Жанр: История
Пейзаж, нарисованный чаем
... она ответила:
— Видишь ли, Атанас, все, что мы слышали о тебе, пока ты странствовал,
рассказывали твои венские служанки. "Когда нас наняли работать у него, --
рассказывали они, — хозяин в первый же вечер сказал: "Двадцать шиллингов
получит та, которая не будет ужинать". И со смехом сказал, что пошутил.
Однако деньги дал. Мы думали, он хочет отослать нас из дому, чтобы остаться
одному, а потому взяли по двадцать шиллингов и ушли. Между тем наутро, уже
не шутя, он потребовал: "Кто хочет обедать, выкладывайте двадцать
шиллингов!""
Вот тебе этот незначительный факт. А теперь я у тебя кое-что спрошу. Уж
не думаешь ли ты, что я твоя немецкая служанка? Ну, тут-то ты ошибаешься...
Я смотрел на отца Тарквиния, на его бороду, словно сделанную из белой
пакли, и чувствовал, что дни мчатся к Новому году, подобно все
увеличивающемуся дикому стаду, будущее крошилось и рассыпалось, уступая
место нам, незваным гостям. И понял, что чаем из веника разговор не
окончится. Тогда я сказал:
— Ты меня недооцениваешь, Цецилия. Представь себе, что мы играем в
шахматы. И у меня пешка может превратиться в ферзя. Подумай. Ты так
оцениваешь позицию и так ведешь игру, будто знаешь, что я свою пешку хочу
превратить в ферзя. Но как ты поступишь, если твое предположение окажется
ошибочным, если я, к твоему удивлению, обменяю свою пешку не на ферзя, а на
какую-нибудь другую фигуру?
— В этом случае, — сказала она с торжеством, — все, о чем я
подозревала и что сказала, — неверно; верным будет все то, чего я не
сказала, но без труда могу сказать сейчас.
Я оцепенел, потому что понял: она знает, чем я занимаюсь. Я пощупал
свой ус и нашел его отвердевшим, как дубовая кора, и закрученным, как
поросячий хвостик. Я все еще хватался за историю о Плакиде, словно за
соломинку.
— Если ты их, наших праправнуков, покупаешь не по тем причинам,
которые я перечислила, значит, ты покупаешь их по причинам вдвое хуже, о
которых даже не следует упоминать. Это верно?
— Да, верно, — ответил я и икнул, а она закашлялась, и в этот миг я
вспомнил, что дьяволы общаются между собой через человеческий кашель,
отрыжку, чих и свист.
— В таком случае, — закончила Цецилия, — и моя цена будет вдвое
выше. А также должны быть соблюдены некоторые условия.
— Согласен на все условия, — сказал я и тут же спросил, каковы они.
Цецилия достала из-за пазухи список своих праправнуков, а я полез за
карандашом, которого, естественно, в кармане не оказалось. Однако Цецилия
список отдала не мне, а отцу Тарквинию.
— Видишь ли, — сказала она, — всякая опись, а тем более опись
праправнуков, а стало быть, инвентаризация будущего, означает нарушение
небесных правил и вмешательство в компетенцию неба. Поэтому, прежде чем мы
сделаем полную опись и заверим ее в суде, чтобы она обрела законный статус,
отец Тарквиний должен эти нерожденные и некрещеные души окрестить согласно
христианскому обряду.
— Разве дети имеют душу до того, как родятся? — спросил я изумленно,
но Цецилия только кашлянула и продолжила:
— Если их не окрестить и они станут жить и умирать, потому что продать
их — значит пустить в оборот, в жизнь и смерть, у них появятся
нежелательные имена, станут они в таком случае называться лентяями,
крикунами, горлопанами, тихонями, плаксами или скорпионами и кто знает как
еще. Они превратятся в крохотных крылатых малышей, неживых и некрещеных,
которые летают, пищат и писают сверху на прохожих. Они будут вечно
неприкаянными, особенно по ночам от Рождества до Пасхи, плоские, словно
сушеная рыба, борода на темени, станут по весне пугать визгом у реки, на
кладбищах, задушенными голосами заполнят ночное небо, присосутся к утробам
рожениц, будут дуть им в груди, словно в гайды. С криками станут врываться в
твой дом, всхлипывать под перевернутыми тарелками и жалить вещими снами твое
потомство и своих братьев...
Цецилия опять кашлянула, а отец Тарквиний икнул трижды кряду в список с
именами — так священники дуют на ребенка при крещении, изгоняя дьявола,
положил список в книгу, и втроем мы отправились в ближайшую церковь, там как
раз часы отбивали время.
На лестнице, где эхо шагов пересекалось, а ступеньки расходились в
разные стороны, я зазевался и свернул налево, они же — направо.
— Фррр! — донесся до меня детский голосок, так ночью перекликаются
лошади. Поворот лестницы на мгновение отделил от меня Цецилию и отца
Тарквиния, и я увидел дона Азередо — он сидел на подоконнике у того самого
окна, через которое, когда я шел сюда, виднелся прелестный летний пейзаж с
каштаном. Я послушно подошел к нему и остолбенел от страха. За его кудрявой
головенкой, источавшей запах цветущей липы и детского пота, я увидел тот же
самый пейзаж, только заснеженный. Каштан стоял голый, без листьев, внизу,
возле речки, глину покрывал лед, а чернозем — снег. Дальше тянулась к
горизонту засыпанная снегом дорога, составленная из двух параллельных
тропинок, таких прямых, точно проложенных выстрелом двустволки...
— Азередо, Азередо, — донесся из комнаты голос девочки, — ты ему
показываешь годы? — Она появилась на верху лестницы и сказала, как бы
утешая меня: — Не удивляйтесь. Из этого окна всегда виден следующий год.
Азередо соскочил с подоконника и сказал:
— Я бы хотел кое-что сказать тебе. Кое-что о моем происхождении. Мой
дальний предок был архангелом. Звали его Нафанаил. В сербском монастыре
Дечаны он запечатлен в тысяча триста пятидесятом году на фреске,
изображающей встречу архангела Нафанаила с Христом. Этот Нафанаил есть и на
иконах. Ты же был на Святой горе. Не знаю, видел ли ты там икону с моим
предком. Это икона, где показано падение Нафанаила и превращение его имени в
имя Сатанаил. Когда-то архангел Божий, мой предок, предал небо и как
властитель тьмы был назван Сатаной. На той святогорской иконе изображен лик
Божий и под ним группа горних ангелов в белом, а по обе стороны от этой
группы кубарем скатываются в пропасть непокорные ангелы, спутники моего
предка и спутники мрака. В вечной тьме они уже почернели, и крылья способны
нести их только вниз. Предводители у них в этом падении — некогда
почитаемые при небесном дворе Узза и Азаэль. В центре хора светлых ангелов
стоит ангел-мальчик и держит икону. На этой иконе в иконе виден будущий лик
Христа, и под ним огромный падший архангел Сатанаил, мой предок. Весь
черный, он лежит в том же положении, в каком будет лежать на последнем суде,
когда Христос вторично сойдет на землю, дабы разбить врата ада и растоптать
его, Сатану. Этот Сатана, мой предок, по сути, бывший свет... Потому что, --
продолжал дон Азередо, — грань между светом и тьмой на той иконе не
настоящая, а искривленная:
Вселенная несимметрична. А сумма света во Вселенной константа, и когда
один архангел со своими последователями отпал от Бога и скатился во тьму,
став властителем ночи, или Сатаной, эта сумма света, или, если угодно,
любви, была обкорнана. Приблизительно на одну треть. Столько было нас,
непокорных ангелов, которые отпали от неба. Тогда Бог создал Малую Вселенную
и положил тебе, то есть человеку, возместить ту треть суммы любви, ту часть
света, которой недостает. Следовательно, человек есть не что иное, как
замена Сатаны, падшего ангела, но еще до падения. Стало быть, и ты тоже
часть запоздалого света, замена бывшего света, или бывшей любви, того, что
не является больше ни светом, ни любовью. Именно поэтому род человеческий
близок Сатане, ибо является его заменой. Переверни человека вверх
тормашками, и вот тебе — Сатана!
Однако человек не возместил Вселенной ту треть света, или любви, ту
часть, на какую она уменьшилась с падением моего предка, непокорного
светлого архангела. Он возместил куда меньше. И теперь мы подходим к
главному.
Что такое человек? Наполовину ангел, наполовину зверь. Святой Иоанн
говорит о тебе и тебе подобных:
"Вы по отцу Сатана!" И именно через эти темные, кровожадные стороны
человеческой природы мой предок Сатана и я до сих пор соприкасаемся со
второй, светлой ангельской природой человека. А это значит, что с тем своим
бывшим светом, хотя и не подлинным, но всетаки, с той частью света, который
заменяет наш некогда утренний свет, давно утраченный. Утерянный навсегда. На
короткий миг через человека Сатана и все мы соприкасаемся со своей
безгрешной молодостью, с собой — теми, до впадения во грех, а через это и с
Богом. Сатана уже не помнит, кем он был. Можно угадать только по человеку.
Именно потому Сатана это соприкосновение никогда никому не уступит, ни за
что не позволит истребить род человеческий.
Я понимаю, ты не знаешь, ради кого делаешь то, что делаешь, но те, для
кого ты делаешь это, хорошо знают. Такова судьба человека. Однако мы говорим
не о судьбе человека, а о Сатане. Коль скоро ты, Разин, стараешься
уничтожить и причинить страдания сотням миллионов людей, Сатана и я с
удовольствием тебе поможем. Готовим мы ветры для таких семечек, как ты, уже
давно. Но ты со своими делами способен уничтожить все многообразие рода
человеческого. И здесь Сатана встанет на твоем пути. Поэтому помни, отныне,
на кого бы ты ни работал, ты работаешь против Сатаны — делая то, что
делаешь. И берегись.
Схитришь — берегись! Посмотри на меня хорошенько! Я твоя смерть. Или,
если угодно, я самая большая ошибка в твоей жизни. Запомни, для смерти и для
самой большой ошибки в жизни человека годы отсчитываются обратно, к
рождению. И знай, твоя смерть — в ребенке. Мне годы не прибавляются, я их
теряю, они не растут у меня, а убывают! Помни это и берегись, потому что я
пришел учить тебя не тому, как жить, а тому, как умирать. Что я сейчас и
делаю.
А теперь посмотри на меня еще раз! Мне семь лет. Разница между тобой и
мной в том, что я могу влиять на ход событий вне твоего мира, того, в
котором ты заперт вместе со всеми, кто тебя окружает. И это ты почувствуешь
через судьбу того, кого больше всех любишь. Я говорю о твоей жене Витаче. Ты
знаешь ее слабость к мальчикам вроде меня. Сам подумай, ведь совсем не
трудно возродить в ней эту страсть. Предоставим ее наклонностям широчайшие
возможности. Исполним все ее желания. Перенесем ее в тот мир, где такое
будет делом естественным, даже неизбежным. Влюбляться в мальчиков на сто лет
моложе себя, во всемогущих, способных сразить наповал взглядом. Она
смертельно влюбится и забудет тебя. А ты станешь ревновать невиновного. Ты
будешь стареть и стареть, а твоя смерть и любовники твоей жены — молодеть и
молодеть. Сейчас ты думай и выбирай: или камень разбить, или пса убить. Если
ты воспротивишься, постучишь в собственные двери и не войдешь, я сделаю из
тебя троих тебе подобных, ты убьешь ту, кого больше всего любишь, а мы
прикончим тебя, когда жизнь твоя будет слаще некуда, а подъем духа достигнет
апогея... Остерегайся своих поступков, в каждый твой след я буду плевать! Не
подписывай этот договор с Цецилией! А все другие сожги!
Здесь дон Азередо взглядом начертал в воздухе мое имя, мое настоящее
имя:
Архитектор Атанасие Свилар!
Он спросил меня:
— Тебе знакомо это имя?
Я заплакал и поцеловал мальчику руку, однако не захотел оборвать в себе
историю о Плакиде.
Мальчик поднес руку к губам, слизал поцелуй и выплюнул.
Я побежал в церковь.
По вертикали 3
ПЕЙЗАЖИ, НАРИСОВАННЫЕ ЧАЕМ
"Аноним из 1443 года отмечает, что при переводе с персидского на
византийский календарь приобретает один междудень, появляется новый день, и
от этого дня открываются новые возможности во времени, когда можно
устремиться к некоему будущему, которое не является нашим..."
Такими словами начинается третья записная книжка архитектора Разина,
которая, в отличие от остальных, украшена вместо одного двумя пейзажами,
нарисованными чаем.
На обложках изображено белое строение, утонувшее в зелени вблизи
большого города. Уже рассвело, однако ночь еще присутствует, скрытая в глазе
художника, как закваска для будущей темноты. Обширные охотничьи угодья
протянулись в прозрачном воздухе раннего утра у подножия холма, на котором
воздвигнут дом, отделяя его от зноя городских улиц. Небо написано ядовитым
чаем, который называется "вороньи когти" или "шпора" (Calcatripae flos).
Высушенный на сквозняке в тени, он дает удивительный темно-голубой цвет. Для
восточного края неба использован толченый барвинок, настоянный на красном
вине и нанесенный пальцем. Зелень у подножия холма и лес архитектор Разин
написал, используя чай пекое, собранный в мае, с добавлением куркума, затем
охотничий чай, зеленый мате, манго, марачуя-чай и мяту, настоянную три дня.
Само строение окрашено ромашковым чаем, в который добавлено немного слабого
китайского чая, прозванного "змеиный источник", а более светлые тона даны
белой слезой.
Под рисунком крупными буквами стояло:
БЕЛЫЙ ДВОРЕЦ
БЕЛГРАДСКАЯ РЕЗИДЕНЦИЯ
ПРЕЗИДЕНТА СФР ЮГОСЛАВИИ
ИОСИПА БРОЗ ТИТО
На внутренней стороне обложки архитектор приклеил картинку русского
самовара 1762 года в память о посещении Эрмитажа в Ленинграде, а под ней
поместил несколько выдержек о чае и чаепитии за самоваром на французском и
русском языках из сочинений Толстого, Достоевского, Гоголя и других русских
писателей. Рукой госпожи Разин (Витачи) приписано, что самовар сначала
запевает альтом, потом переходит на дискант, доходит до тенора, сменяется
bassocan-tante и выливается в меццо-сопрано. Дальше шла выписка из какой-то
книги о чае:
"Котелок красиво поет, потому что кусочки металла на его дне
расположены так, чтобы производить особую мелодию, в которой могут
угадываться отзвуки водопада, укутанного облаками, далекого моря, волны
которого разбиваются об отвесные скалы, грозовой ливень в бамбуковом лесу
или шум сосен где-нибудь на высокой горе..."
На третьей странице тетрадки находился весьма точный архитекторский
план Белого дворца и окрестностей с указанием высоты над уровнем моря
охотничьих угодий, называемых "Кошутняк" Топчидерского района, с рекой,
железнодорожным узлом и маленькой станцией у подножия горы, а также
фотоснимок столицы СФР Югославии, сделанный с самолета в таком ракурсе, что
на первом плане оказалось Дединье — фешенебельная часть Белграда — с
упомянутым дворцом — дединьской личной резиденцией Президента Республики И.
Б. Тито, по Ужицкой улице, номер пятнадцать. Под текстом рукой самого
архитектора Разина даны пояснения.
Позднее в тетрадку была вклеена почтовая открытка. В ней госпожа
Свилар, мать архитектора Разина, пересылала некоей особе (чье имя указано на
конверте, но для нас ничего не значит) сон, который приснился архитектору
Разину. В сопроводительном письме госпожа Свилар пишет:
"Я недавно приснилась ему, и он написал мне как. Его поразил этот сон
до болезни. Как всякая истина. Я подумала: не так уж дурно для дамы в моем
возрасте, и написала ему, что это Витача заполняет его сны, восстанавливая
против меня, а сама отправилась с Витачей на обед".
Сон выглядел так.
СОН АРХИТЕКТОРА РАЗИНА
Вижу я какой-то берег, птицы над водой вьются в сумерках и пропадают из
виду, стоит им сложить крылья. Как наша любовь и молитва. Я сижу на берегу и
молюсь. Боже, молю я, моя мать меня не видит, как не видит своей спины. Она
говорит: тот герой-офицер, который песней гасит свечи по церквам и собирает
ежевику зубами, вообще не твой отец. Куда тебе до него, говорит, не столько
ты тянешь из трубки, сколько трубка из тебя. Так и вижу тебя, в ботинки
пальцами вцепившегося, чтоб не соскакивали. А приятели и официанты по
трактирам подхватывают ее слова и кричат: "Этот всегда будет шлепаться на
задницу, а что рта не раскрывает, ясно почему: либо полный да закупоренный,
либо пустой, и так и так ничего из него не выжмешь..." Господи, сделай так,
чтобы меня хоть однажды миновало их презрение, чтобы хоть раз не сказали про
меня: "Смотрите, он идет в пустых чулках!" Чтобы миновали меня их ядовитые
взгляды, способные и птицу на лету убить, если угодят между глаз.
И Бог меня услышал и дал мне силу пройти по волнам. Я счастлив во сне,
если можно быть во сне счастливым. Однако чувствую, что человеку не дано
прочесть свои мечты, грамоты не хватает. Потом будто снаряжаю я корабль, а
на том корабле — и съестное для всех, и музыка каждому гостю по слуху, и
вволю питья, приглашаю всех знакомых. Лунный свет уже две ночи пыльный,
будто заплесневелый, однако приходят все. Пришла и мать. Только меня нет. Я
сижу, спрятавшись на берегу, на деревянном стуле и жду. Жду, чтобы они
отплыли. А они ждут меня, ждут, все уже погрузились, только мать на берегу,
все медлит, я сижу притаившись, она стоит неподалеку в лунном свете, в руках
у нее что-то длинное и блестящее, с золотистым отливом, то ли заплетенная
коса, то ли плетка — не видно. Вдруг послышались три гудка с корабля и два
эха с берега. Как обычно. Тогда, выбрав удобный момент, я вскакиваю и кричу.
— Подождите, — говорю, — вот он я! А они уже плывут, плывут. А я на
волне и бегу по воде! Ботинки у меня соскочили, бегу босой по волнам, рубаха
развевается, ловит ветер, бегу, машу им, кричу. Они же сгрудились к одному
борту корабля, вот-вот опрокинут, удивляются, поражаются и крестятся. А мать
еще и кричит:
— Нет, вы посмотрите на него, он и плавать-то не умеет!
И берет пасмо своей косы, которая у нее в руке, подходит к стулу, на
котором я сидел, прежде чем выбежать на воду, размахнулась изо всех сил и
метнула ее в то место, где была моя голова, да голову и срезала. Брызнула
кровь, голова моя упала рядом со стулом, и я вижу засыпанными песком,
неморгающими глазами, как там, в морской пучине, тонет мое обезглавленное
тело.
Стоит ли упоминать о том, что в этой тетради находилась, записанная
рукой архитектора Разина, история о Плакиде, которую, как утверждают, он
знал наизусть и рассказывал себе, если в своих многотрудных делах попадал
впросак и ему, как говорится, приходилось от злости жрать гриву собственного
жеребца. Эта история, начинавшаяся словами: "Тот самый Плакида, который
увидел оленя с крестом вместо рогов на голове...", в Памятном Альбоме
изложена целиком, и нет необходимости здесь отдельно о ней говорить.
Сразу вслед за ней в тетрадке помещена фотография, вырезанная из
какой-то старой газеты. В сноске архитектором Разиным дается ей следующее
объяснение: "Здание и окрестности дворца принадлежали некогда династии
сербских королей Карагеоргиевичей, и в старых газетах могут оказаться
подобные снимки довоенного Белого дворца, со ступеней которого король
Александр Карагеоргиевич Объединитель, тогдашний государь Королевства
Югославии, принимает рождественскую елку от своих солдат".
В конце тетради помещено несколько подробных чертежей отдельных комнат
в Белом дворце и резиденции И. Б. Тито на Ужицкой улице в Дединье с
примечаниями о мебели, интерьере, о расположении помещений, о дорожках и
подъездах к дворцу.
На последней стороне обложки, как и на первой, мы снова находим
рисунок. Как всегда, архитектор Разин обмакнул свое стило в чай. Здесь
вдохновенно изображено устье реки Савы при впадении в Дунай, под Белградом.
В устье изображен остров, однако кажется, словно глаз художника вдруг
наткнулся на препятствие и пейзаж перегородила невидимая отвесная стена.
Словно от земли до неба стояло какое-то странное сито. Пройдя сквозь него,
вода в отдалении без перехода превращалась в сушу, а суша — в воду, небо
вдали колыхалось, остановившись, как земля, а земля текла совсем как небо,
неся на себе облака. За этой невидимой преградой Белград больше не Белград,
а Дунай не река. Птица с разлету в жажде свободы бьется об эту преграду --
так птицы бьются в окно или стекло картины, где пейзаж нарисован чаем, и
разбивают его. Птица на картине Разина тоже ударилась в эту невидимую
преграду, разбила ее и пролетела навылет. Только неведомо, достигла ли она
свободы, потому что появилась на другой стороне окровавленная, и кровь ее
течет по внешней стороне преграды, как по стеклу, в то время как она сама,
расправив крылья, пытается с другой стороны поймать попутный ветер.
По вертикали 2
РАЗИН
Милан, 23 апреля с. г.
Сиятельному господину — дону Донино Азередо
Уважаемый дон Азередо!
Понимаю, Бог непознаваем и становится все более непознаваемьм. Солнце
мне видится комом раскаленной тьмы. Однако до появления человека этой
особенности у Бога, как Вы говорите, не было. Он не был непознаваем. Ибо
такая его черта, как непознаваемость, возникла и растет у нас, людей, а не у
Бога, который меняется ради нас таким образом, что уходит из нашего
понимания все дальше и дальше. В этом смысле Бог говорит нам: "Не думай, что
я то, чем я был!.." Но слова и голос человека — это лишь застывшая часть
нашей боли, потому и не передают сути.
Поэтому мне трудно объяснить, как я разобрался В деле сеньоры Витачи
Милут, супруги Афанасия Разина. Тем не менее я попытаюсь описать случай,
чтобы Вы знали, как здесь смотрят на изменения, происшедшие с ней после
смерти ее детей. Естественно, настолько, насколько я принимал в этом
участие. Ибо для понимания людских дел Бог умудрил Вас, дон Азередо, и эти
людские дела идут в направлении, противоположном божественным делам, и
воспринимаются Вашим разумом, в то время как Господь от них устранился в
далекий день, когда человек распростерся ниц в пыли у подножия креста и стал
слизывать кровь, струившуюся с ног распятого.
Как стало известно, госпожа Разин весть о гибели своих девочек
встретила молча. Она только развела брови, как павлиний хвост, но не
проронила ни звука. Услышав ужасную весть, она не заплакала, не вскрикнула,
не упала. В эту минуту она находилась
за обеденным столом и продолжала судорожно жевать, однако не глотала и
догадалась выплюнуть пищу только утром...
Вы знаете, дон Азередо, что сеньор Разин не боится ничего, кроме как
умереть на чужих похоронах. Для него нет большего позора, и потому приличный
человек никогда себе не позволит ничего подобного. Поэтому он не любит
похорон и не ходит на них, если это возможно. Однако в данном случае они с
супругой решились ехать. Тем более что сеньора Витача спешно принялась
укладывать чемоданы, по-прежнему не проронив ни слова. Она лишь щелкала
пальцами. Известие о смерти было отправлено с опозданием, и они не успевали
на похороны, но всетаки отправились. Сеньора Витача в аэропорту Нью-Йорка
взяла в рот глоток виски, а выплюнула его в Белграде. Молчала она и на
могиле своих дочерей во время сорокоднева. У меня (я тайно присутствовал) от
удивления рот перекосило на левую сторону, когда я увидел, что могилу
окропил священник, а отпевал ребенок шести-семи лет. Ребенок был хорошо
обучен и слухом обладал отменным, только мне это не понравилось, и я не
знаю, допустимо ли, чтобы ребенок пел над могилой ребенка. Сеньора же Витача
лишь высунула язык и языком перекрестила две могилки, где под именами ее
дочерей было написано:
ПРОЖИЛИ 5 ЛЕТ ЗА ОТЦА 2 ГОДА ЗА СЕБЯ И 3 МЕСЯЦА ЗА МАТЬ
Прочитав текст, сеньора Витача повернулась и пошла, не оглянувшись, не
пролив ни слезинки и не проронив ни слова до самой Вены, где она
остановилась у своей сестры. Здесь ее молчание стало настолько тяжелым, что
им можно было разбить тарелку. Мать есть мать. Вместо слов она источала
запах тела, как испуганный дикий зверь. Сеньора Вида, хорошо знающая сестру,
рассказывала, что сеньору Витачу в то время одолевали боли, которые она
ощущала как стороны света и могла представить себе север, восток и запад
своих страданий, только юга нигде не было...
Сеньор Разин наблюдал, как у его супруги пробор в волосах, начиная с
затылка, серпом охватывает череп, хлопал глазами и не знал, что предпринять.
Эта ее немота и заметная хрипота, появившаяся как после продолжительного
беззвучного рыдания, а может, ее обет молчания вскоре начали привлекать
внимание окружающих.
Сама она ничем не выказывала, что случилось что-то необычное, позволяя
предполагать, что у нее заболело горло. Окружающие между тем так не думали.
Особенно прислуга. Сначала в доме судачили, что кто-то намеренно пил из ее
посуды и утолил свою жажду голосом сеньоры Витачи, что отголоски обгладывали
ее голос и в конце концов, как мыши, обгрызли его и растащили или она сама,
когда ей сообщили о детях, неосмотрительно окликнула кого-то сквозь закрытые
двери комнаты, выкрикнула через дерево имя близкого человека или какое-то
другое имя и от этого онемела.
Но эти пересуды прекратились, когда один слуга заявил, что однажды,
когда сеньора Витача вот уже месяц как молчала, он слышал ее хриповатый
альт, запинающийся и потому легко узнаваемый, в венском Бургтеатре. После
этого как-то вечером, когда нечеткая видимость перед дождем открывает
острому глазу дорогу до ближайших гор, тогда как другой глаз не видит дальше
порога своего дома, архитектору Разину по секрету сообщили, что голос его
супруги узнали на железнодорожном вокзале в Лионе. А вскоре служащий
архитектора Разина вполне отчетливо узнал голос сеньоры Витачи в
...Закладка в соц.сетях
