Жанр: История
У королев не бывает ног Петр Кукань 1.
...до, подлежал оплате в банке Андреуччо да Пьетро
в Перудже. Мысль о непоправимом, можно сказать, роковом невезенье, которое
преследовало Джованни с драгоценными бумагами, часть которых он утопил в болотах
около Вены, а другую отдал в руки своих неприятелей, вызвала у Петра приступ громкого
и неудержимого смеха, после чего капитан д'Оберэ почти уже не сомневался, что его друг
спятил; когда же Петр объяснил в чем дело, капитан присоединился к нему, оба хохотали
до изнеможения и уже стонали от смеха, особенно в тот момент, когда учтивый кассир
фирмы Андреуччо да Пьетро, хоть и обеспокоенный их поведением, все же выложил на
пульт банка двадцать ровных столбиков по десяти скудо; посягнуть на имущество
предателя, кем Джованни, бесспорно, был, не противоречило кодексу рыцарской чести, и
потому капитан д'Оберэ не имел ничего против, чтобы забрать деньги и честно ими
поделиться.
- Это укрепляет мою надежду на наше счастливое будущее, - заметил капитан
д'Оберэ. - Потому что болван, вроде Гамбарини, которому так не везет с деньгами, долго
во главе Страмбы не удержится.
- Жаль, одному из нас не дожить до этого прекрасного будущего, - заметил Петр.
- Не забывайте, ведь мы должны драться.
- Тут уж ничего не поделаешь, честь есть честь, - сказал капитан. - Но все же,
принимая во внимание то обстоятельство, что на том месте, где у вас прежде был чудный
правый глаз, теперь красуется нечто вроде вспученного подгоревшего блина, и этот
недостаток непременно мешал бы вам отражать мои беспощадные удары, я предлагаю
нашу дуэль опять отложить.
- На какое время, разрешите полюбопытствовать? Хотелось бы все-таки знать, как
долго мне еще жить, - спросил Петр.
- Если ваш глаз позволит, то до завтра, - ответил капитан, хмуро соображая, не
стоит ли еще раз оскорбиться, ибо в жалостливом вопросе Петра он почувствовал
ироническую нотку.
Проведя веселый вечер, славно поужинав и выпив приятного тосканского вина, они
долго спали, на радость обоих надежных парней, Гино и Пуччо, непривычных к подобной
роскоши, а в десятом часу утра отправились дальше, в Рим, в Город городов.
Миновали Тоди, раскинувшийся на левом берегу Тибра; там римская дорога,
удаляясь от реки, вела к городу Нарни, нависшему над ущельем, где течет река Неро. Там
они устроили ночлег, снова отложив поединок, потому что глаз Петра все еще был
нехорош; но, поскольку Рим был уже неподалеку, капитан, сидя за бутылкой вина на
крытой веранде трактира, над шумящей рекой, пробивавшейся сквозь ущелье, объявил,
что завтра они будут драться непременно, во что бы то ни стало.
- Имея в виду плохое состояние вашего глаза, я, чтобы сравнять наши шансы, буду
фехтовать левой рукой.
- Не выдумывайте, - отозвался Петр. - Синяк под глазом не может служить
извинением в столь щепетильном вопросе, как честь. Коль сходить с ума, так уж до конца
и без всяких там церемоний. Если игра должна быть увлекательна, к ней нужно
относиться серьезно.
Предполагая попасть в Рим к вечеру, они поднялись очень рано, еще до переклички
петухов: скакали рысью по берегу Неро, а когда развиднелось, стали подыскивать
подходящее место, где бы скрестить шпаги. Петр настаивал на том, чтоб это была
лужайка, усеянная белыми цветами асфодила, чтоб его переход из этого мира в мир иной
совершился по возможности более гладко; на лужке с асфодилами он будет сражен и на
том же лужке пробудится к жизни вечной; как это трогательно - лежать с пронзенной
грудью на шелковистой травке, устремив угасающий взгляд левого глаза - поскольку
правый у него все еще нехорош - в небеса, меж тем как в алебастровую чашу одного из
цветков скатится красная, жгучая капля его крови.
Капитан д'Оберэ, напротив, желал сражаться на твердой скалистой площадке, ибо
для беспощадного боя нужна твердая почва, - никаких лужаек, цветочков и тому
подобной чепухи он не признавал. Так они пререкались, не находя ни лужайки с
асфодилами, ни скалистой площадки, и вдруг - хотите верьте, хотите нет - обнаружили
сразу и то и другое: огромный плоский камень в тридцать шагов вдоль и поперек,
обкатанный водами Перо, на берегу которой он возлежал, а по соседству - травянистую
лужайку, усеянную белыми чашечками нежных цветов, в форме небольших звездочек.
- Ну вот - получайте! - вскричал Петр и, соскочив с коня, отшвырнул в сторону
плащ и шляпу. - Начнем, чтоб разделаться с этим наконец.
Капитан д'Оберэ, подивившись его готовности к бою, остался в седле.
- Но где же мы начнем? - спросил он. - На моем камне или на вашей лужайке?
- На камне, пусть все будет по-вашему, - согласился Петр. - Потом я буду
отступать, и вы убьете меня на лужайке.
- Идет, - сказал капитан. - А это на самом деле асфодилы?
- Какая разница, я все равно не знаю, как выглядят асфодилы. Но я представлял их
себе именно такими.
- Прелестно, значит, устроим поединок здесь, потому как лучшего места нам не
сыскать, - согласился капитан. - Только сперва надо позавтракать. Потому что нет
ничего более мучительного, как умирать на голодный желудок. Спустимся вниз, в Орте, я
знаю, там в одном небольшом трактирчике замечательно готовят paupiettes. Вы когданибудь
пробовали попьетт? Здесь, в Италии, их называют "полпети". Честное слово, на
свете нет ничего лучшего, чем полпети. Рулет, фаршированный шампиньонами. Когда вам
подадут его на блюде под золотисто-коричневым, густым, благоухающим соусом и когда
вы отрежете первый кусочек, положите на язык и распробуете, а потом проглотите и
запьете глотком красного вина, - вы поймете, что несносная наша жизнь на этой
несносной земле все же имеет и свои светлые стороны. Хотя это кушанье итальянского
происхождения, но это можно простить; я бы не удивился, если бы узнал, что Его
Величество, король Франции, взяли в жены итальянскую княжну по имени Мария только
для того, чтобы выманить у нее рецепт попьетт. Откушав их, мы вернемся сюда и
завершим наш спор.
- Вы старше меня, к тому же - я ваш подчиненный, так что мне остается только
исполнить ваше желание, - сказал Петр.
Однако епископский городишко Орте, лежащий у впадения реки Неро в Тибр,
маленький и спокойный, в этот день был полон солдат из свиты какого-то высокого
римского начальника, который вчера прибыл сюда и вместе со своей личной охраной
разместился в доме епископа; солдаты, оголодавшие и прожорливые, как саранча, успели
сожрать не только попьетт, на что точил зуб капитан д'Оберэ, но и вообще всю снедь, без
остатка, включая пахту и козий сыр. Они, как хозяева, фертами разгуливали по городу,
приставали к девушкам и толклись на площади перед епископским домом, будто пчелы
перед летком.
- Нет, здесь нам счастье не улыбнется, - сказал капитан, - поедем в Рим, может,
по пути встретим какое-нибудь местечко, пока не заполненное этими термитами.
- Осмелюсь утверждать, это было бы роковой ошибкой, - отозвался Петр. -
Взгляните вон туда, наверх.
Капитан взглянул и в одном из окон епископского дома увидел маленькую женскую
головку, отмеченную выражением беззаботной придурковатости.
- Saperlipopette! - воскликнул он. - Бьянка!
- Точно так, и никак иначе, - подтвердил Петр. - А где Бьянка, там и герцогиня
Страмбы, а где герцогиня Диана, там и принцесса, и я не рискнул бы отрицать, что
высокопоставленное римское лицо, чья свита сопровождает обеих дам, - не кто иной, как
Его Преосвященство кардинал Тиначчо. Не так ли? - обратился он с вопросом к одному
из солдат, который как раз заплетал хвост своего коня в опрятную косу.
- Почти так, - ответил солдат, насмешливо имитируя манеру Петра говорить.
- Как это "почти"? - удивился Петр. - Разве вы не из свиты кардинала Тиначчо?
- Да, из свиты, - ответил солдат, не прекращая своего занятия. - И сопровождаем
герцогиню. Но о том, чтобы с нами ехала принцесса, - об этом мне ничего не известно.
Может, она так мала, что я ее не приметил?
- Значит, принцесса осталась в Риме? - спросил Петр.
- Может, и осталась, - ответил вояка.
- Что вы на это скажете? - обратился Петр к капитану д'Оберэ.
- Только то, что сегодня нам позавтракать не удастся, - не больше и не меньше, -
погрустнев, ответил капитан.
Меж тем Бьянка скрылась; и тут из епископского дома вышел молодой офицер;
быстрым и решительным шагом он направился к путникам и, поклонившись, передал, что
Ее Высочество, герцогиня Страмбы, желает говорить с синьором Пьетро Кукан да
Куканом.
Проходя по сводчатым коридорам епископского дома, Петр в полной растерянности
размышлял о том, что герцогине, скорее всего, не было вручено письмо, где герцог
собирался сообщить, что он предполагает послать Петра своим курьером к Ее Величеству
и просветить насчет радикальной, благоприятной для Петра перемены курса в своей
политике. Если бы она получила это письмо, то не преминула бы в обращении к Петру
употребить его новый титул маркграфа Трезантского, коим герцог его наградил. Но
почему она покинула Рим и отправилась в путь, по всей вероятности, в Страмбу? И если
уж отправилась, то отчего не взяла с собой особу, в Страмбе более всего ожидаемую,
принцессу Изотту?
На все эти тревожные вопросы ему суждено было получить немедленный ответ; и
когда он услышал этот ответ, его будто окатили ушатом ледяной воды.
СНОВА BIANCA МАТТА
Молодой офицер, сообщив о приходе Петра, ввел его в просторную комнату со
сводчатым потолком, подобную тюремной камере, пустую, безо всяких украшений, где
только пол был выложен большими плитами шлифованного белого мрамора. В комнате
сидели Его Преосвященство, кардинал Тиначчо, и Ее Высочество, герцогиня Страмбская,
занятая вышиванием какого-то очень мелкого рисунка по тонкому холсту, натянутому на
деревянные пяльцы. Бьянка, грызя сладости, опиралась о ее кресло, привалившись к нему,
словно скучающий без дела ребенок.
- Он дрался, - отметила идиотка, когда Петр уверенным pas du courtisan
приблизился к ним и отвесил соответствующий поклон.
- Для меня большая честь быть готовым служить Вашему Высочеству и Вашему
Преосвященству.
- Приятно слышать, - произнесла герцогиня, не откладывая вышиванья. - И тем
не менее ваше присутствие в этом городе удивляет меня, синьор да Кукан. В письме,
полученном мною вчера от моего супруга, он, между прочим, сообщает также и о том, что
обстановка в Страмбе ему представляется очень напряженной и что ваше присутствие он
считает там крайне необходимым. А сегодня вы здесь, да еще в обществе начальника
страмбского гарнизона, капитана д'Оберэ. Надеюсь, я получу на сей счет
удовлетворительное объяснение?
Выходит, она знает о письме герцога и все же относится ко мне неприязненно,
отметил Петр. Это скверно.
И Бьянка, словно подтверждая правильность подобного наблюдения, проговорила:
- Держись, она навострена на тебя, как меч. Что это у тебя на руке?
- Тише, Бьянка, не перебивай, - молвила герцогиня и легонько потрепала идиотку
по коротенькой толстенькой ручке. - Итак, синьор Кукан? Я слушаю.
Петр с хмурым выражением на обезображенном лице наклонил голову.
- Увы, смысл слова "удовлетворительное", которое употребили вы, Ваше
Высочество, - произнес он, - находится в непримиримом противоречии с содержанием
сообщения, которое я обязан сделать Вашему Высочеству.
- Избавьте меня, пожалуйста, от своего красноречия, - сказала герцогиня,
откладывая вышивание. - Я хочу знать, почему вы здесь и что произошло в Страмбе.
Бьянка подползла к Петру на коленях и, жарко дыша ему на руку ртом, измазанным
сладостями, с любопытством разглядывала эмблему алхимиков - змею, кусающую свой
собственный хвост, - что украшала перстень-печатку, которую Петр носил на память о
своем несчастном отце.
- Дай поиграть, - сказала идиотка. - Я люблю змей.
Петр не выразил желания исполнить ее каприз, и тогда она заверещала:
- А я хочу! Хочу!
- Разве вы не слышали, синьор Кукан? Вы должны отдать ей этот перстень, -
приказала герцогиня.
Петр, с неудовольствием и в полной растерянности, снял кольцо с пальца и подал
его Бьянке. Уродка тут же успокоилась и, сидя на земле, принялась облизывать
изображение змейки.
- Так как же, синьор Кукан? - повторила герцогиня. - Я все еще жду ответа на
свой ясный и вполне вразумительный вопрос.
- Полагая, что Ваше Высочество в Риме, я спешил к вам, чтоб сообщить о трагедии,
разыгравшейся в Страмбе, к выразить свое глубокое и искреннее соболезнование. Его
Высочество герцог совершенно справедливо оценили ситуацию в Страмбе как крайне
напряженную, ибо прекрасно чувствовали, что граф Гамбарини строит против него козни,
однако Его Высочество не могли предвидеть, насколько близок решающий удар, который
Гамбарини ему готовит. Его Высочество герцог были умерщвлены вечером того же дня,
когда делились со мной своими опасеньями о ситуации, сложившейся в Страмбе, и
Гамбарини вместе с приспешниками, несомненно, в соответствии с заранее
разработанными планами, совершил насильственный переворот.
Тут герцогиня резко поднялась, посиневшие уста ее задрожали, но не от плача, не от
сожаления, а от гнева.
- И вы, синьор Кукан, вы, на кого герцог так безрассудно полагался, считая, что вы
станете его помощником и охранителем, вы не только не смогли помешать этому
преступлению, но, после того, как оно совершилось, не нашли ничего лучшего, как
улизнуть? Это - обман доверия, нерадивость и трусость.
Петр остался сдержан и невозмутим.
- Это обвинение несправедливо, - заметил он. - Я не покинул поле боя, но бежал
из поверженного города. Страмба пала не в результате военных действий, но в результате
измены.
- Я хочу знать, что и как там произошло! - вскричала герцогиня.
- Что это ты, сударынька, кричишь, режут тебя, что ли? - произнесла Бьянка с
полным ртом, обсасывая перстень. - Все там будем.
- Я хочу знать все, - уже спокойнее проговорила герцогиня, словно приняв близко
к сердцу замечание компаньонки, и опустилась в кресло. - Все. До малейших
подробностей.
Петр исполнил ее просьбу как можно лучше и как считал для себя наиболее
полезным. Хотя он и не сомневался в том, что герцогине кое-что известно из
предсмертного письма герцога, он начал с подробного рассказа о ходе полученной им
аудиенции, слово в слово повторил лестные сентенции правителя на свой счет, что он,
герцог, считает его, Петра, наиболее способным из всех, человеком, который сумеет
вывести Страмбу из состояния смятения и хаоса, угрожающих ей, что он присваивает ему
звание генерала и титул маркграфа, дабы устранить препятствия для заключения брака с
его дочерью, принцессой Изоттой. Герцогиня слушала молча, на лице ее ничего не
отражалось, ни малейшим движением не выдала она своих мыслей, но тут ровный и
четкий рассказ Петра прервала Бьянка, негодующе воскликнув:
- Ой, фу, фу! Яд, там яд!
Оказалось, что, пока Петр вел свой рассказ, идиотка перестала облизывать перстень
и попыталась его вскрыть, что ей в конце концов удалось, и из полости перстенька на
белый мраморный пол просыпалась толика красного, цвета рубина, порошка,
напоминавшего раздробленное пекло.
- Яд, - повторила Бьянка. - Там насыпан яд.
Герцогиня, неприятно задетая этой помехой, резко поднялась, вырвала у Бьянки
перстень и вернула его Петру.
- Что это вы носите в перстне? - спросила она с отвращением. - Это на самом
деле яд?
- Не знаю, Ваше Высочество, - ответил Петр и, закрыв обслюнявленный идиоткой
перстень, снова надел его на палец. - Это перстень моего отца, не исключено, что он
хранил в нем яд.
Герцогиня тряхнула колокольцем и послала за служанкой, чтобы та замела
подозрительный порошок, который на белоснежном мраморном полу выглядел
пятнышком крови, и бросила в печь. Только после этого Петр смог продолжить свое
повествование и от аудиенции у герцога перешел к посещению Джованни Гамбарини,
поведал о стычке с его лакеем, побеге из темницы и из города и о встрече с капитаном
д'Оберэ.
Он окончил свой рассказ, но герцогиня молчала. Вместо нее заговорил Его
Преосвященство, который до тех пор тихо сидел у окна. Кардинал выглядел, как и
положено кардиналу, - он был высок, худ, с аскетическим лицом, изможденным постом
и неусыпным бдением, с тонким длинным носом, напоминавшим о его кровном родстве с
герцогом Танкредом. Узкая полоска строго поджатых губ с опущенными уголками
терялась в густой седоватой бороде и усах, коротких, но пышных, роскошной дугой
выдававшихся вперед, что усиливало производимое кардиналом впечатление мрачной
энергии и упорства. На голове он носил красный берет, и его жесткие, твердые, высоко
загнутые складки напоминали рога Микеланджелова "Моисея". На берете не было
ничего, что указывало бы на сан его обладателя; кардинал был одет в мирское дорожное
платье серого сукна.
- Позвольте мне несколько слов, ma chere cousine , - молвил он, обратив к
герцогине свои черные, молодо блестевшие глаза. - Я понимаю, чем вызваны те горькие
обвинения, которые вы бросили в лицо этому юному, подающему надежды человеку,
слова, рожденные огорчением и гневом, но понимание еще не означает согласия;
напротив, я позволю себе напомнить вам, что сожаление и гнев - крайне скверные
советчики и тем более негодные судьи. Я внимательно выслушал известия, переданные
нам господином Куканом, я верю в их правдивость и нахожу, что его вины тут нет. Что же
касается самого заговора, то у него не было ни сил, ни возможности помешать свершению
наихудшего. Ни один из друзей Цезаря не был в состоянии предотвратить его убийство.
Филипп Македонский был поражен Павзанием, когда направлялся в храм вместе с сыном
и зятем в окружении тысячи вооруженных воинов. Испанского короля Фердинанда
заколол ударом в шею неизвестный бедняк из толпы. Случайность, несколько лет назад
сохранившая жизнь моему кузену Танкреду, не могла еще раз повториться и, как видно,
не повторилась. Это горько сознавать, но это свершилось по воле Божьей. Что до побега,
то следует припомнить, что и короли бежали после проигранных сражений. Слова
Ричарда Третьего, воскликнувшего у Босворта: "Полцарства за коня!" - недвусмысленно
выражают страстное желание и намерение этого короля вскочить на лошадь и спастись
бегством; и если бы он получил коня - так же, впрочем, как если бы и не получил, -
история Англии сегодня выглядела бы совершенно иначе. Господин Пьетро Кукан да
Кукан бежал из Страмбы и торопился встретиться с нами, чтоб известить о случившемся,
не сделай он этого, мы бы продолжали свой путь, и не исключено, что оказались бы в
затруднительном положении; теперь же, когда нас предупредили, мы немедленно
вернемся в Рим и совершим все необходимое, чтобы разобраться в новой ситуации и
воспротивиться последствиям, для нас неблагоприятным. И в этом смысле именно вас,
господин Кукан, мы обязаны благодарить, и я, как единственный из оставшихся в живых
старых представителей рода д'Альбула, выражаю вам свою полную признательность за
все, что вы сделали для пользы города и государства Страмбы, и даю вам свое
благословение на ваши дальнейшие жизненно важные шаги.
Он осенил Петра крестом и повернул свой аскетически строгий профиль в сторону
герцогини.
- Я тоже благодарю вас, господин Кукан, да сопутствует вам счастье, - тихо, едва
шевеля устами и отводя взгляд, молвила герцогиня.
- Вот тебе, - заметила Бьянка. - А теперь можешь убираться ко всем чертям.
- Если мы вам сколько-нибудь должны, обратитесь к нашему казначею, -
добавила герцогиня. - Так же может поступить и капитан д'Оберэ, которого мы тоже с
благодарностью отпускаем.
Петру даже в голову не пришло хоть бы одним словом воспротивиться этому
изгнанию, чуть-чуть подслащенному приятным дипломатичным отзывом о нем,
услышанным из уст кардинала. Он не попытался даже сослаться на решение герцога,
принятое им перед смертью, которое теперь можно было считать изъявлением его
последней воли. Ответ на вопросы, недавно тревожившие его, был получен ясный и
недвусмысленный: прочитав послание герцога, герцогиня отправилась в Страмбу не
затем, чтобы исполнить его желание, но, напротив, воспротивиться этому желанию и
отговорить супруга; поэтому она оставила Изотту в Риме, а на помощь себе взяла
кардинала. Страмбским приключениям Петра пришел неминучий конец, который, по
правде сказать, пришел много раньше, в тот самый момент, когда в окне герцогской
спальни появился зажженный трехсвечник, или еще раньше, когда он танцевал с
принцессой сальтареллу и отважился признаться ей в своем чувстве. Он шел ва-банк и
проиграл - пусть даже некоторое время могло казаться, что победа на его стороне.
Совершив предписанный ритуалом поклон, он удалился совершенными pas du
courtisan, походкой придворного, которым уже не был.
Вслед ему Bianca matta показала язык.
КРАСНЫЙ, С ПЕРЛАМУТРОВЫМ ОТЛИВОМ, В ОГНЕ ВЗРЫВАЕТСЯ
Капитан д'Оберэ в нетерпении расхаживал по площади перед домом епископа,
раздосадованный и разобиженный тем, что его подчиненный получил у герцогини
продолжительную аудиенцию, между тем как он, начальник страмбского гарнизона,
вынужден ждать на улице.
- Ну что? - хмуро и неприязненно спросил он, когда Петр, наконец, вышел.
- Полный порядок, - ответил Петр. - Герцогиня и кардинал явили свою милость
и извинили нас за то, что мы не сумели помешать убийству герцога Танкреда.
- Ma foi! - воскликнул капитан.
- Однако наш побег из Страмбы получил наивысшее одобрение и удостоился
похвал, - продолжал Петр, добросердечно замазывая тот факт, что на протяжении всей
аудиенции о капитане д'Оберэ речи почти и не заходило.
- Parbleu! - воскликнул капитан.
- Вследствие этого наше начальство выразило нам свою самую горячую
признательность и дозволило нам убраться ко всем чертям, как очень точно определила
Бьянка. Вы, капитан, первым имеете право навестить казначея и попросить его выплатить
вам остаток жалованья.
- Merde! - воскликнул капитан и багрово покраснел, казалось, от прилива крови у
него чуть не раскалывается голова. Потом он кивнул Гино и Пуччо, чтобы привели коней,
и вскочил в седло.
- Что вы намерены предпринять? - спросил Петр, тоже сев на коня.
- Позавтракать прежде всего, - отозвался капитан. - А потом я предлагаю вам
навестить римский банк Лодовико Пакионе и получить деньги по второму аккредитиву
графа Гамбарини. Во всем остальном я подчиняюсь вашей инициативе. На мой взгляд,
наше общественное положение теперь уравнялось. Что вы хотите сделать раньше?
Похитить принцессу Изотту? Или захватить Страмбу? И в том и в другом случае я с двумя
своими солдатами в полном вашем распоряжении.
- Я еще не обдумал, с чего начать, - ответил Петр. - Но не забудьте, у нас с вами
еще дуэль.
- Zut! - воскликнул капитан. - Оставьте эти глупости, Петр, и повторите слово в
слово, что говорилось у герцогини и что finalement побудило ее дать нам пинка под зад.
Пока они, сопровождаемые Гино и Пуччо, ехали рысью по прекрасной ровной
дороге, окаймленной редкими старыми пиниями, Петр подробно пересказал капитану
свой разговор с герцогиней, не избегая и таких подробностей, как интермеццо с перстнем,
который ему по велению герцогини пришлось одолжить идиотке, и как идиотка засунула
его в рот, а он опасался, как бы она его не проглотила. Когда же он дошел до того
момента, когда Бьянка раскрыла перстень и просыпала на мраморный пол какой-то
блестящий красный порошок, по-видимому, яд, который пан Янек хранил на всякий
случай, Петр остановился и с воплем схватился за голову.
- Какой же это яд! У моего отца никогда не было никакого яда, иначе он прибегнул
бы к нему! Это был не яд, а Камень, Философский камень!
Он поворотил коня и, как безумный, поскакал обратно к городу Орте.
Нет, сегодня мне решительно не везет, сказал себе капитан д'Оберэ, сначала у меня
под носом сожрали все попьетт, потом вышибли из армии, и наконец мой compagnon
спятил.
Однако, поворотив коня, он последовал за Петром.
Красный, с перламутровым отливом, припоминал Петр по дороге, нещадно
нахлестывая коня. Красный, с перламутровым отливом, но будь осторожен - в огне
взрывается! Порошок, который идиотка просыпала из перстня, был красный и блестящий,
а герцогиня велела его замести и бросить в печь. Возможно, конечно, что печь остыла.
Или, может быть, служанка не исполнила приказа в точности и высыпала содержимое
совка, куда замела порошок, в ящик, стоящий перед печью. Если Петр успеет проникнуть
на кухню епископского дома вовремя, то, может, что-нибудь еще уцелеет, ведь порошка
просыпалась только щепотка. Хотя Петр постоянно демонстрировал свое подчеркнутое
безразличие к работе отца, но все-таки он запомнил, что Философский камень оказывает
такое же воздействие, как Философский хлыст, а это означает, что при превращении
свинца в золото достаточно малой толики Камня, чтобы реакция завершилась, точнее
выражаясь, чтобы процесс прошел без помех. Камня и не должно быть более, достаточно
маленькой толики, Петр отчетливо воскресил в памяти свой последний разговор с отцом.
"Философский камень - субстанция, настолько чреватая опасностью, - сказал ему пан
Янек, - что я никому не доверю ее, даже тебе, Петр, не доверю, даже тебе, разве лишь в
ничтожном количестве, которое..."
Тут Петр прервал речь отца, говоря, будто ему ничего и не надо, даже этого
ничтожного количества. Но если бы он не оборвал речь отца, то весьма вероятно, что отец
закончил бы фразу такими словами:
- ... поместится в полости перстня, который я только что надел тебе на палец.
Счастье еще, что он не закончил фразы, ибо император, подслушивавший у камина,
схватился бы и за это ничтожное количество.
Петр мчался как ветер, приникнув лицом к гриве коня, которого нахлестывал что
было сил, но именно в тот момент, когда он приблизился к первым усадьбам,
прилепившимся к крепостным валам городка Орте с наружной стороны, над широкой
крышей епископского дома, хорошо различимой на фоне темно-синего неба, поскольку
она на целый этаж возвышалась над соседними домами, взвился ослепительно оранжевый
столб огня, сопровождаемый громовыми раскатами.
Когда капитан д'Оберэ со своими ребятами настиг своего попутчика, Петр стоял на
краю большака, его обезображенное побоями лицо выражало досаду и горечь, а сам он
ра
...Закладка в соц.сетях
