Жанр: История
О, Солон!
...адницы он вылетает с присвистом".
(157-164)
Впрочем, наветом и насмешкой дело не ограничивается. Аристофан
натравливает простой народ на Сократа, приписывая ему отрицание
существования богов, вместо которых философ и его ученики будто бы почитают
облака. Финал комедии - буквально поджигательский. Стрепсиад говорит:
"Ах, я дурак! Ах, сумасшедший, бешеный!
Богов прогнал я, на Сократа выменял
(Обращаясь к статуе бога)
Гермес, голубчик, не сердись, не гневайся,
Не погуби, прости по доброте своей!
От хитрословий этих помешался я.
Пошли совет разумный, в суд подать ли мне
На негодяев, отомстить ли иначе?
(Прислушивается)
Так, так, совет прекрасный: не сутяжничать,
А поскорее подпалить безбожников
Лачугу..."
(1476-1485)
Так сосуществовали в течение почти четверти века: реальный Сократ,
поборник добра, правды и справедливости, и его отвратительная в глазах
простого афинянина карикатура.
Но почему же расправа над Сократом произошла лишь в 399 году? Этому
можно дать объяснение. В годы междоусобиц, предшествовавшие падению Афин, и
у демократов, и у олигархов находились враги более серьезные и жертвы более
соблазнительные, чем полунищий философ. Когда в 403 году под давлением
Спарты был заключен гражданский мир и объявлена амнистия, судебные
преследования политических преступников оказались на некоторое время под
запретом. В 400 году демократы овладели Элевсином, казнили бывших стратегов,
и таким образом закрепили вою победу над олигархами. Спартанцы никак не
отреагировали на эту акцию.
Между тем, новая демократия оказалась столь же алчной и жестокой, как
ее предшественница в конце века. Опять наступает эпоха сведения счетов,
казней и конфискации имущества. Процесс Сократа послужил пробным камнем для
открытия судебных расправ над бывшими политическими противниками демократии.
Формально, обвинения, предъявленные Сократу, носили религиозно-этический
характер, но по существу дела это был первый политический процесс, за
которым последовали многие другие. Осуждением Сократа Афинская демократия
подтвердила, что она уже не способна подняться после своего нравственного
падения в эпоху Клеона, Алкивиада и Сицилийской авантюры.
Официальным обвинителем Сократа выступил бездарный поэт-трагик Мелет.
Обвинение поддерживали малоизвестный оратор Ликон и богач Анит, который, как
уже упоминалось, был одной из наиболее влиятельных фигур среди демократов.
Анит не раз оказывался мишенью насмешек Сократа и всем своим существом
ненавидел философа. Диоген Лаэртский сообщает, что именно Анит побудил
Аристофана высмеять Сократа в комедии. Тот же автор приводит и текст
обвинения, найденного во II веке нашей эры в афинских архивах. Вот оно:
"Заявление подал и клятву принес Мелет, сын Мелета из Питфа, против
Сократа, сына Софрониска из Алопеки: Сократ повинен в том, что не чтит
богов, которых чтит город, а вводит новые божества, и повинен в том, что
развращает юношество; а наказание за это - смерть".(Диоген Лаэртский, II,
40)
По афинским представлениям и почитание богов, и воспитание юношества
относились к делам общегосударственным. Философ обвинялся в государственном
преступлении.
Процедура афинского суда нам известна. Речи обвинителей не сохранились.
О их содержании можно судить лишь по нескольким фрагментам, которые цитирует
Ксенофонт, и защитительной речи Сократа, пересказанной Платоном. Обвинение в
отрицании традиционных богов и введении новых базировалось на признаниях
Сократа в том, что при всех ответственных жизненных ситуациях он слышит
некий внутренний голос, который удерживает его от неверных поступков. О нем
Сократ рассказывает и на суде:
"Со мной приключается нечто божественное или чудесное... Началось у
меня это с детства: возникает какой-то голос, который всякий раз отклоняет
меня от того, что я бываю намерен делать, а склонять к чему-нибудь никогда
не склоняет. Вот этот-то голос и возбраняет мне заниматься государственными
делами".(Платон. Апология Сократа, 31, Д)
Может быть, мы сейчас назвали бы это критическое "второе я", этот
внутренний голос, - совестью. Но Сократ верил в его божественную природу,
считал своим охранительным гением, или, как он его называл "даймонием".
Сохранившиеся сведения о Сократе не оставляют сомнения в том, что даймоний
вовсе не мешал ему почитать богов греческого пантеона. Быть может только
молитвы, которые он обращал к богам, были несколько иного характера, чем у
большинства его сограждан. Например, такая, о которой вспоминает Платон:
"Милый Пан и другие здешние боги, дайте мне стать внутренне прекрасным!
А то, что у меня есть извне, пусть будет дружественно тому, что у меня
внутри. Богатым я считаю мудрого, а груд золота пусть у меня будет столько,
сколько не унести, ни увезти никому, кроме человека воздержанного".(Федр,
279 C)
И все же даймоний Сократа не случайно так раздражал его обвинителей и
судей. В этой сугубо личной связи с божественным началом было нечто,
противостоящее преимущественно общественному характеру тогдашней религии
греков. Нечто, посягающее на устои государственной общности и единомыслия.
Обвинение в совращении молодежи расшифровывалось в первую очередь как
внушение презрения к существующим демократическим порядкам и законам, в
частности к практике избрания государственных функционеров по жребию. Как
видно из цитированного выше фрагмента, обвинитель Сократа утверждает, что
юношей такие речи "располагают к насильственным переворотам". В пользу
обвинения было то обстоятельство, что Алкивиад и Критий в молодости слушали
Сократа. Обвинитель называет их учениками философа. Тезис о необходимости
познания себя и окружающего мира, о преимуществе знающего перед незнающим
трактовался как внушение юношам презрения к их несведущим родителям и
согражданам.
В своей защитительной речи Сократ опровергает предъявленные ему
обвинения. По поводу попытки доказать его безбожие ссылкой на признание
внутреннего гения, он говорит Мелету:
"Итак, если гениев я признаю, с чем ты согласен, а гении - это некие
боги, то и выходит, как я сказал: ты шутишь и предлагаешь загадку,
утверждая, что я не признаю богов и в то же время признаю их, потому что
гениев-то я признаю. С другой стороны, если гении - это как бы побочные дети
богов, от нимф или от кого-нибудь еще, как гласят предания, то какой же
человек, признавая детей богов, не будет признавать самих богов?" (Платон.
Апология Сократа, 24)
Сократ отвергает и обвинение в "совращении молодежи", настаивая на том,
что он вообще не был чьим-либо учителем, а лишь собеседником в поисках
истины. Он говорит:
"Да я и не был никогда ничьим учителем, а если кто, молодой или старый,
желал меня слушать и наблюдать как я делаю свое дело, то я никому никогда не
препятствовал. И не то, чтобы я, получая деньги, вел беседы, а не получая,
не вел, но одинаково как богатому, так и бедному, позволяю я задавать мне
вопросы, а если кто хочет, то и отвечать мне и слушать, что я говорю. И если
кто из них становится лучше или хуже, я, по справедливости, не могу за это
держать ответ, потому что никого никогда не обещал учить и не учил".(Там же,
32, E)
Этот тезис Сократа кое-кому из нас сегодня покажется не бесспорным. Мы
иной раз склонны неугодные нам мысли, хотя и высказанные в свободной
дискуссии, квалифицировать как пропаганду и "совращение". Сократ относил
такую возможность только к авторитетному поучению, чем он никогда не
занимался. И поэтому был вправе отвергать свою ответственность за
последующие поступки себялюбца Алкивиада или кровавого тирана Крития. Да
разве эти поступки соответствовали тому, что Сократ считал самым главным для
государственного деятеля? Вспомните цитированную выше беседу с Калликлом:
"... приступивший к делам города будет ли у нас иметь какую-нибудь иную
заботу, кроме той, как бы нам, гражданам, сделаться наилучшими?"
Но речь Сократа на суде отнюдь не сводится к защите от выдвинутых
против него обвинений. Как это и подобает человеку мужественному, он
использует суд для утверждения своей миссии, которую считает исполнением
воли Аполлона. Он говорит:
"Таким образом, афиняне, я защищаюсь теперь вовсе не ради себя, как это
может казаться, а ради вас, чтобы вам, осудив меня на смерть, не лишиться
дара, который вы получили от бога. Ведь если вы меня казните, вам не легко
будет найти еще такого человека, который попросту - хоть и смешно сказать -
приставлен богом к нашему городу, как к коню, большому и благородному, но
обленившемуся от тучности и нуждающемуся в том, чтобы его подгонял
какой-нибудь овод. Вот, по-моему, бог и послал меня в этот город, чтобы я,
целый день носясь повсюду, каждого из вас будил, уговаривал, упрекал
непрестанно".(30 E)
Афинские судьи привыкли к тому, что обвиняемые умоляют их о пощаде и
снисхождении. Сократ понимает, что его дерзкая речь раздражает их, что он
играет со смертью, но верность своему призванию сильнее страха. Он говорит
судьям:
"Поистине афиняне дело обстоит так: где кто занял место в строю, находя
его самым лучшим для себя, или где кого поставил начальник, тот там, по
моему мнению, и должен оставаться, несмотря на опасность, пренебрегая и
смертью, и всем, кроме позора. А если бы после того, как меня ставили в
строй начальники, выбранные вами, чтобы распоряжаться мной, - так было под
Потидеей, под Амфиполем и под Делием, - и после того как я, подобно любому
другому, оставался в строю, куда они меня поставили, и подвергался
смертельной опасности, - если бы теперь, когда меня бог поставил в строй,
обязав, как я полагаю, жить, занимаясь философией и испытуя самого себя и
людей, я бы вдруг испугался смерти или еще чего-нибудь и покинул строй, это
был бы ужасный проступок. И за этот проступок меня в самом деле можно было
бы по справедливости привлечь к суду..." (28 E)
Мы уже знаем, что афинская гелиея признала Сократа виновным 280
голосами против 221. Поскольку случай был неординарным, путем нового
голосования надлежало либо приговорить его к смертной казни, на чем
настаивал обвинитель, либо принять ту меру наказания, которую предложит
осужденный. Наверное, если бы теперь Сократ признал себя виновным и
предложил изгнание или крупный штраф, то избегнул бы казни. Сократ выбрал
смерть. Он заявил:
"Итак, если я должен по справедливости оценить мои заслуги, то вот к
чему я присуждаю себя - к обеду в Пританее".(37)
Это была дерзость, насмешка над осудившими его - ведь обед в Пританее в
качестве великой почести предоставляли победителям Олимпийских игр.
Естественно, что рассерженные судьи, на этот раз с перевесом в 80 голосов,
вынесли Сократу смертный приговор. После этого, в своей заключительной речи
на суде Сократ сказал:
"И вот я утверждаю, афиняне, меня умертвившие, что тотчас за моей
смертью постигнет вас кара тяжелее, клянусь Зевсом, той смерти, которой вы
меня покарали. Теперь, совершив это, вы думали избавиться от необходимости
давать отчет в своей жизни, а случится с вами, говорю я, обратное: больше
появится у вас обличителей - я до сих пор их сдерживал. Они будут тем
тягостнее, чем они моложе, и вы будете еще больше негодовать".(39 C)
Как видим, Сократ верил в бессмертие своего дела. Более того,
добровольно выбирая казнь, он обеспечивал, утверждал это бессмертие. И не
ошибся. Учение Сократа, рассказ о жизни и смерти философа, записанные его
молодыми последователями, стали достоянием всего человечества. Из зала
афинского суда через бесчисленный ряд просветителей и гуманистов до наших
дней протянулась цепь преемственности идей умеренности, справедливости и
добра. Сегодня с этими идеями, быть может, связан наш единственный шанс
выжить...
Но закончу рассказ о Сократе. Судьбе было угодно, чтобы приведение
приговора в исполнение отложилось на 30 дней. Дело в том, что накануне суда
из Афин на остров Делос для участия в празднике Аполлона отплыл корабль со
священным посольством. Делии справлялись раз в четыре года и длились месяц.
Смертные казни в Афинах на это время приостанавливались.
В тюрьму, где находился Сократ, приходили его родственники и друзья, с
которыми он вел обычные свои беседы - о жизни и смерти, добродетелях и
пороках, богах и бессмертии души. Философ неизменно пребывал в своем обычном
светлом и бодром настроении. Готовясь к смерти, он, по свидетельству Платона
говорил им:
"... никаких оснований для недовольства у меня нет, напротив я полон
радостной надежды, что умерших ждет некое будущее и что оно, как гласят и
старинные предания, неизмеримо лучше для добрых, чем для дурных".(Федон, 63
C)
Друг Сократа Критон подкупил стражников и убеждал философа бежать. Но
Сократ отказался. Такой поступок опорочил бы и его, и дело его жизни. Кроме
того, это было бы нарушением законов, которые Сократ всегда чтил. Он
возражает Критону на его уговоры следующим оригинальным образом:
"Тогда посмотри вот как, если бы, чуть только собрались мы отсюда
удрать, - или как бы мы это там ни назвали, - вдруг пришли Законы и само
Государство и, заступив нам дорогу, спросили: "Скажи-ка, Сократ, что ты
задумал? Не замыслил ты поступок, который собираешься совершить, погубить,
насколько это от тебя зависит, нас, Законы, и все Государство? Или,
по-твоему, еще может стоять целым и невредимым то государство, в котором
судебные приговоры не имеют никакой силы, по воле частных лиц становятся
недействительными и отменяются?" (Платон. Критон, 50 B)
Когда в назначенный час раб принес бокал цикуты, Сократ спокойно выпил
чашу до дна. Он приветливо попрощался с друзьями, немного походил, а когда
почувствовал тяжесть в ногах, лег на тюремную койку и закутался в гиматий.
Потом раскрылся и сказал:
"Критон, мы должны Асклепию петуха. Так отдайте же, не
забудьте".(Платон. Федон, 118)
Это были его последние слова. Сократ имел в виду жертвоприношение богу
врачевания за освобождение своей души от бренного тела.
Так закончилось столкновение бесстрашного поборника добра и
справедливости, философа-одиночки с государственной властью и предрассудками
толпы. Такое столкновение неизбежно кончается поражением, а подчас и гибелью
одиночки. Но в процессе духовного развития человечества поражение может
превратиться в победу. Суд истории пересматривает дело и выносит
обвинительный приговор власти зла, несправедливости и невежества. Такой
приговор (и не только в связи с казнью Сократа) заслужила на пороге IV века
потерявшая свое лицо Афинская демократия.
Вот и все. Наша история закончена. Надеюсь, дорогой читатель, что у Вас
есть над чем поразмыслить.
... Конец лета. Тихая, безветренная ночь. За черной громадой Акрополя
восходит луна. Четкая линия края храмовой площадки отделила посветлевшее
небо от непроглядной тени обрыва скалы. Продолжением тени выступают над
обрывом карниз и кровля Парфенона. Ясно очерчены дальний скат фронтона и
профиль капители угловой колонны. Блестят отполированные камни Священной
дороги. Город спит...
На пороге слабо освещенной комнаты небольшого дома близ дороги стоят
двое: мужчина и женщина. Он обнял ее сзади за плечи и задумчиво смотрит
вверх на Парфенон. Она, отклонившись, подняла глаза к его лицу. Едва белеют
тонкие колонки портика, окаймляющего внутренний дворик. Через проем двери
виден еще один человек. Он сидит подле догорающего очага. Длинные седые
волосы и борода позволяют угадать в нем философа. Красные отблески огня
ведут свою безмолвную игру в неподвижных чертах строгого лица. Взгляд
пристально и, вместе с тем, рассеянно следит за быстрыми перебежками языков
пламени. Двое у двери разговаривают вполголоса, с долгими паузами.
- Ты доволен сегодня мною, мой господин?
- Не говори так, Аспасия, даже в шутку. Я доволен. Ты сумела немного
рассеять мою тревогу. И наш молодой друг Сократ помог тебе в этом.
- Он замечательно умен и заражает своей верой в людей... А что, война
неизбежна?
- Боюсь, что так. В этом году спартанцы не тронутся с места. но
следующей весной...
- Ты попробуешь еще отговорить Архидама?
- Я уже отправил ему письмо. Но апелла и эфоры настроены решительно.
Коринф угрожает выйти из Союза. А это - флот... Однако сейчас меня больше
тревожит Фукидид и те, что с ним...
- Закон о неверующих? Он принят специально против Анаксагора?
- Да. И это только начало...
- Ты говорил с учителем? (Взгляд на сидящего у очага.)
- Я сказал, что готов защищать его в гелиее. Но не могу поручиться за
успех.
- Он уедет?
- Не знаю... Наверное, так было бы лучше.
- Фидию тоже грозит опасность?
- Возможно... Но сейчас не время говорить с ним об этом. Он так
счастлив, что закончил Парфенон.
- Все-все окончено?
- Все. Иктин установил последнюю метопу. Алкамен и Агоракритос
закончили отделку фронтонов.
- А Пропилеи?
- Мнесиклу осталось доделать самую малость.
- Как замечательно, что они закончили одновременно!
- Да. Ансамбль Акрополя этим заложен. Он будет пополняться такими же
шедеврами... Даже и без меня.
- Не говори так.
- Любовь моя, мне скоро шестьдесят. Мой срок близок.
- Не говори так.
- Я рад за Фидия и за Афины. Что бы не случилось, Парфенон будет стоять
века. Любуясь им, люди будут вспоминать и нас. Наш опыт будет им полезен...
Надеюсь, что Геродот о нем напишет. Талант его в расцвете, и он на пять лет
меня моложе.
- Он приедет?
- Обещал. Прощаясь, сказал мне, что ты его очаровала.
- Ты мне льстишь.
- Нет. Это - правда. Да и кто может устоять перед обаянием самой умной
и прекрасной женщины на земле?
- Спасибо, милый. Хоть это и не так, но мне приятно... Геродот очень
уважает тебя.
- Надеюсь... Кто знает? Быть может пройдут века и века... В прах
обратятся и Афины, и даже божественные творения Фидия, а сочинения великого
историка будут жить... Наши отдаленные потомки создадут государство еще
прекраснее и справедливее, чем наше.
- И новые правители скажут: "Мы продолжаем дело Перикла!"
- Теперь ты мне льстишь. Но мне тоже приятно. Так хочется верить, что
смерть не унесет в безвестное ничто наши страдания и радости... То, пусть
немногое, что мы сумели сделать...
Полная луна поднялась над кровлей Парфенона. Испарения спящего города в
ее лучах превратились в светлый туман. Он заливает подножье Акрополя,
скрывает домик близ Священной дороги и бессмертные образы его обитателей...
Приложение 1
РЕЛИГИЯ
Вера, обряды, оракулы, предначертания
Вера. Весь в целом пантеон богов для древнего грека был не столько
объектом поклонения, сколько системой миропонимания. Разумеется, Зевсу
следовало отдавать дань почтения. Каждый город, в меру своих возможностей,
воздвигал владыке богов более или менее величественный храм со статуей и
алтарь, расположенный вне храма, под открытым небом. Прочие боги, если
только их не связывали с городом особые отношения, довольствовались храмами
поскромнее. Греческие храмы не были местом собрания и молитвы. Храм считался
обиталищем бога, представленного в нем статуей, которую можно было
почтительно созерцать. Молитвы возносились во время жертвоприношений на
алтаре.
В соответствии с их компетенцией, богам адресовали просьбы о
содействии: Деметре и Дионису - об урожае, Посейдону и Главку - о
благополучном плавании, Афродите - о взаимности в любви, сыну Аполлона богу
врачевания Асклепию - об исцелении от болезни и т.д. Однако в повседневной
жизни всему довольно обширному синклиту общегреческих богов большого
внимания не уделяли. Достаточно было следить за тем, чтобы храмы и статуи
были в порядке, а в предписанные дни наиболее влиятельные боги были уважены
официальным жертвоприношением.
Зато у каждого города среди небожителей были свои, особенные
покровители, и отношения с ними носили куда более тесный характер. Каждый
грек понимал, что всем прочим богам до него нет дела, что даже жертвами и
молитвами есть шанс лишь на короткое время привлечь их внимание. А на
покровителей города можно было положиться. Уже сама принадлежность к числу
граждан города-государства гарантировала помощь и благосклонное участие бога
или обожествленного героя, которые взяли город под свою опеку.
Покровителями Афин, например, кроме самой богини, были: их основатель
Кекроп - получеловек, полузмей, рожденный Землей, и один из первых афинских
царей - Эрехтей. Впоследствии храм Эрехтейон был воздвигнут на том месте,
где, согласно легенде, совет богов во главе с Зевсом судил спор между Афиной
и Посейдоном за власть в Аттике. Было решено передать ее тому, кто принесет
более ценный дар городу. Посейдон коснулся трезубцем скалы, и из нее забил
источник соленой морской воды. Афина ударила копьем в землю, и на этом месте
выросла плодоносная олива. Кекропу Зевс предложил решить, что полезней.
Выбор был очевиден и город стал носить имя богини. Горько-соленый источник
остался в пределах храма, так же, как и священная олива в его саду. Чтобы не
обижать колебателя земли, храм Эрехтейон посвятили всем трем участникам
знаменательного события: Афине, Посейдону и Кекропу. Над могилой Кекропа был
поставлен и знаменитый портик с шестью девушками-кариатидами.
Любопытно, что не только герой, но и общегреческие боги, если они
считались покровителями данного города, приобретали своеобразную "прописку".
Например, в Афинах почиталась Афина-дева (Парфенос), и храм ее на Акрополе,
Парфенон, был закрыт для "иностранцев" - граждан других греческих городов. У
противников афинян, спартанцев, была своя Афина - "меднодомная", храм
которой был обшит медью. В каждом городе были свои, особые молитвы и обряды,
связанные с культом местных богов. От богов и героев-покровителей города
ожидали помощи и защиты. Предполагалось, что они даже участвуют в сражениях.
Если город терпел поражение и был захвачен неприятелем, это означало, что
боги покинули его. Впрочем, Этеокл в трагедии Эсхила "Семеро против Фив" не
слишком уповает на защиту богов. В ответ на плач хора девушек:
"О милые божества,
О города стражи, края оплот,
Будьте верными в дружбе!
Вы пожалейте город родной...".
(174-177)
он говорит:
"Молите башню вражье задержать копье
При чем тут боги? Боги, если город пал,
Его и сами покидают, кажется".
(216-218)
Обряды. Стоявший неподалеку от храма алтарь, на котором приносили
жертвы богу, почитался местом священным. В частности, он давал право убежища
- никто, даже враг, не мог быть силой отторгнут от алтаря, если он садился с
ним рядом. Это считалось святотатством. С использованием такого средства
спасения мы уже не раз встречались. Любопытно, что древний обычай защиты у
алтаря любого человека, даже преступника, по-видимому, вызывал у афинян V
века до н.э. определенное недоумение. В одной из поздних трагедий Еврипида
"Ион" герой трагедии говорит:
"Печально, что бессмертные законов
Нам не дали разумнее. Алтарь
Не должен бы служить защитой дерзким,
И силой бы их надо отгонять...
Нельзя руке преступной прикасаться
До достоянья божьего, - одним
У алтаря должно быть место чистым,
Когда их обижают. Ныне ж всех -
И добрых и злодеев - осеняет
Покровом одинаковым алтарь".
(1309-1319)
Еще любопытнее, что неприкосновенность сидящих у алтаря понималась
сугубо формально.(Формализм имеет давнюю историю!). В трагедии Еврипида
"Геракл" тиран Лик, желая уничтожить укрывшуюся у алтаря семью Геракла,
приказывает:
"Велите лесу натаскать сюда:
Вкруг алтаря вы здесь костер сложите
И всех как есть сожгите их живьем".
(241-243)
Алтари были и в богатых частных домах. По каждому серьезному поводу,
будь то рождение ребенка, свадьба, начало какого-нибудь серьезного
мероприятия или его успешное завершение, приносили жертву богу, сопровождая
ее молитвой. Соответствующие обряды исполнял сам хозяин дома. Жрецы
возглавляли только общественные церемонии религиозного характера.
Обособленной жреческой касты не было. Большинство священнослужителей
избирали по жребию: некоторых - на один, других - на четыре года. Приемы
богослужения изучались на месте, перед вступлением в должность. Были,
по-видимому, и пожизненные жрецы, но, опять-таки, в этом качестве они
выступали только на время совершения обрядов и жертвоприношений, а в
остальное время жили обычной "светской" жизнью. Кстати говоря, по этой
причине жрецы в древней Греции существенной роли в политической жизни не
играли (за исключением, быть может, жрецов в святилищах общегреческих
оракулов - об этом ниже).
Жертвоприношения и обряды имели строго разработанный ритуал. Были
регламентированы текст и звучание молитв, процедура заклания жертвы, даже
форма ножа и сорт дерева для жертвенного костра. Вероятно, некогда этот
ритуал совпал с важным случаем благоприятного исхода жертвоприношения и с
тех пор закрепился канонически.
Во время общественных богослужений в жертву приносили быков, телят, коз
или овец. Разукрашенное животное с позолоченными рогами, в уборе из цветов,
подводили к алтарю. Жрецы с молитвой посыпали его голову ячменем и солью. В
пылающий перед алтарем костер бросали клочок шерсти, вырванной со лба
жертвы. Потом забивали
...Закладка в соц.сетях
