Жанр: История
О, Солон!
... без разбору принимая,
Как со всеми по порядку ты беседовал учтиво,
И врагов и равнодушных уловляя фразой льстивой...
И с ахейцами торгуясь за надменную утеху,
Чем тогда ты, Агамемнон, не пожертвовал успеху?
А потом, добившись власти, вспомни, как ты
изменился,
От друзей своих недавних как умело
отстранился!..."
(337 - 346)
Можно не сомневаться, что в этом описании Еврипид имеет в виду приемы,
какими добивались власти его современники - демагоги. В трагедиях Еврипида
мы находим и оценку низменных вожделений афинского плебса той поры. В
середине 20-х годов была поставлена трагедия "Геракл". Захвативший власть в
отсутствие Геракла тиран Лик намерен погубить жену и детей героя, но тот
успевает во-время вернуться в Фивы. Затем следует сцена безумства Геракла,
убивающего своих детей. Очнувшись, он хочет покончить с собой, и его едва
удерживает Тесей. Так вот. Когда в начале трагедии Геракл появляется в
Фивах, его встречает отчим, Амфитрион, и предупреждает, что голытьбы ради
возможности грабежа поддерживает тирана:
"Знай: много нищих, что хотят казаться
Богатыми, захватчика поддержат:
Мятеж подняли и сгубили город
Затем они, чтобы добро чужое
Разграбить, промотав сперва свое
На праздные попойки и пирушки".
(588 - 593)
И еще, - для полноты картины, - суждение Еврипида о переменчивом
характере суда народа. В 408 году поставлена трагедия "Орест". Ее действие
начинается уже после убийства матери-отравительницы Орестом и его сестрой,
Электрой. В кульминации трагедии суд аргосцев над Орестом. Перед судом
многоопытный Менелай советует Оресту:
"Когда народ от гнева разъярится,
Он как пожар - тушить не помышляй!
Но если, уступив, сумеешь выждать,
Чтоб ярость он всю выдохнул, тогда
Мгновенья не теряй и можешь тотчас
С народа взять что хочешь без труда.
И жалость в нем и гнев живет великий
Терпение имей, и ты спасен".
(697 - 704)
"Свидетельские показания" трагических поэтов, за недостатком места,
этим придется ограничить.
Выше я назвал демократический переворот 410 года революцией. Термин,
разумеется, современный. Использовать его позволяет аналогия событий,
настроений и поступков, известных для той древней поры, с тем, что мы
привыкли находить в революциях сравнительно недавнего прошлого. Одной из
характерных черт почти любой революции является использование для защиты
своих завоеваний насилия, в том числе и крайней его формы - убийства,
нередко без суда и следствия. В 409 г. Народное собрание принимает
чрезвычайный закон в защиту демократии. В упомянутой ранее книге французский
историк Поль Гиро приводит текст этого закона со ссылкой на сочинение
Андокида "О мистериях". Закон звучит вполне революционно:
"Если какой-нибудь человек ниспровергнет демократию в Афинах или после
ниспровержения ее будет занимать какую-либо общественную должность, то да
будет он почтен врагом афинского народа: его можно безнаказанно убить, а его
имущество будет конфисковано, за исключением десятой части богини Афины.
Убийца со своими соучастниками будут считаться чистыми и незапятнанными.
Каждый афинянин, совершая жертвоприношение, должен клясться убить его".(с.
427)
Далее в законе следует и текст клятвы, которую все афиняне давали на
празднике Дионисий. Обратите внимание на то, что в клятве кроме идей защиты
демократии и безнаказанности убийцы, фигурирует и стремление побудить его к
действию прямым корыстным интересом - ему достанется половина имущества
убитого. Продолжу цитату:
"Клятва должна быть такова: "Клянусь причинять, если буду иметь
возможность, всяческий вред, словом и делом, участием в голосовании или
собственной рукою, всякому человеку, который ниспровергнет демократию в
Афинах или примет после ниспровержения ее какую-нибудь общественную
должность, который будет стремиться к тирании или помочь тирану. Если его
убьет кто-нибудь другой, я буду смотреть на убийцу, как на человека,
незапятнанного в глазах богов и демонов, потому что он убил врага афинского
народа. Я продам все имущество убитого и половину отдам убийце, не удержав
из нее ничего. Если же какой-нибудь человек, во время убийства или покушения
на убийство одного из этих преступных людей, сам лишится жизни, я буду
проявлять по отношению к нему и его детям благодарность, как это делается по
отношению к Гармодию и Аристогитону и их потомкам".(Там же)
Итак, узаконен самосуд. А законы Солона? Они, - как это тоже характерно
для революций, - под сомнением. Сразу после свержения "четырехсот" народ
постановляет пересмотреть законы. Избрана комиссия во главе с неким
Никомахом. О его "деятельности" на этом посту мы узнаем из обвинительной
речи, составленной логографом Лисием:
"... Ему было поручено в четыре месяца произвести пересмотр законов
Солона, а он вместо Солона сделал самого себя законодателем, а вместо
четырех месяцев растянул свою должность на шесть лет и каждый день брал
взятки за то, что одни законы вписывал, а другие вычеркивал. А мы попали в
такое положение, что получали законы из его рук как будто от хозяина, и обе
стороны в суде представляли законы противоположные, причем и та и другая
сторона утверждала, что получила закон от Никомаха".(XXX)
Замечу попутно, что этот самый Никомах в 405 г., когда олигархи снова
взяли верх, помог им осудить на казнь вождя демократов Клеофонта. Тем не
менее после восстановления демократии в 403 г. его снова назначили быть во
главе все той же комиссии законодателей. И он тянул дело еще 4 года, пока,
наконец, не попал под суд с обвинением в форме исангелии.(Речь Лисия
написана для этого суда).
Разгадка такой нелепицы очень проста - никто не мог разобраться в
путанице древних Солоновых законов и постановлений Народного собрания, эти
законы изменявших или им противоречивших. И вообще, лидеры демократии и
граждане, избираемые на государственные должности по жребию, были, как
правило, людьми малограмотными. Все дела находились в руках постоянных
секретарей и письмоводителей разного рода, нередко из рабов. Их влияние
усиливалось с ростом числа бумаг, инструкций, отчетов и протоколов. Поэтому
в Афинах того периода процветала бюрократия.
Но если законы во время революции несколько неопределенны, то с тем
большей решимостью, (руководствуясь, конечно, революционной совестью!)
действует Народный суд. И действительно, гелиея становится в ту пору
своеобразным центром политической жизни Афин. Чтобы понять и оценить это
своеобразие, следует подробнее, чем было сделано в главе 6, познакомиться с
процедурой афинского судопроизводства.
Напомню, что в гелиею избирали по жребию шесть тысяч человек,
образующих десять судебных коллегий по 501 присяжному заседателю. Следствия
и допроса не было. Виновность определяли путем тайного голосования после
слушания речей обвинителя и обвиняемого. Вопрос о наказании, если оно не
предусмотрено законом, решался путем еще одного голосования, когда суд
выбирал между предложениями истца и ответчика.
Аристотель в "Афинской политии" подробно описывает сложную процедуру
распределения судей по коллегиям перед началом заседания. По жребию каждый
из них получает трость, цвет которой соответствует окраске входа в один из
залов суда и, по-видимому, служит пропуском. Поочередно они вытаскивают из
урны металлические желуди, на которых буквами алфавита обозначены различные
дела, назначенные слушаньем на этот день. Жеребьевкой избирают и
председательствующего в судебном заседании, потом одного члена суда - для
наблюдения за клепсидрой и четырех - к баллотировочным урнам. Все это - для
того, чтобы затруднить подкуп судей. По-видимому, таковой практиковался. При
входе в суд каждому из гелиастов вручается жетон, на право получения платы
(три обола) по окончании заседания.
Судебную речь следовало сочинять тяжущемуся лично. Но поскольку на суд
воздействовали не столько факты и свидетельские показания, сколько логика
самой речи, то ее нередко заказывали логографу и выучивали наизусть.
Логограф старался построить речь таким образом, чтобы ее характер
соответствовал облику говорящего. К искусным ораторам суд относился
подозрительно, поэтому обвиняемому надо было показать себя неопытным в
красноречии.
Каждый гражданин, знавший о том, что за кем-то числится долг
государству, например, неуплаченный налог или присвоенные казенные деньги,
мог привлечь его к суду и описать имущество обвиняемого. В случае признания
жалобы справедливой, подавший ее получал часть конфискуемого имущества.
Благодаря такому порядку расплодилось большое число профессиональных
доносчиков, шантажировавших свои жертвы. Их называли "сикофантами".
Хотя за ложный донос сикофанта могли самого приговорить к большому
штрафу или даже казнить, риск был не очень велик ввиду заинтересованности
суда в обвинительном приговоре. Конфискация имущества обеспечивала казну
средствами для оплаты судей. "Сикофантство" стало буквально бичом в Афинах.
Многие, даже невиновные ни в чем люди, опасаясь несправедливого приговора,
предпочитали откупаться от сикофантов. Облик доносчика на редкость живо
обрисован Аристофаном в комедии "Ахарняне", поставленной в 425 году. Герой
комедии Дикеополь - земледелец, загнанный в город еще Периклом. Он видит,
как в собрании вожди дурачат народ, представляя ему мнимых послов
персидского царя. Тогда он ухитряется за восемь драхм купить у спартанцев
мир лично для себя и около своего дома торгует с мегарцами и беотийцами, а
потом смачно пирует. Ему приходится отбиваться от хора воинственных стариков
- жителей дема Ахарны, преследующих его за измену.
Приведу сцену торга Дикеополя с беотийцем, в которой появляется матерый
доносчик. Дикеополь только что завладел угрем - любимым лакомством афинян
(угрей разводили в озерах Беотии). Начинается торговля:
Беотиец - А кто же деньги за угря заплатит мне?
Дикеополь - Его беру я в счет торговой пошлины.
Ну, что еще продать намереваешься?
Беотиец - Да все здесь продается.
Дикеополь - Сколько ж просишь ты?
Иль на другой товар сменяешь?
Беотиец - Правильно.
Не все, что есть в Афинах, есть в Беотии.
Дикеополь - Тогда фалерских ты возьми селедочек
Или горшков.
Беотиец - Горшки? Селедки? Дома есть
А что в одних Афинах только водится?
Дикеополь - А, знаю, знаю! Как горшок, доносчика
Ты упакуй и вывези.
Беотиец - Поистине
Я дома дельце прибыльное сделаю,
Придя с такою обезьяной хитрою!
Дикеополь - Вот кстати и Никарх идет на промысел.
Появляется Никарх
Беотиец - Как мал он ростом!
Дикеополь - Весь - дерьмо чистейшее.
Никарх - Чьи здесь товары?
Беотиец - Все мои, фиванские,
Свидетель Зевс.
Никарх - Я донесу, что прибыл ты
С военной контрабандой.
Беотиец - Ты с ума сошел!
Ведь ты же воевать задумал с птицами.
Никарх - Ты тоже пострадаешь!
Беотиец - Что же сделал я?
Никарх - Я отвечаю только ради публики:
Ты от врагов привез сюда светильники.
Дикеополь - Ты, значит, загорелся от светильника?
Никарх - Ведь он поджечь сумеет доки в гавани.
Дикеополь - Светильник - доки?
Никарх - Да.
Дикеополь - Каким же образом?
Никарх - Привяжет к водяной блохе беотянин
Светильничек и прямо к нашей гавани
При ветре пустит сточными канавами.
А кораблям одной довольно искорки -
И вспыхнут в тот же миг.
Дикеополь - Подлец негоднейший!
От блошки вспыхнут, вспыхнут от светильника?
Никарх (зрителям) - Вы все свидетели.
Дикеополь - Заткни-ка рот ему.
Соломы дай, займусь я упаковкою.
Хватают доносчика и упаковывают его.
(895 - 927)
Нелепость самого доноса может показаться преувеличенной, гротеском,
но... ведь и нам есть, что вспомнить!..
Обстановку в суде и облик судьи не менее едко высмеивает Аристофан в
уже цитированной комедии "Осы". Филоклеон в споре с сыном похваляется своей
судейской властью:
"От барьера мой бег я сейчас же начну и тебе
доказать постараюсь,
Что могуществом нашим любому царю мы ничуть
и ни в чем не уступим.
Есть ли большее счастье, надежней судьба
в наши дни, чем судейская доля?
Кто роскошней живет, кто гроза для людей,
несмотря на преклонные годы?
С ложа только я сполз, а меня уж давно
у ограды суда поджидают.
Люди роста большого, преважный народ...
подойти я к суду не успею,
Принимаю пожатия холеных рук, много денег
покравших народных,
И с мольбой предо мной они гнутся в дугу, разливаются
в жалобных воплях:
"Умоляю тебя, пожалей, мой отец! Может быть, ты
и сам поживился,
Когда должность имел или войско снабжал провиантом
в военное время".
Я - ничто для него, но он знает меня,
потому, что оправдан был мною.
Наконец, размягченный мольбами вхожу,
отряхнувши всю ярости пену,
Но в суде никаких обещаний моих исполнять
не имею привычки.
Только слушаю я, как на все голоса у меня
оправдания просят.
И каких же, каких обольстительных слов
в заседанье судья не услышит?
К нищете сострадания просит один и к несчастьям
своим прибавляет
Десять бедствий еще; до того он дойдет, что ко мне
приравнять его можно
Тот нам сказку расскажет, исполнит другой из Эзопа
забавную басню.
А иные острят, чтобы нас рассмешить
и смирить раздражение наше.
Но увидев, что мы не поддались ему, он ребят
поскорее притащит,
Приведет сыновей, приведет дочерей... . Я сижу
и внимаю защите,
А они, сбившись в кучу, все вместе ревут,
и опять их отец, точно бога,
Умолять нас начнет, заклиная детьми,
и пощады трепещущий просит:
"Если криком ягнят веселится ваш слух, ради голоса
мальчика сжальтесь!
Если визг поросят больше радует вас, ради дочек
меня пожалейте!"
Ну тогда мы чуть-чуть станем мягче к нему,
раздражения струны ослабим...
Или это не власть, не великая власть? Не глумимся ли мы
над богатством?"
(548 - 575)
Согласно цитированному выше закону, за деятельность, направленную
против демократии, полагалась казнь и конфискация имущества. После падения
правления "четырехсот" лидеры олигархов бежали из Афин, но осталось
достаточно много людей, которых, ложно или справедливо, можно было обвинить
в сотрудничестве с ними. В большинстве своем это - люди состоятельные. Для
сикофантов открылось обширное поле деятельности. Начинается буквально
эпидемия доносов и судебных процессов против истинных и мнимых приверженцев
олигархии. Тот же Лисий в одной из своих судебных речей, написанных позднее,
так говорит об этом времени:
"Они (доносчики - Л.О.) убедили вас некоторых граждан без суда
приговорить к смерти, у многих незаконно конфисковать имущество, других,
наконец, наказать изгнанием с лишением гражданских прав. Это были люди
такого сорта, что виновных за взятку оставляли в покое, а людей ни в чем не
повинных губили, возбуждая против них перед вами судебное преследование. Эту
деятельность они не прекращали до тех пор, пока не повергали наконец
отечество в раздоры и страшные бедствия, а сами из бедняков превратились в
богачей...".(XXV)
Месть и расправа по политическим соображениям не оставили и следа от
былого единодушия афинских граждан. В среде выходцев из старинных
аристократических родов, некогда столь почитавшихся народом, царит страх, в
среде простонародья - ненависть и подозрительность.
Обвиняя бывших сторонников олигархии в злоупотреблениях властью и
обогащении за счет народа, сами лидеры демократии под новой вывеской
поступают точно так же. Да иначе и быть не может в обществе, где утрачены
нравственные устои - в нем власть развращает людей, как бы эта власть себя
не называла. В речи, которую я только что цитировал, Лисий вскользь говорит
судьям, как о чем-то тривиальном:
"Как всем известно, во время прежней демократии многие государственные
деятели расхищали народное достояние, некоторые брали взятки в ущерб вашим
интересам, иные своими ложными доносами отчуждали от вас союзников".
Пожалуй, довольно. Читателю, вероятно, уже ясно, во что превратилась
Афинская демократия всего лишь через четверть века после смерти Перикла. В
Афинах воцарилась атмосфера взаимной ненависти, подозрительности и страха.
Расцветает коррупция, доносительство, сутяжничество, стремление к обогащению
за чужой счет, иждивенчество. Падает авторитет власти, а с ним и дисциплина
- особенно в армии и флоте. Государство с таким "букетом" гражданских
доблестей ожидает катастрофа. Ее приближение понимают те немногие из афинян,
кто остался верен идеалам Перикла. В их числе его сын, которому в то время
уже сорок лет. Ксенофонт в "Меморабилии" пересказывает разговор Перикла
младшего с Сократом. Перикл говорит о гражданах Афин:
"Разве будут они так повиноваться властям (как лакедемоняне), если они
даже щеголяют неуважением к ним? Или будут ли они когда-нибудь так
единодушны, если вместо того, чтобы помогать друг другу в видах взаимной
выгоды, они стараются вредить друг другу и руководятся чувством зависти во
взаимных отношениях больше, чем относительно иностранцев? Как на частных
сходках, так и в общественных собраниях они больше, чем кто-нибудь ссорятся
между собой, ведут друг с другом бесчисленные тяжбы и таким образом
предпочитают скорее приобретать на счет ближнего, чем находить выгоду во
взаимной помощи. Распоряжаясь общественным достоянием, как неприятельской
добычей, они из-за него также ведут борьбу между собой и высшее удовольствие
находят в том, чтобы иметь влияние в этой борьбе. Этим объясняется
совершенное невежество и неспособность наших граждан (в военном деле),
отсюда же происходит необыкновенная вражда и взаимная их ненависть; поэтому
я очень боюсь, как бы наш город не постигло какое несчастье, большее, чем он
в состоянии вынести".(III, 16)
Предчувствовал ли Перикл младший, что первой жертвой этого несчастья
окажется он сам? Мы этого не узнаем. А тем временем катастрофа надвигается
неуклонно.
Но почему так быстро? Ведь после смерти Перикла не прошло и двадцати
пяти лет. Сохранилась бы демократия, если он прожил бы дольше и передал
лидерство в руки столь же достойного государственного мужа, - быть может,
своего сына? Вряд ли. Скорее всего Афинская демократия была исторически
обречена.
Прежде, чем обосновать это предположение, следует ответить на вопрос:
"А как случилось, что она вообще возникла?" Ведь демократический этап вовсе
не обязателен в истории древних цивилизаций. Персия и Египет, например, от
первобытно-общинного строя перешли прямо к деспотиям. Неужели все дело в
том, что на заре истории в Афинах появился мудрец Солон? Нет, конечно. После
Солона был полувековой перерыв на тиранию Писистрата и его сыновей. Однако
после изгнания тиранов демократия восстановилась. Следовательно, в то время
для нее были объективные предпосылки. Какие? Чтобы найти ответ, надо принять
во внимание влияние географического, экономического и морального факторов.
Владычество над многочисленными, кочующими по просторам Малой Азии
народами было возможно только в условиях жестокой деспотии. Обеспечение
устройства и содержания в порядке обширных ирригационных сооружений в
протяженной долине Нила лежало в основе "божественной" власти фараона и
жрецов. Греки после вторжения дорийцев в XI - IX веках до н.э., в течение
четырех столетий до Солона, жили оседло в многочисленных маленьких долинах
гористого полуострова. Общинно-родовой строй устоялся. Сложились и
закрепились нормы патриархальной нравственности. Небольшие, стабильные и
сплоченные крестьянские общины не нуждались в деспотическом правлении.
Наоборот - в них складывались предпосылки для самоуправления народа. Ему
мешало лишь резкое имущественное расслоение, возникшее в предшествующую
"героическую" эпоху захватнических войн.
Демократия возможна только в таком обществе, где большинство населения
обладает некоторым средним достатком. Интересно высказывание Аристотеля по
этому поводу. В своем трактате "Политика" он писал:
"В каждом государстве мы встречаем три класса граждан: очень
зажиточные, крайне неимущие, и третьи, стоящие в середине между теми и
другими... . Люди первой категории по преимуществу становятся наглецами и
крупными мерзавцами; люди второй категории обыкновенно делаются подлецами и
мелкими мерзавцами. А из преступлений одни совершаются из-за наглости,
другие - вследствие подлости. ... Поведение людей второй категории из-за их
крайней необеспеченности в материальном отношении, чрезвычайно униженное.
Таким образом, они не способны властвовать и умеют подчиняться только той
власти, которая проявляется у господ над рабами; люди же первой категории не
способны подчиняться никакой власти, а властвовать умеют только так, как
властвуют господа над рабами. Получается государство, состоящее из рабов и
господ, а не из свободных людей, государство, где одни исполнены зависти,
другие презрения".(IV, 9, 3)
Поэтому:
"... те государства имеют наилучший строй, где средний элемент
представлен в большем количестве, где он пользуется большим значением,
сравнительно с обоими крайними элементами или, по крайней мере, сильнее
каждого из них в отдельности взятого".(IV, 9, 7)
Реформа Солона, освободившая крестьян от долговой кабалы, открыла
возможность определенного выравнивания имущественного положения афинян. Это
и создало надежную основу для демократии. Патриархально-общинная
нравственность как нельзя лучше соответствовала демократическому
общественному устройству. Семена, брошенные Солоном на благодатную почву
замкнутой афинской общины, дали хорошие всходы.
Но... "прогресс" шел дальше, и демократия в ту далекую эпоху неизбежно
должна была оказаться его жертвой. Обстоятельства войны с персами ускорили
создание мощного морского флота. За этим последовало развитие торговли,
рабовладения и внешняя экспансия Афин. Снова возникла острая ситуация
имущественного неравенства. Богачи, - торговцы и рабовладельцы, - и масса
разорившихся крестьян, ремесленников, не говоря уже о рабах.
Жажда наживы, богатство, роскошь и стремление к ним, рост
индивидуализма, утрата чувства общности судьбы, преданности своему городу,
психология потребительства и иждивенчества - все разрушало фундамент
патриархальной нравственности. Пока остатки ее сохранялись, была
жизнеспособна и демократия. Но "падение нравов" шло неукоснительно. Периклу
лишь на короткое время удалось его сдержать.
Тем не менее благоприятных условий для существования деспотического
правления в маленьких Афинах не возникло.(Афинская империя после поражения в
войне со Спартой распалась). И потому тирания, о которой речь пойдет в
следующей главе, просуществовала не долго. Но и демократия была обречена.
Путь исторического прогресса лежал через ее падение. Нечто подобное
произошло позже в Риме. Там демократическая республика тоже изжила себя. Но
с тем отличием, что сохранение владычества в огромной Римской империи
диктовало необходимость установления императорской власти.
В Истории все более или менее повторяется. Пройдут века.
Рабовладельческая Римская Империя распадется и уступит место феодальной
раздробленности. Для ее преодоления в Европе возникнут обширные монархии.
Переход власти к буржуазии вернет на сцену демократию. Обнищание
пролетариата приведет буржуазную демократию на край пропасти, но технический
прогресс и связанный с ним рост общего благосостояния укрепит почву под ее
ногами.
В России, в силу ее политической отсталости и огромности пространства,
прогресс пойдет своеобразным путем. Крестьянская община будет сосуществовать
с урезанной формой феодализма и абсолютной монархией. Запоздалое падение
монархии даст толчок бурному развитию демократии в форме социальной
революции. Затем наступит эпоха демагогической тирании. Наконец,
освобождающаяся от нее демократия осознґает невозможность своего развития на
базе низкого уровня жизни большинства народа и вступит на путь энергичных
экономических (и политических) реформ.
Глава 12
ПАДЕНИЕ АФИН. ТИРАНИЯ 30-ти
После отставки Алкивиада, в 406 г. афиняне избрали новых стратегов, в
их числе Перикла младшего. Стратеги провели всеобщую мобилизацию. Всем
иностранцам, пожелавшим вступить во флот, были дарованы права гражданства. В
результате удалось снарядить еще 60 триер и отправить их для усиления флота,
находившегося у Самоса. Собралась внушительная армада в 150 боевых судов.
Спартанский флот в это время осаждал город Митилены. Афиняне направились к
Лесбосу, чтобы снять осаду. Спартанцы вышли им навстречу. Морское сражение
произошло у Аргинусских островов. Афиняне победили. Спартанцы потеряли 70
судов и отошли к Лесбосу.
Между тем, 12 поврежденных афинских кораблей носились по воле волн, и
нужно было снять с них уцелевших моряков. Стратеги отрядили для этой цели 47
судов, а остальными силами направились вслед за спартанцами к Митилене,
чтобы развить успех. На беду разыгралась сильная буря, и спасти потерпевших
не удалось. Они погибли в морской пучине - без столь важного для афинян
обряда погребения. Те, кому было поручено спасение моряков, понимали, что им
придется держать ответ перед народом. Тогда двое триерархов из числа
спасателей, а именно знакомые нам вожди демократов, Ферамен и Фрасибул,
отправились в Афины. Там они заявили, чт
...Закладка в соц.сетях
