраженный постоянным нетерпеливым протиранием. И он вызвал мой
интерес, никак не связанный с причиной моего пребывания тут.
- Разумеется, мой глаз, - ответил он коротко. - Он причиняет мне адские муки.
Я сделал шаг-другой в комнату, так, чтобы видеть яснее и надежнее утвердиться в
его присутствии.
- Сильнейшее раздражение, сударь, вызывающее слипание и воспаление. Уповаю,
вас лечат умело. Хотя, думаю, что это не очень серьезно.
- Не очень? - вскричал он изумленно. - Не очень серьезно? Я в агонии, а у меня
много работы. Вы врач? Мне врач не нужен. Я получаю наилучшее лечение, какое только
возможно.
Я представился.
- Натурально, я не решаюсь противоречить врачу, сударь, но мне так не кажется. Я
даже отсюда вижу сгущение бурой гнилостности вокруг века, которая требует
медикамента.
- Так это же и есть медикамент, идиот, - сказал он. - Я сам смешивал
ингредиенты.
- И какие это ингредиенты?
- Высушенный собачий кал, - ответил он.
- Что-что?
- Рецепт мне дал мой врач. Бейт. Врач короля, знаете ли, и человек из почтенной
семьи. Самое верное средство, проверенное веками. И породистой собаки к тому же. Она
принадлежит коменданту замка.
- Собачий кал?
- Да. Высушиваешь на солнце, толчешь в порошок и вдуваешь в глаз. Вернейшее
средство от всех глазных болезней.
По моему мнению, в этом и было объяснение, почему его глаза доставляли ему такие
страдания. Разумеется, бесчисленные старинные средства употребляются и теперь, а
некоторые, без сомнения, не менее действенны, чем те, что прописывают врачи, - хотя
последнее отнюдь не обязательно похвала. Я не сомневаюсь, что минеральные
медикаменты, столь приветствуемые Лоуэром, со временем изгонят такие панацеи. Я
представлял себе, какого рода болтовня сопровождала такое предписание. Естественное
притяжение подобного к подобному - истолченный кал устанавливает родство с
ядовитостью и высасывает ее. Или нет - это уж как получится.
- Не мне сомневаться, сударь, но вы совершенно уверены, что он помогает? -
спросил я.
- Из вопроса следует, что вы как раз сомневаетесь.
- Нет, - сказал я осторожно, - В некоторых случаях он, возможно, исцеляет, не
мне судить. Давно ваш глаз вас беспокоит?
- Дней десять.
- А как давно вы лечите его подобным образом?
- Около недели.
- И за это время вашему глазу стало лучше или хуже?
- Лучше ему не стало, - признал он. - Но ведь без лечения ему могло стать еще
хуже.
- А благодаря другому лечению ему могло бы стать лучше, - сказал я. - И если
бы я применил другое лечение и вашему глазу стало бы лучше, это показало бы...
- Это показало бы, что первое мое лечение наконец подействовало и что ваше
никакого значения не имело.
- Вы хотите, чтобы ваш глаз был излечен как можно скорее. Если вы применяете
лечение и на протяжении достаточного срока оно не приносит облегчения, то можно
сделать вывод, что на протяжении этого срока лечение не подействовало. А
подействовало бы оно на следующей неделе, через неделю или через три года - значения
не имеет.
Доктор Гров открыл рот, чтобы опровергнуть мой ход рассуждений, но тут боль
пронзила его глаз, и он вновь начал свирепо его тереть.
Тут я усмотрел счастливый случай заслужить его расположение, а может быть, и
гонорар, который пополнил бы мой тощающий кошелек. А потому я попросил теплой
воды и принялся вымывать из глаза гнусное снадобье, полагая, что это может обернуться
чудотворным исцелением. К тому времени когда я завершил промывание, его измученный
глаз открылся, и, хотя доктор Гров все еще испытывал неприятное жжение там, он
изъявил радость, ибо ему уже значительно полегчало, и - что было еще приятнее - он
объяснил это только действием отвара, которым я воспользовался.
- А теперь дальнейшее, - твердо
...Закладка в соц.сетях
