Жанр: История
Пейзаж, нарисованный чаем
...ьором Разиным. Он достаточно
хорошо его характеризует. Один его недавний знакомый после нескольких
месяцев деловых отношений с ним заявил:
— Странно, он совсем не следит за тем, что происходит в его профессии,
не знает, что делается в мире бизнеса, он словно хорошо замешенное тесто,
которое так и не поднимается, с ним невозможно говорить о деньгах или о
химии. Он образован, но как будто поверхностно, словно не прочитал ни
строчки...
А я промолчал, потому что знаю: сеньор Разин с мудрецами мудр по мере
необходимости, с глупцами — глуп, с образованными не менее образован, а с
неучами и невеждами он тоже неуч и невежда.
С таким человеком непросто, и Вы это хорошо знаете. У него быстрый ум,
а работает он при малейшей возможности медленно, будто в тяжелом похмелье.
Никогда не нужно упускать из виду нечто противоположное очевидному. Поэтому
необходимо иметь в виду, что он, возможно, разгадал нашу игру, понял, что
сеньора Витача обманула его, но не как женщина мужчину, а весьма
своеобразно, заговорив и запев на языке, ни одного слова из которого она не
понимает. В данном случае его ревность к Кнопфу всего лишь маска, скрывающая
другую, более страшную ревность.
Так или иначе, наши сведения, полученные за последнее время, говорят о
том, что архитектор Разин прекратил оплату счетов своей супруги, которая,
как Вам известно, совершенно непрактична в быту и никогда не располагала
собственными средствами. Разин вернулся в Калифорнию, а сеньора Витача
здесь, в Милане, обрела постоянного спутника. Специально нанятого. Нашел ли
его сам сеньор Разин или кто другой, кому надо — знают, а меня это не
интересует. Потому что об этом не спрашивают. Однако выбор сделан хороший.
Он явился из тьмы, преисполненной музыки и безмолвия, поэтому музыка в нем
клокочет, но не вырывается наружу. Было это так.
Как-то вечером, перед премьерой Пуччини в "Ла Скала", с сеньорой
Витачей произошел странный, даже вдвойне странный казус. Она направлялась на
спектакль в оперу — это совсем близко от отеля. Прямо на улице с ней
случился обморок с временной потерей зрения. У нее заболела правая нога, но
не там, где она оступилась, а на соседней улице. Боль двигалась метрах в
двухстах впереди нее, обогнула что-то, наверное газетный киоск, и свернула
за угол. Потом боль остановилась, вероятно перед витриной или объявлением на
стене. Сеньора Витача отчетливо почувствовала, что боль приближается к ней и
уже идет по той же улице, и тут обморок с временной потерей зрения кончился,
и боль соединилась с ней, вступив в правую ступню. В этот самый момент
сеньора Витача услышала голос. В толпе людей она различила его, очень
знакомый голос, будто завороженная она пошла за ним. Голос что-то
рассказывал, чуть заикаясь, глубоким альтом, и она не сразу поняла,
принадлежит он мужчине или женщине. Стремительно удаляясь, голос говорил на
ее прежде родном языке, на сербском, на котором она больше не говорила и не
пела, но который все еще прилично помнила. Это был тот самый глухой и
неровный голос, которым она говорила ласковые слова своим детям и убаюкивала
их в те времена, когда не была еще госпожой Разин, той, которая впала во
грех, а потом взяла на душу смерть своих детей. Она окликнула этот голос:
— Петка, Пятница, Амалия, Витача! — но из толпы никто не отозвался. И
тогда она побежала за этим голосом, в противоположную сторону от "Ла Скала",
умиравшего в своем бархате и позолоте, побежала, навсегда оставляя мир
аплодисментов, когда-то градом обрушивавшихся на улицы Вены, бросая свой
чудный голос, первое сопрано Италии, ради этого хриплого, надтреснутого
альта, подобного звуку треснувшего бокала, способного держать один только
лед.
Птицы, желая подняться ввысь, ловят теплые струи воздуха и легко и
быстро воспаряют в небо, под облака. Так и Витача легко и быстро вознеслась
на теплых струях горя и жгучей тоски в поднебесье оперных театров. Птицы,
желая спуститься, ловят холодную струю воздуха и быстро снижаются до земли.
Такая струя несла теперь Витачу вниз. Она еще шла за чьими-то шагами и
голосом, но в толпе трудно было не потерять этот голос. Слышалось только,
как впереди по улице кто-то в темноте твердо шагает в ночь. И вдруг шаги
пропали.
Ноги отказались служить Витаче, и в отель она вернулась на машине.
Стоял октябрь, по темному небу плыли облака, и было заметно, что ничего-то
они не помнят. Сухая листва шуршала по тротуару, словно жесть. У ворот
времени ожидала огромная страна Будущего.
О стихии мы судим по-разному, исходя из своих предрасположенностей. Я и
мне подобные верим, что есть искривление времени. Человек, ориентированный
вправо, не должен предсказывать будущее — он просто видит и читает за
поворотом наших дней. Потому что будущее (а с ним и смерть) видно уже из
настоящего, так же как прошлое и наше рождение. Из прошлого человек видит
очень мало. День, бывший три года назад, кажется нам столь же неясным, как и
день завтрашний, и отсюда можно сделать вывод, что искривление времени
относится и к прошлому. Насколько эта кривизна открывает нам будущее,
настолько она скрывает от нас прошлое. Так это мы понимаем.
Но Вы, дон Азередо, учите нас, посвященных, совсем иному. Вы говорите:
будущее и прошлое выдумали сами люди. Они не существовали от века. Или еще,
учите Вы: у каждого человека три будущих, а не одно. Подобно тому как
существуют Сера, Ртуть и Соль. Сейчас мы, смертные, находимся на таком витке
развития, что открыли и пользуемся только одним из трех своих будущих. Но со
временем, может быть, мы научимся различать и использовать и другое будущее,
которое пока остается без употребления, скрытое от нас. Между тем нашим
третьим будущим, которое придумаем не мы, но Вы, дон Азередо, мы никогда не
научимся пользоваться...
В связи с этим Вы пишете, дон Азередо, что Витача Разин может не
поддаться этой общей судьбе, что, может быть, она на пути к открытию этого
второго будущего, еще непознанного и не открытого для всех нас, и я делаю
все, чтобы понять, в какое из своих будущих (о третьем, естественно, нет и
речи) может войти Витача Милут. И сообщу, не пытается ли сеньора Разин
преодолеть границу своего одногоединственного будущего. Однако, полагаю, Вы
все-таки лучше оцените это, чем я. Вот что я узнал.
Была почти полночь, на небе поблескивали ледяные звезды, Витача лежала
в гостиничном номере, утомленная неудачной погоней за неровным голосом. И
тут до нее донеслось из соседней комнаты пение. Есть в жизни каждого
человека такие всесильные песни, которые сначала слышатся во сне, затем
надолго, почти навсегда, забываются, и только потом, к концу жизни, их
слышат наяву как приговор — казнь или помилование. Это была такая мелодия.
Та самая песня, которую несколько десятилетий назад Витача Милут пела
девчонкой, бросая свои гребни в таз с водой, а потом позабыла. Песня,
которую она вспоминала десятилетиями и которую, на свою беду, вспомнила
теперь. Это была "Последняя голубая среда", и пел ее тот самый хрипловатый,
надтреснутый голос, за которым она бежала тогда вечером.
В номере сеньоры Витачи находилось флорентийское зеркало. Узорчатое
снаружи, с обратной стороны заклеенное картиной. Витача подбежала к зеркалу,
не без труда передвинула его, так что стала видна изображенная на картине
молодая наездница, сидящая верхом на гнедом жеребце в белых чулках. За
зеркалом же оказалась дверь. Витача без раздумья влетела в соседний номер.
Там возле балконной двери стоял кудрявый человек. Взлохмаченные его волосы
блестели, точно их окунули в смолу. У него был маленький, будто динаром
прорезанный рот и перстень на большом пальце. Он грыз ногти и что-то
напевал. Когда она вошла, он обернулся, брови и усы его словно бы
раздвинулись при виде ее.
— Ты знаешь, кто ты? Ты знаешь, кто? — шептала Витача, не понимая,
что спрашивает, да и он не понимал ее итальянского. Весьма учтиво спросил,
не побеспокоил ли, и пояснил, что вот уже два дня живет по соседству.
Говорил он по-сербски, и это означало, что он ее знает. Он спросил, почему
сегодня вечером она сорвала спектакль в опере.
— Небо высоко, земля тяжела, — задумчиво ответила Витача. --
Представьте, что вы — река и течете только ночью. И по ночам жаждущие
приходят к вам напиться. И если у водопоя промычали хотя бы два-три вола,
разве это не повод считать волами всех пришедших? Короче, хватит с меня
косоротых слащавых теноров, стремящихся проглотить собственное ухо.
Здесь Витача и незнакомец расхохотались. Это был первый смех Витачи вне
сцены. Первый за десять лет. Потом они стали встречаться. Их видели на общем
балконе (он соединял их комнаты), где они играли осенней листвой в карты,
как это делают влюбленные. Только продолжалось это недолго.
История завершается где-то в Тоскане, возле колодца в саду. Осенью.
После того вечера, когда она сорвала спектакль в "Ла Скала", Витача
перестала выступать. Мы, согласно Вашим указаниям, дон Азередо, постарались,
чтобы ее контракты с оперными театрами были расторгнуты, и сеньора Витача
покатилась в пропасть. Таким образом, она завершила свой путь, подобно
Амалии Ризнич, урожденной Нако, которая подавала голос из овальных часиков
госпожи Иоланты. Богатый муж бросил ее на произвол судьбы, предоставив ей
умирать в нищете на улицах Триеста. И все из-за того, что застал ее с
кудрявым молодым человеком, носившим перстень на большом пальце и по имени
Александр Пушкин.
Кудрявый любовник госпожи Разин сделал свое дело с точностью хорошо
заведенного часового механизма. Он сам описывает дальнейшие события в
магнитофонной записи, сделанной нами до прихода полиции. Посылаем Вам
кассету и записанное на ней заявление как в оригинале, так и в переводе на
итальянский. Дон Азередо поймет, что молодой человек пользовался эзоповым
языком или, точнее говоря, вместо фактов наговорил на пленку такое, что в
суде не сможет быть сочтено достойным обвинения.
"Наше тело несет на горбу свою душу как громадный камень или мрачную
галактику, — повествовал его женский голос. — Душа или галактика не
ограничивается местом, где ты находишься, — она простирается туда, куда
достает твой взор, куда достигает твоя мысль, — будь то дали небесные или
подземелье. Твое тело не может оказаться на месте другого, но мрачная
галактика твоей души, как огромная бесформенная башня или Млечный Путь,
способна сойтись с другой такой же мрачной галактикой, другим Млечным Путем,
который тащит на горбу, как свою душу, чужое тело. В точке их
соприкосновения происходит взаимное умаление, или же оплодотворение, причем
гораздо раньше, чем придут в соприкосновение тела. Здесь твоя душа
открывает, или теряет, или сохраняет некие веши... Однако то же самое
происходит и при столкновении орбит не только двух душ, но и твоей души с
твоим телом. Тогда начинается история с двумя заголовками".
РАССКАЗ О ДУШЕ И ТЕЛЕ
В то утро, когда мы не знали, куда податься, а нас уже выкинули на
улицу, мы нанялись сторожить сад. Поселились мы в маленькой лачужке из веток
и камня и провели в ней несколько дней, питаясь консервами и распугивая птиц
колотушкой. Когда еда кончилась, я подумал, что госпожа Пятница пойдет и
соберет яблоки. Она этого между тем не сделала, и целый день мы просидели
голодные. А наутро она спросила:
— Не можешь ли ты сходить в сад и принести яблок? У меня в животе от
голода бурчит.
Я несколько удивился и сказал, что не могу. По велению свыше я должен
был изображать слепого.
— Посмотри на меня, — сказал я, — неужели ты ничего не замечаешь в
моих глазах? Неужели не видишь, что в них — мрак, и он естество каждого
глаза, его суть и его мир? Неужели ты не видишь, что дневной свет — это
лишь болезнь глаз, искажение того, другого света, который не может
состариться, света, который можно увидеть, только если долго-долго смотреть
на собственный пуп. Одним словом, — закончил я, — для этого света я
совершенно слеп и не могу пойти за яблоками.
— Теперь я понимаю, — ответила госпожа Пятница.
— Что ты понимаешь?
— Понимаю, почему он нанял нас сторожить сад.
— Почему?
— Потому что ты слепой, а я такая, какая есть, и мы не можем красть
яблоки, а можем их лишь сторожить.
— А ты разве не можешь сходить и набрать яблок? — спросил я
удивленно. — Ты-то хорошо видишь.
— Не думаешь ли ты, — ответила на это госпожа Пятница, — что я из-за
любви пошла сторожить с тобой яблоки? Я попросту не могу и шага ступить
одна. Все пропало! Как ты не видишь — так я не могу ходить.
— Знаешь что, — сказал я ей тогда, а от голода и у меня уже коченели
уши, — садись на меня верхом, смотри за двоих и собирай.
Так мы въехали в сад и набрали яблок. Мы кормились ими до тех пор, пока
хозяин не поймал нас и не выгнал. Тут мы действительно подошли к самой
черте. Мы остановились на перекрестке дорог, и мне захотелось в последний
раз побыть с госпожой Пятницей. Но только чтобы этот последний раз длился
как можно дольше. Я придумал:
— Оседлай меня еще разок!
И я понес ее, углубившись в нее, а она смотрела назад на пройденную
дорогу. Так мы опять любили друг друга. Наконец я сказал ей:
— Мы больше не нужны друг другу. Даже в любовной близости ты смотришь
туда, куда я не могу идти, разве что двигаясь задом наперед. А я смотрю
туда, куда ты не можешь смотреть, разве что сидя задом наперед... Душа моя,
держащая тело мое в себе, я утомился. Отпусти его, пусть оно выйдет из тебя
и заживет на воле, а ты поищи другое тело, чтобы оно тебя носило.
Так мы расстались, как расстаются все другие, после того как завершится
РАССКАЗ О ДУШЕ И ТЕЛЕ.
Больше молодой человек ничего не хотел говорить без своего адвоката.
Однако я еще поднажал. Я сказал ему:
— Душа человека — маленький дом, и комната души обставлена мебелью.
Мебель эта — наше настоящее. Если бы это самое настоящее холили и лелеяли,
если бы уделяли ему столько внимания, сколько прошлому и будущему (а это
стены души), то, может, настоящее и могло бы развиться, может, разрослось,
расцвело бы пышным цветом и поднялось бы за счет стен прошлого и будущего,
возвращаясь к своему первозданному порядку и становясь мерой, которые мы
давно урезали, пестуя свое прошлое и будущее за счет отторженного сегодня,
которое хиреет все больше :и больше. Если ты не образумишься, я найду способ
оторвать от твоего и без того ущербного настоящего еще кусочек...
Припертый к стене, он с глазу на глаз рассказал мне следующее.
По приглашению нанимателя он приехал из Нью-Орлеана через Лион. Сад, в
котором произошло событие, принадлежал сеньору Разину, и госпоже Разин об
этом было известно. В саду есть колодец, хотя в нем больше грязи, чем воды.
Именно в связи с этим колодцем молодому человеку было дано специальное
поручение.
"Мне было ведено, — рассказывает он, — поступить следующим образом.
Ежевечерне в полнолуние, сказано было мне, сеньора Витача ворожит. Глядит в
блюдо с водой или в какой-нибудь колодец и смотрит, кто является ей в воде.
От лика, который ей является, зависит, по ее мнению, ее будущее, судьба
любимых ей людей. В первое же полнолуние ты пойдешь вместе с ней и
посмотришь, чей лик она вызовет из воды. Если мужчина, — приказали мне, --
стало быть, если мужчина, убей ее и брось тело в колодец. Если в воде
женский лик, пусть вдет куда глаза глядят...
В первую же ночь полнолуния пошел я с сеньорой Разин к колодцу. Она
сказала, что хочет остудить фрукты. Когда она вытащила ведро, я смотрел, ибо
я слеп только в своем деле. Витача не обращала на меня внимания и
наклонилась над ведром, ожидая, когда в нем соберется свет луны. Она ждала,
а звезды падали, словно листья. В это время она говорила:
— Пусть Воскресенье венчается с Понедельником, Вторник — со Средой,
Четверг — с женской Пятницей, а мужская Пятница с Субботой. Оставь году
двенадцать мужских Пятниц и не смей оскоромиться, не пускайся в путь, на
войну и в постель с женой. А женские Пятницы да останутся прежними, пусть
первая Пятница после каждого полнолуния останется для меня женской. Это
молодая Параскева Пятница, святая, покровительница лошадей; Параскева пусть
защищает бесплодных;
и таких оставь двенадцать в году. И да останется Четверг вдовцом (на
мужской неделе он Пятницами идет), а Суббота — вдовой, когда святые Пятницы
будут в женских неделях. И пусть не борются мужские дни с женскими днями
недели за превосходство, да будет мир им и явившемуся...
И тут я увидел, что в ведре появляется лик. Хорошо всмотрелся, мужской
или женский, и сделал точно так, как было ведено".
Прошу Вас, дон Азередо, после того как прочитаете это письмо,
прослушайте кассету. Вы услышите то, чего не напишешь на бумаге. В отличие
от наших голосов голос молодого человека с кудрявыми волосами — глубокий,
надтреснутый альт, который заикается и не имеет эха.
Хотя Вы все это, наверное, уже знаете.
По вертикали 1
СОСТАВИТЕЛИ ЭТОГО АЛЬБОМА
Когда был завершен и собран воедино этот Памятный Альбом, посвященный
архитектору Афанасию Разину, или Свилару, мы почувствовали себя словно
собаки, у которых от частого поглаживания по голове искривились уши. Нужно
было отпечатать шестьсот экземпляров подарочного издания, из которых первые
сто будут переданы в распоряжение фирмы "АВС Engineering & Pharmaceuticals"
из Калифорнии, следующие сто, по желанию самого Афанасия Федоровича Разина,
положены в склеп его матери на кладбище в Белграде, а остальные — пущены в
продажу.
Но сначала надо было получить согласие самого юбиляра. Поэтому рукопись
вместе с семейными фотографиями, приложенными к Альбому, была отправлена
архитектору Разину. Он получил ее и долго не отвечал. На то у него были
причины. Дела и заботы. Я готов биться об заклад, что мы этой книгой
поставили его в неловкое положение, и потому не удивлялся, что он не
отвечает. Однако нужно было работать, и я позвонил ему по телефону. Он был
любезен, говорил, не вынимая изо рта трубки. Он сказал:
— Я далек от мысли, что могу по достоинству оценить вашу книгу. Хочу в
связи с ней сказать вам две вещи. Мне кажется, один рассказ, или как вы это
называете, сбежал, пока я читал его. Как-то потерялся. Второе, я не мог
смотреть снимки. Мне постоянно казалось, что появится более удобный момент
для этого. Только после того, как прочитал книгу (если я вообще ее прочитал
с учетом пропавшей истории), я стал разглядывать фотографии, но вместо того,
чтобы рассматривать их, пустился в этот разговор с вами. Беда в том, что мне
уже сейчас кажется, что из вашей книги исчезла не одна история. Множество. И
число их изо дня в день растет. Вы знаете, к чему это ведет. Из вашей книги
исчезло больше рассказов, чем в ней осталось, а поскольку рассказы
продолжают исчезать и теперь из вашей книги, как в черную дыру, как в
звездную яму их утекло куда больше, чем вы написали. Поэтому прервем этот
разговор. Он теперь уже
не касается ни вас, ни меня, а кого-то третьего, ибо как знать, чьи
рассказы сейчас исчезают из вашей книги. — И он положил трубку.
Когда затем мы встретились, Альбом уже находился в печати — он же
этому никогда не противился, — и все-таки я спросил его, что он думает о
книге. Он был не тот, каким бывал прежде, когда, расплачиваясь в ресторане,
проводил монетой по усам (чтобы денежки водились), был умиротворен',
ежедневно — по утрам, привычно, словно парикмахер — сбривал бороду, брови
и волосы; Витача исчезла из его жизни, и доходили слухи, что он все больше
отходит от дел под натиском чего-то такого, что сильнее его, и свои
неизмеримые богатства, земельные владения и заводы, биржевые акции и дома
превращает в наличные.
— Больше всего мне понравился рассказ о четырнадцатом апостоле, --
сказал он мне.
— О четырнадцатом апостоле? Да такого рассказа в нашем Альбоме нет.
— Нет, говоришь? Ну вот видишь, здесь я с тобой не согласен.
— Клянусь бородой, нет!
— Знаешь, — сказал он, словно не услышав меня, — нет такой фразы в
книге, которая раньше или позже не стала бы истиной. Мне часто кажется, что
в иностранном языке или в спектакле я узнаю слова из нашего сербского языка.
В японском театре Ноо мне вполне отчетливо слышится звучание сербского
народного стиха или даже пения, которое порой звучит как русское церковное.
Я убежден, что и в произведениях Шекспира может оказаться очень красивая
история на нашем языке (сам Шекспир по-сербски ни бе ни ме, хотя некоторые
его герои говорили на этом языке), если хорошенько вслушаться, если уловить
подлинное звучание и смысл фраз, вырванных из глав одной книги, может
получиться такой роман, что с ума сойти можно... Следовательно, из книги не
только постоянно исчезают рассказы, но в ней постоянно появляются новые и
новые повести. Это зависит от чтения, а не от написания, дело глаза — не
пера. Так мы возвращаемся к тем рассказам — незваным гостям, о которых ты
упоминаешь в этой книге. Чему же ты теперь удивляешься? Неужели не веришь в
их присутствие?
Я смотрел на него, наголо обритого, со вчерашними слезинками на глазах,
которые никак не могут пролиться, и решительно возразил:
— Не верю.
— Не веришь? — переспросил он. — А это что? И он протянул мне листок
бумаги, где было написано:
ЧЕТЫРНАДЦАТЫЙ АПОСТОЛ
Когда Христа, уже пригвожденного, подняли на кресте, из пустыни явился
незнакомец, который пал ниц в пыли у его подножия и стал слизывать кровь,
струившуюся с ног распятого.
— Кто ты? — спросили его ученики Христовы, собравшиеся вокруг
распятия.
— Я — четырнадцатый его ученик, — ответил незнакомец.
— Раньше мы тебя никогда не видели. Где ты был раньше? — сказали они.
— Раньше? — удивился незнакомец. — Раньше он мне не был нужен. Он не
был моим учителем. Я пришел учиться не тому, как жить, а тому, как умирать.
Что я сейчас и делаю...
— Что это? — спросил я Разина.
— Как "что"? Это тот рассказ, который я прочитал в вашей книге и
который мне понравился больше всего. Я собрал его, фразу за фразой, словно
нищий с картины Курбе, собирающий по колоску оставшуюся на жнивье пшеницу...
Видишь ли, эта история — единственное, что мне в данный момент из этого
Альбома необходимо. Читатель находит в книгах то, чего не может найти в ином
месте, а не то, что писатель внес в роман.
Я разволновался и взял у него ту бумажку. Если читатель хочет, пусть
поступит, как я. Пусть проверит и убедится, что в нашем Альбоме в самом деле
присутствуют все те слова и фразы, которые Разин собрал в рассказ, --
читатель может сделать то же самое, если надумает поискать в книге некую
третью, свою повесть, которую он предпочтет той, которую нашел Разин, или
этой, пересказанной нами. Потому что привидения исчезают с первыми петухами,
даже когда и петух-то не имеет понятия, где они.
Один наш приятель, по профессии полицейский шифровальщик, исследовал
наш текст с помощью своих методов вдоль и поперек, как осматривают минное
поле, и нашел кроме того, разинского, еще один рассказ, складывая от
словечка к словечку этот кроссворд, или Памятный Альбом. Значит, это уже не
единичный случай. Таких случаев в книге хватает. Однако с подобным
исследованием можно и переусердствовать, как перестарался человек,
пожелавший из часов вытряхнуть свое будущее.
Довольно нагляделись мы чужих снов в собственных, и все странички уже
переложены справа налево, как возлюбленная с правой руки на левую, и
читатель (тот, который в зеве своем держит тьму, а глазами пасет облака)
спросит, что за роман мы прочитали? Есть ли у него конец?
Разумеется, читатель не найдет ответа на этот законный вопрос. Что
произошло с героиней книги — Витачей Милут, в замужестве Разин, ночью в
полнолуние, когда она по обычаю, унаследованному от своей бабки, госпожи
Иоланты Ибич, ворожила, глядя в колодец, в блюдо или в ведро с водой? Что
сделал наймит, сопровождавший ее с голосом без эха и получивший указание
посмотреть, чей лик появится в ведре Витачи — женский или мужской?
Кто украл свою шапку, украдет и чужую. Однако он, этот молодой человек
с перстнем на большом пальце и маленьким ртом, будто прорезанным дукатом,
увидел ли он, глядя из-за прекрасных плеч Витачи, женский лик и пощадил
Витачу, как повелел прихотливый заказчик, или он увидел мужской лик и убил
Витачу Разин, как ему следовало поступить в этом случае?
Читатель, который не верит, что могут быть романы с двойным концом,
завершающиеся счастливо и несчастливо одновременно, хеппиэндом и трагичным
исходом, то есть читатель, который хочет знать, убита или не убита героиня
романа Витача Милут, пусть не ждет решения в следующем номере, как прочие
отгадчики кроссворда, и поищет его в указателе на последней странице книги.
Ибо разгадка романа — в его содержании.
Этот указатель, как всякий указатель, составлен в алфавитном порядке,
хотя может быть составлен и по иному принципу. Если читатель выпишет буквы
этого содержания в том порядке, как они встречаются в кроссворде, или в
Памятном Альбоме (в порядке страниц, а не по алфавиту), он получит краткий и
ясный ответ на свой вопрос, и это станет ра
...Закладка в соц.сетях
