Жанр: История
Пейзаж, нарисованный чаем
...л из вагона и нырнул
в бесконечную тишину, которая постепенно нарастала с каждой верстой,
отдалявшей его от Москвы. Он ступал по снегу, глубокому, как тишина, и
смотрел на домики, подвешенные за трубы на своих дымах, приколоченных к
невидимому небу, точно колокола на колокольне. Сипло скулил привязанный пес.
Он топтался на ветке дерева, словно птица, потому что короткая цепь не
позволяла ему сделать себе логово в снегу.
Разин огляделся вокруг. Идти было некуда, делать нечего. Все было
занесено снегом, а в то время в России гостиниц не было даже и в Москве, а
здесь и подавно. Здесь через пять минут от человека остаются только зябнущие
уши. Он заметил у какой-то двери прислоненную к ней лопату и, ни о чем не
думая, просто чтобы согреться, стал разгребать снег.
Становилось все морознее, так что и губы страшно было облизнуть, но
поскольку, как уже было сказано, Федор Алексеевич был силен, а системы в
работе ему было не занимать, дело продвигалось как нельзя лучше. Он не
только разгреб полутораметровые сугробы, проделав дорожку к дому, от
которого начал, но и принялся теперь под прямым углом к ней очищать проезжую
часть. Это занятие привело его к заключению, что вечность и бесконечность
несимметричны друг другу, и он забавлялся, пытаясь проверить сию мысль
математическим путем. По
дороге он смел наносы с какой-то витрины и заметил едва заметное
объявление. Дыша в стекло, он прочитал:
ФОТОГРАФИРОВАНИЕ ДУШИ В ТРЕХ ИЗМЕРЕНИЯХ. РЕНТГЕНОСКОПИЯ СНОВ.
Заказы принимаются за семь дней. Проводится генеральная репетиция.
Пользуются спросом сны. всех форматов, как цветные, так и черно-белые.
Особый гонорар выплачивается за успешно снятые воспоминания, пригодные для
воспроизведения. Звукозаписи детских снов будут приобретаться по особо
льготным ценам и распространяться среди коллекционеров.
Разин заволновался. Он почувствовал, будто невидимая рука стерла у него
с лица брови, усы и уши, и уже взялся было за ручку двери, но тут заметил
под невероятным объявлением приписку карандашом:
Мастерская по меньшей мере закрыта.
Разин улыбнулся с облегчением, но от этого мороз ворвался в горло, и
ему пришлось срочно продолжить работу. К полудню он добрался до центральной
площади, и тут его заметили.
Жители городка сразу сообразили, что перед ними — лучший чистильщик
снега с тех пор, как снег начал выпадать в этих краях, и отвели его
прямехонько в городскую команду по поддержанию чистоты на улицах. "Взялся
неведомо откуда какой-то неизвестный, — сказали они, — но с лопатой
обращаться умеет". Ему дали чай, сахар и чайную ложечку, правда Дырявую и с
ручкой, вывернутой так, точно кто-то обладающий огромной силой попытался
выжать из этой несчастной ложки слезу, чай или каплю масла.
Разин пригрелся у печки и немало изумился, хлебнувши чая. Это был
знаменитый белый чай, тот самый, что в царской России продавался по десяти
рублей серебром за фунт". Если этим чаем поили собак, они становились такими
свирепыми, что всех и каждого раздирали в клочья.
Но не успел он расспросить, откуда у них здесь такой чай, как снова
оказался перед сугробом, на этот раз в черневшей на белом снегу группе
городских чистильщиков. Он прислушался к тишине, с которой отныне было
покончено, и с еще большим усердием накинулся на снег, ибо работа сулила ему
и ночлег вместе с прочими дворниками.
Так началась его новая жизнь. Он стирал носки снегом, пил чай из
снежной воды и чистил снег, а в конце зимы был провозглашен лучшим дворником
в своей смене. Просыпаясь, Разин видел отпечаток своего уха на служившем ему
вместо изголовья полотенце, промокшем от слюны и слез, а проснувшись,
начинал вновь и вновь, как бешеный, чистить снег. На следующую зиму о нем
уже писали местные газеты, а через два года в центральной "Правде" появилась
статья о его трудовых подвигах. Профессор стал лучшим снегочистильщиком в
области и одним из лучших в стране. Иногда по ночам ему снились то
двенадцать кораблей под именами двенадцати апостолов, то распятие и
балдахин, влекомые тринадцатью всадниками, которые пытались на скаку догнать
четырнадцатого. Когда же этот четырнадцатый оказался в тени распятия, они
остановились.
— Кто ты? — спросили его, не слезая с коней, ученики Иисуса Христа,
собравшись вокруг распятия.
— Я — четырнадцатый ученик, — ответил им неизвестный из-под
балдахина — и Разин проснулся.
"Имеется в виду водка, которую иносказательно называли "белым чаем".
(Примеч. пер.)
Все лицо у него было обсыпано какими-то песчинками. Он стер их ладонью
и заключил, что это были высохшие слезы из его снов. Во сне он плакал о
своем сыне, которого никогда не видел, хотя знал, что он у него есть.
Очевидно, его сны и слезы опаздывали, они все еще приходили из его прежней
жизни. Потом он встал и хотел взяться за лопату.
Но в то утро лопату ему не дали. Его попросили задержаться в бараке.
Лучшего дворника области хотел видеть некий молодой человек. Кончики его
усов, как и краешки его бровей, скрывались под шарфом, которым была обмотана
его голова. Взгляд его упал, как облачко пыли, на лицо Федора Алексеевича,
молодой человек стащил варежку с одной руки, и в ней появилась зажженная
папироса. Он запихнул ее в рот, достал большой кусок сала и ножик,
заточенный в расчете на левшу. Левой рукой он ловко отрезал ломоть, протянул
его Федору Алексеевичу и сразу перешел к сути дела. Слава лучшего
снегочистильщика, сопутствующая Алексею Федоровичу (под этим именем Разин
объявился по своему новому местопребыванию, и так его здесь звали), ко
многому обязывает всех, в том числе и самого Алексея Федоровича. Поэтому он
должен вступить в коммунистическую партию. Причем незамедлительно. Это имело
бы весьма положительный отклик также и за пределами области, так сказать в
широком аспекте...
Услышав это предложение, Разин похолодел. Мозг его заработал с бешеной
скоростью, но, услышав кашель ветра в окошке, он прекратил свои размышления
и произнес:
— Дорогой товарищ, я ведь неграмотный. Разве можно таких принимать в
партию?
— Ничего, Алексей Федорович, ничего. Таких, как вы, у нас много. Наша
Наталья Филипповна Скаргина показывает им буковки, ведет, значит, ликбез,
вот мы вас туда и определим, к прочим неграмотным. Как научишься грамоте,
начнешь и на собрания приходить, а до тех пор, примерно с месяц, мы тебя
беспокоить не будем.
Федор Алексеевич направился к Наталье Филипповне. В красиво срубленном
деревянном доме в прихожей стояла куча лопат и двадцать четыре пары валенок.
Он тоже разулся и вошел в комнату с чрезвычайно низким потолком,
заставленную партами. За ними сидели двадцать четыре посетителя ликбеза,
ведомого Натальей Филипповной. От их мокрой одежды шел пар, они покусывали
вставочки своих ручек и выводили под диктовку Скаргиной букву "и": "Ведем
тонкую косую линию, а затем прямую с нажимом..." В углу подпрыгивала
топившаяся печка-буржуйка, проливая воду из кипевшего железного чайника.
Наталья Филипповна восседала за столом. Увидев новичка, который спиной
обтирал потолок, она радостно обратилась к нему со следующим приветствием:
— Нагинай, нагинай головку-то! Так и нужно, когда с учительшей
здороваешься! Затем и потолок пониже сделан, чтобы вас прижимать, чтоб вы
тут не форсили!
Она усадила Федора Алексеевича за парту и дала ему стакан чаю, причем
выяснилось, что Наталья Филипповна Скаргина не сидела, а стояла за своим
столом, ибо она была такого росточка, что когда учительша сидела, можно было
подумать, что она стоит. Затем Наталья Филипповна повернулась к доске,
достала из уха кусочек мела и перешла к уроку арифметики.
— Один прибавить один, — писала и громко складывала вслух Наталья
Филипповна, — или один плюс один будет два! И в понедельник, и во вторник
— всегда. И вчера было два, и будет во веки веков два и только два.
В комнате было жарко, печь начала скакать, точно с цепи сорвалась, и
все громко повторяли вслух "Один плюс один будет два".
Федор Алексеевич и сам взял карандаш, чтобы переписать написанное на
доске. Но не выдержал. Он вдруг осознал, что с тех пор, как взялся за лопату
и начал чистить снег, он перестал потеть, и все, что не испарилось за это
время, должно было из него куда-то выйти. Итак, впервые за последнее время
он не выдержал. Он решительно встал, ударившись головой о потолок, вышел к
доске и, к изумлению всех присутствующих, прежним своим уверенным голосом
обратился к онемевшей Наталье Филипповне:
— Да ведь это, дорогая Наталья Филипповна, математика XIX века.
Позвольте вам заметить! Сегодняшняя, современная математика придерживается
совсем иных концепций. Ей известно, что один плюс один отнюдь не всегда
будет два. Дайте-ка мне на минутку мел, и я вам это докажу.
И Федор Алексеевич начал со своей врожденной быстротой писать на доске
цифры. Уравнение выстраивалось за уравнением, в аудитории стояла мертвая
тишина, профессор впервые за последние несколько лет занялся своим делом;
правда, поневоле согнувшись, он не мог как следует видеть то, что писал, мел
как-то странно скрипел, и неожиданно, совершенно против ожиданий Федора
Алексеевича, результат вдруг получился опять 1+1=2.
— Минуточку! — воскликнул Федор Алексеевич. — Тут что-то не так!
Секунду, секунду, сейчас мы увидим, где вкралась погрешность!
Однако в голове у него вертелась какая-то бессмыслица: "Все проигранные
карточные партии составляют одно целое". Из-за этого он не мог считать.
Мысли гремели в нем, и грохот мыслей заглушал все остальное. Но беспримерный
опыт выручил профессора. Он понял, где найдет ошибку, и рука его, постукивая
мелком, полетела по рядам написанных Цифр, с которых уже начала осыпаться
белая пыль.
В ту же минуту весь класс, все двадцать четыре дворника, все, кроме
учительницы Натальи Филипповны Скаргиной, стали громко подсказывать ему
решение:
— Постоянная Планка! Постоянная Планка!
Corporatiae illustrae
"А В С
ENGINEERING & PHARMACEUTICALS" (Californiae)
FUNDATORI ILLUSTRISSIMO DOTINO
ARCHITECTAE ATHANASIO RAZIN
obdecimum vitae
lustrum hie tomus a sodalibus amicisque in observandi signum dedicatur
ОСНОВАТЕЛЮ ИЗВЕСТНОГО ПРЕДПРИЯТИЯ
"А В С
ENGINEERING & PHARMACEUTICALS" (Калифорния)
достойнейшему Господину АРХИТЕКТОРУ АФАНАСИЮ РАЗИНУ
к юбилею его жизни
сей ПАМЯТНЫЙ АЛЬБОМ в знак дружбы и уважения посвящается.
1 по вертикали
СОСТАВИТЕЛИ ЭТОГО АЛЬБОМА
Подготавливая сей Памятный Альбом, посвященный нашему другу, школьному
товарищу и благодетелю, архитектору Афанасию Федоровичу Разину (он же Атанас
Свилар), — начал он с того, что писал свое имя языком на спине красивейшей
женщины нашего поколения, ныне же вписал сие имя золотыми буквами в звездные
книги деяний нашего столетия, ибо стал он великим основателем новой
математики, человеком, чья ночь стоит десяти дней, — редколлегия,
разумеется, помнила о том, что абсолютной истины о его жизни и трудах мы
никогда не узнаем. Ибо, как говаривал сам Разин, истина не выносит перемены
континентов, а точность наших уравнений вечно грешит опозданиями. Греческое
"нет" вовсе не идентично по значению еврейскому "нет".
Следует сразу оговориться, что здесь мы не будем касаться
профессиональной стороны деятельности нашего Афанасия Федоровича Разина,
архитектора и основателя "АВС Engineering & Pharmaceuticals — California".
Достаточно упомянуть, что его сны быстрее снов других людей, что скорость их
больше лошадиной и что его телефоны ржут, как целая конюшня жеребцов,
сообщающих свои сны. Интересующихся этой стороной жизни архитектора Разина
мы отсылаем к источникам куда более компетентным и полным, чем такие
альбомы, как наш, хотя альбомы сии и составляются от всей души в честь тех,
кому, как говорится, целый джаз-банд может играть с той минуты, как подобная
особа начнет умываться поутру. Достаточно сведений о делах его и его треста
можно почерпнуть из монографии "АВС Engineering & Pharmaceuticals (Ohio,
1981) и часового документального фильма "Colours in the World Without"
("Цвет с точки зрения черно-белой техники"), снятого в 1980 году в
Калифорнии.
Когда и каким образом архитектор Разин сколотил состояние, которого
хватило бы на несколько поколений, — никому, кроме него самого, не
известно. А здесь, среди его школьных товарищей, ходит только легенда о том,
как в первую свою заграничную поездку он купил стул. Обыкновенный стул из
деревянных и металлических частей. Это был садовый стульчик, в каком-то не
то венском, не то швейцарском парке, — один из тех, что берут напрокат за
две марки в час любители посидеть в холодке в тени каштанов. Итак, он
приобрел один из этих стульев, привязанный цепью к дереву, но приобрел не на
день и не на два, а навсегда. Затем он купил в книжном магазине,
расположенном то ли на парижском бульваре Сен-Жермен, то ли где-то в Цюрихе,
— магазине, куда он любил время от времени захаживать и болтать с
букинистом, листая книги, — итак, он попросил продать ему один из стульев,
стоявших там для удобства посетителей. Он сразу успокоил книгопродавца,
сказавши, что в его отсутствие на стул может садиться кто угодно, но на
случай своих посещений он хочет иметь в магазине свой собственный стул. И он
его получил.
Потом он приобрел плетеный соломенный стул в кафе отеля "Грабен" в
Вене, и тут его одолела настоящая страсть к всевозможным сиденьям. По ночам
он нервно скреб подбородок, а днем покупал сиденья где попало — он платил
за откидные стулья в кинотеатрах Парижа, купил целый диванчик в поезде
Стокгольм — Мюнхен, он оплачивал вытесанные из камня скамейки на кладбищах
от Campo santo di Geneva до Мехико. В Лондоне он купил два кресла во втором
ряду оперы "Ковент-Гарден", а также две скамьи в лондонском соборе Святого
Павла. Приобрел месье Разин и обшитую бархатом скамеечку в Лувре, постоянное
место в самолете, совершающем рейсы между Парижем и Нью-Йорком, складной
полотняный стульчик на палубе парохода, курсирующего между Александрией и
Хайфой. И наконец, в довершение всего архитектором Разиным было приобретено
за баснословную сумму место в итальянском парламенте, но отнюдь не для того,
чтобы на нем сидеть или, боже упаси, голосовать. Он купил это место ради
того, чтобы в печатный каталог сидений, кресел, стульев и скамеек,
находящихся во владении г-на архитектора Разина на широчайших просторах от
бирманских храмов до собора Святого Петра в Риме, было внесено и это
парламентское кресло.
К каждому из купленных сидений, на которые он скорее всего так никогда
и не присел, велел он прикрепить табличку со своим именем и фамилией. Каким
образом благоприобретенные сиденья, стулья и скамейки привели Разина к
богатству и почету — об этом легенда умалчивает. Легенда говорит только,
что работал он столь упорно, что во время обеда, покуда он обдумывал свои
будущие планы, очки у него не раз падали с носа в баранью похлебку со
шпинатом. Итак, об этом нам не известном Разине и о его делах здесь речи не
будет.
Здесь, в вышеупомянутом Альбоме, центром внимания будет происхождение,
жизнь и характер Разина ~- человека, который различал сны средиземноморского
типа от снов типа китайского; как мы уже сказали, архитектора, который
однажды заявил, что разница между сербским и хорватским языками состоит в
том, что один и тот же язык в сербском варианте Ретуширован в дорическом
стиле, а хорватский — в Духе разноцветной готики, и, наконец, но не в
последнюю очередь, речь пойдет о человеке, который владел шестью различными
приемами игры в кости.
Мы коснемся и судьбы его родителей: отца, известного московского
математика, человека, убежденного в том, что XX век никогда не кончится, и
матери Анны, урожденной Николич, в замужестве Разиной, во втором браке
Свилар; она-то и внушила сыну мысль, что жизнь не может быть лекарством от
смерти, хотя смерть — безусловно лекарство от жизни. Эхо ее дивного голоса
разносилось по трем континентам, а ее ресницы, словно пеплом присыпанные,
невозможно было забыть. Усмешка ее, прокалывавшая щеки, сопровождала
архитектора Разина на первых порах, когда счастье еще улыбалось ему из-за
закрытой двери.
Ибо, уже добившись успеха и положения в обществе, архитектор Разин
продолжал ощущать нечто похожее на сопротивление материала, инерцию судьбы
или перегрев времени. Он сам рассказывает, как в первые дни по прибытии в
большой мир дверные звонки отказывались звонить под его пальцами, рубашки же
на нем перестали пачкаться, но зато ужасно мялись; он был так силен, что мог
разорвать ремень, напрягши живот, но зато ему казалось, что птицы блеют, как
козы, а чернила упорно засыхали в перьях, когда надо было подписать
очередной договор с обозначенной в нем баснословной суммой. Тогда-то он и
понял, что человек стареет не постепенно, в соответствии с ходом часовых
стрелок, но порой за три дня может состариться больше, чем за год. Все
окружавшее его вело себя по-прежнему: трубки его попрежнему не тянули; небо
летело над ним, испещренное птицами, как спинка форели пятнами; кровать под
ним опрокидывалась на бок, как утлый челн, убаюкивая его; по-прежнему, как
все несчастливые люди, он поздравлял друзей с Новым годом в конце
предшествующего, чтобы хоть к ним удача спиной не повернулась, как к нему; а
между тем храмовый собор его деяний был уже возведен — высокий, прекрасный,
пуп земли и ключ к ней, могучий вепрь, у которого на спине колышутся травы;
Афанасий Разин уже выигрывал гонку, а время вокруг него продолжало стоять,
как порой останавливается в тумане даже время императоров. Любили его только
Витача и деньги.
Но любили так сильно, как никого другого, с тех пор, как был распят
Иисус Христос.
А затем, полегоньку, вслед за госпожой Витачей и за деньгами, все
остальное тоже потянулось к нему и осталось при нем, включая многочисленных
друзей и коллег по профессии, чьи воспоминания толпятся на этих страницах,
подобно детям Легенды, ибо Легенда, как мы уже говорили, остается
недосягаемой.
Далее, как полагается, особое внимание будет уделено тем редким, к
сожалению, страницам, которые соизволил написать о себе сам юбиляр, друг наш
Афанасий Разин. Эти страницы исписаны пальцами, скрюченными так, точно
архитектор собирался крестить бумагу, а не писать на ней, и входят они
обычно в знаменитые его записные книжки, прославленные прекрасными
рисунками, которые он делал на обложках. В эти свои любимые записные книжки
большого формата он годами вносил заметки, важные не для его дел, но
исключительно для его частной жизни, начиная с кроссвордов, вырезанных из
всех газет Европы и Америки, и кончая архитектурными проектами, о которых
речь пойдет впереди.
Сиих записок самого Афанасия Федоровича сохранилось не так уж много, но
все сохранившееся внесено в наш Альбом. Во-первых, его дневник, относящийся
к поре встреч нашего героя в белградской опере с юной Витачей Милут, которой
потом суждено было стать госпожой Разиной. В те времена она цедила слова,
делая между ними значительные промежутки; говоря, то и дело останавливалась,
точно брови выщипывала волосок за волоском. Во-вторых, сюда вошли
таинственные тексты о трех сестрах — Ольге, Азре и Цецилии. Сии тексты
переписаны рукою Разина, но с первых же строк заметно, что сочинял их не он.
Они записаны, правда, якобы со слов самого Афанасия Федоровича неизвестным
лицом в те поры, когда Разин был уже директором "АВС Engineering &
Pharmaceuticals". Хотя это лжесвидетельство, с нашей точки зрения, крайне
недостоверно, мы предлагаем его вниманию читателя по двум причинам, из
которых каждая сама по себе достаточна, чтобы оправдать его появление.
Во-первых, все три рассказа о сестрах внесены самим Разиным в его записную
книжку. Во-вторых, за недостатком данных о том, каким же образом
осуществился головокружительный взлет карьеры нашего героя, тексты о трех
сестрах удачно заполняют образовавшуюся пустоту.
Итак, кое-кто еще помнит, как наш Афанасий когда-то хлебал простецкий
суп с тертым сыром, как он писал свои "вирши, прочитанные на подножке
трамвая, перед тем как соскочить на площади Теразие". Таким людям просто
невозможно представить себе происшедшую с ним метаморфозу. Посетитель
предвоенных белградских киношек, где к фильму, исполненному по преимуществу
в желтом колере, подавался телячий шашлычок на маленьком железном вертеле и
пиво с яйцами, окрашенными луковой кожурой, стал обладателем двух процентов
мирового дохода от применения ядерной энергии в мирных целях.
Эту загадку могли бы частично прояснить семейные фотографии Разина и
Витачи Милут. Однако иллюстративный материал, уже собранный нами и
подготовленный к публикации в Альбоме, был изъят по настоянию самого
Афанасия Федоровича. Зато редакторам Альбома были любезнейше предоставлены
канцелярией г-на Разина некоторые другие документы из семейного архива, а
также копии трех писем, посланных неизвестным шпионом некоего неопознанного
дона Донино Азередо своему патрону. Эти письма относятся непосредственно к
жизни г-на Разина с г-жой
Витачей. Включены в Альбом и упоминавшиеся ранее мемуары госпожи
Свилар, матери нашего друга и благодетеля, написанные по заказу какого-то
журналиста. Неизвестно, однако, были они когда-либо опубликованы или нет.
Здесь нелишне будет заметить, что, оказавшись в начале своего пути в
Вене, не такой уж молодой архитектор Разин прежде всего совершил три
поступка. Во-первых, он отбросил и забыл свою прежнюю фамилию Свилар, под
которой получил диплом в Белграде и женился в первый раз. Во-вторых, поменял
местами день и ночь и впервые в жизни стал работать днем, отказавшись от
прежней своей привычки работать по ночам. И в-третьих, поставил перед собой
цель: полюбить все, что он до сих пор не любил! Тем самым он перешел, как он
сам утверждает, на сторону своих врагов, и дела его сразу пошли на лад.
В первые же дни своих странствий г-н Разин нанес визит другому видному
лицу из числа наших соплеменников, оказавшихся в Вене. Представляется, что
именно эта встреча стала источником его деловых удач. Архитектор Обрен
Опсеница был известен под именем "господина, которому снятся запахи".
Квартира его располагалась поблизости от Бургтеатра, у ног его, точно живой
зверь, покоилась рысья шкура, превращенная в мех для раздувания огня. У
Обрена Опсеницы были волосы цвета стекла, на концах загибающиеся, словно
удочки, а лицо лишено выражения, как коровья лепешка. При этом он был
известен как человек настолько ловкий, что может языком поменять местами
косточки двух вишен, оказавшихся у него во рту. Он ел ножом, пренебрегая
вилкой, и завязывал галстук двойным узлом. Разина он принял чрезвычайно
любезно.
Оба они улыбнулись, причем у Опсеницы закрылись сразу оба глаза, и
уселись. Хозяин дома имел привычку оставлять где попало в своих комнатах
рюмки из цветного стекла и горного хрусталя, часто недопитые, и вечно
облизывал ногти на руках. Он начал с того, что готов предоставить своему
гостю наличные средства для осуществления архитектурных замыслов, которые
Свилар (теперь уже Разин) выдвигал еще в молодости на их общей родине, но
которые там не удалось осуществить, хотя оба они к этому стремились...
— Я к тебе за деньгами пришел, а не за добрыми пожеланиями, --
ответствовал ему Разин, — что же касается твоего предложения, то лучшие
известные мне образцы строительного искусства — это один сортир во Франции,
одна тюрьма в Испании и одно кладбище в Италии. Стоит ли после этого быть
архитектором?
И тут Афанасий Разин что-то шепнул Обрену Опсенице. Последний облизнул
ногти, легонько ударил своей тростью по кончику разинского ботинка и дал
деньги. Из этой-то неожиданно возобновленной дружбы, из имевшейся
наличности, из их сотрудничества и вырос постепенно величественный
калифорнийский трест архитектора Разина "АВС Engineering & Pharmaceuticals".
5 по вертикали
ЛЮБОВНАЯ ИСТОРИЯ
Как сейчас помню: совсем молодым, когда я еще не носил фамилию Разин,
которую ношу сейчас, и сам не знал, кто я такой, когда я жил бедно и ветер
свистел в моих карманах, случилось мне однажды оказаться на вечеринке у
знакомых. Я подпирал стенку в углу, стесняясь и своей одежды, и своего
возраста, когда ко мне подошла хозяйка дома и усадила
на один из тех старинных диванов, что умеют на своих шести ножках
полегоньку передвигаться по комнате. Я сразу почувствовал себя словно в
седле. Сидевшая рядом со мной девушка не мигая смотрела на меня, и ее
взгляд, вначале горячий, встретившись с моим, постепенно становился
холодным. Когда он совсем остыл, девушка сказала, что хочет поведать мне
одну историю, приключившуюся с ней и с ее сестрой. И поведала.
— Осенью тысяча девятьсот сорок девятого года мы с сестрой собирались
в оперу. Те, чья молодость пришлась на это время, помнили тогдашний обычай в
антракте выходить без пальто на площадь перед театром, а потом возвращаться
в теплый зал досматривать спектакль. Так тогда любили делать, и капельдине
...Закладка в соц.сетях
