Жанр: История
У королев не бывает ног Петр Кукань 1.
...менный, стоял рядом, словно позировал портретисту, выразительно сжимая в правой
руке папскую грамоту.
- ... единственным законным, истинным, владетелем и правителем Страмбы,
герцогом Пьетро Кукан да Куканом...
И капитан д'Оберэ, сияя от восторга, размахивал и громыхал колокольцем, понимая,
что речь его имеет успех, - перед гостиницей уже собралась толпа зевак.
- Единственное условие для вступления в нашу армию, - продолжал капитан, -
храброе сердце, здоровые руки и ноги и доброе оружие. Используйте эту возможность,
которая предоставляется раз в столетие, благословите минуты, когда мы посетили ваш
город, издревле прославленную Перуджу! Докажите, что ваша поговорка, гласящая:
"Perusini superbi, boni soldati", - справедлива!
- А сколько заплатите? - спросил миловидный черноволосый подросток, что
стоял в первых рядах, опираясь о копье, которое, по-видимому, он носил не зря, потому
что оно было испачкано кровью.
- Пешим копьеносцам десять цехинов наличными, конным - двадцать наличными,
пешим мушкетерам - двадцать наличными, конным - тридцать, а тому, у кого есть меч
и кто умеет с ним обращаться, три цехина в придачу, за каждый годный к употреблению
пистолет два цехина в придачу, жалованье всем без исключения полцехина в день плюс
еда и фураж, - объявил капитал д'Оберэ.
- Капитан, вы сошли с ума! - прошептал ему испуганный Петр.
- Дешевле не пойдет, - ответил капитан.
- А кого вы предпочтете, распанти или беккекерини? - продолжал миловидный
юноша с окровавленным копьем.
Это был щекотливый вопрос, но капитан д'Оберэ умело вышел из положения.
- Я приглашаю распанти для того, чтобы они наказали графа Гамбарини за то, что
он мошенническим образом выдает себя за одного из них, но беккекерини также поступят
славно, если оттаскают его за уши за то, что он столь же незаконным образом
примазывается к их лагерю.
- Согласен! - сказал юноша.
- Имя? - спросил капитан.
- Алессандро Барберини. С конем.
- Алессандро Барберини, - повторил капитан, положил на перила веранды бумагу
и подал юноше гусиное перо, обмакнув его в чернила. - Здесь подпишись.
- Писать не умею, - сказал юноша, обнажив великолепные зубы.
- Не важно, я подпишу за вас, а вы поставите три крестика, - сказал капитан.
- А деньги? - спросил юноша, поставил около своего имени кляксу и старательно
вывел три неуклюжие перекрещенные черточки.
- Каждому будут выплачены завтра на рассвете, перед началом похода, - ответил
капитан. - Потому что если я вам, мерзавцы, выплачу их сейчас, вы скроетесь и завтра у
меня не будет ни души.
Капитан знал, что выиграл, и поэтому позволил себе говорить просто, по-военному.
- Следующий! - сказал он.
- Базио Бероальдо.
- Следующий!
- Джордже Перуцци. У меня меч и мушкет.
- Следующий!
- Джованни Панини.
Имен прибавлялось, их было уже двадцать, потом стало тридцать, сорок, пятьдесят,
семьдесят, и Петр с беспокойством подсчитывал, сколько это будет стоить, когда заметил,
что к веранде приближается прихрамывающий, очевидно, больной подагрой, пожилой
господин, аккуратно одетый, с очками на носу, с какой-то бумагой в руках; его
сопровождали пятеро вооруженных людей в форме, на груди у них был герб города
Перуджи - мифическая птица грифон, окруженная гирляндой цветов. На площади к тому
времени все уже успокоилось, из окон дворца приора, откуда еще недавно стреляли,
выглядывали, удобно облокотясь на подоконники, спокойные люди, о которых и не
подумаешь, что они умеют держать оружие в руках; деревенский парень в холщовой
куртке наконец решил покинуть фонтан и переступил через его ограду неуклюжими
мокрыми ногами, обмотанными тряпьем, а двое из элегантных господ перед собором
закурили трубки; воцарилась полная тишина, нарушаемая лишь шагами хромого
господина и его телохранителей. Толпа, вдруг сникнув, стала безучастной и,
расступившись перед ними, образовала широкий проход; при этом те, что стояли с края
прохода, поворачивались боком, и Петр явственно увидел на их лицах общее выражение
бессильной злобы и ненависти к пришедшему.
Хромоногий медленно приблизился к веранде и шепелявя обратился к Петру и
капитану д'Оберэ:
- Господа, кем бы вы ни были и откуда бы вы ни пришли, властью, данной мне
должностью подесты издревле славного города Перуджи, призываю вас прекратить
незаконную, добрым нравам противную деятельность. - Произнося эту тираду, он
непрестанно заглядывал в свою бумагу, словно хотел быть уверенным, что говорит
правильно, придерживаясь буквы закона. - Во-первых, в республике и в городе Перудже
строго запрещено заниматься вербовкой солдат и уводить таким образом наших граждан
за пределы государства, nota bene - для достижения авантюрных, подозрительных, даже
сомнительных целей.
Позади него заворчали, а у фонтана кто-то даже свистнул, но все разом стихло, едва
подеста повернулся, отыскивая того, кто свистел.
- Тихо! Вам, разбойники, меньше всего надо бы свистеть и ворчать, у меня ведь
точно записано, кто из вас дрался и кто что натворил, но об этом мы еще поговорим в
надлежащее время. - Он снова повернулся к веранде и продолжал бубнить, не переставая
заглядывать в свою бумагу. - Это во-первых, господа. Ваш вербовочный список по
праву, данному мне должностью, я конфискую, и те, кто завербовался, за это ответят. Ну,
а теперь - во-вторых. Один из вас будто бы выдает себя за герцога Страмбы. Верно ли
это?
- Нет, - сказал Петр. - Я не выдаю себя за герцога Страмбы, я и есть сам герцог.
Подеста мрачно взглянул на него поверх своих очков.
- Так, так, вы изволите быть герцогом Страмбы, это на самом деле интересно.
Когда же вы стали им?
- Неделю назад, - сказал Петр. Толпа разразилась хохотом, но подеста, не
обладавший чувством юмора, даже не улыбнулся.
- Тихо, а вы, господа, будете привлечены к ответственности за пренебрежительное
отношение к официальным постановлениям, - сказал он.
- Ох, сколько ответственности! - удивился Петр. - Тем не менее это делает мне
честь, коль скоро я могу быть первым среди всех, кто должен нести ответственность перед
Вашим Подестовством. Прошу вас заглянуть в этот документ.
И он с поклоном подал подесте папскую буллу. Старый господин осторожно и с
недоверием взял бумагу в руки и обстоятельно осмотрел круглую печать, подвешенную к
грамоте, прежде чем развернул ее и принялся читать. При этом его лицо оставалось
неподвижным, и все же он весь как-то съежился.
- Ну, если эта булла подлинная, - заметил подеста, дочитав до конца, - так это
еще один из тех случаев, когда Святому отцу изменило перо.
- Как бы папа не потребовал привлечь вас к ответственности за такие
высказывания, - Петр со своей чистой улыбкой неискушенной молодости, радостно
отмечая про себя, как в толпе, только что погруженной в молчание, начала пробуждаться
жизнь: шепот, посвистывание, покашливание сливались в единый многоголосый, похожий
на жужжание насекомых гул, и было очевидно, что немного нужно для того, чтобы снова
разразилась гроза, ведь для возбужденных людей, слившихся в толпу, все нипочем.
- Отвечу с охотою, - отозвался подеста, - потому что знаю Святого отца и
уверен, что эта грамота, коль скоро она вышла из его канцелярии, уже ему неприятна. -
Он вернул буллу Петру и продолжал: - Сохраните ее на память, молодой человек, и
поместите в рамку; и думаю, что более достойного применения, чем быть украшением
вашей комнаты, ей не найти. Но речь о другом. Папа вправе титуловать кого хочет и как
хочет, но и я имею право настаивать на своем, и, кроме того, мой долг - заботиться об
исполнении имеющих силу законов. Ваше присутствие в этом городе нежелательно, и я
призываю вас немедленно покинуть его пределы и передать мне свой вербовочный
список, который я уже раньше объявил конфискованным.
Петр свернул в трубочку список завербованных солдат и ответил ясно и отчетливо,
так, чтобы все слышали и все его поняли.
- Я владыка Страмбы, а не Перуджи; я здесь чужеземец и, горше того, чужеземец
нежелательный, как Ваше Подестовство изволили выразиться, поэтому мне ничего
другого не остается, как подчиниться вашему решению и без промедления вместе со
своим другом уехать из этого города, не дождавшись своих trecciolli и budellucci a sangue,
которые мы недавно заказали у этого гостеприимного хозяина. - Петр повернулся к
трактирщику, который за его спиной уже разводил огонь в очаге. - Распорядитесь
приготовить наших лошадей, вот вам вознаграждение за бутылку вина, которую нам не
было дозволено выпить. - Петр бросил трактирщику золотой и продолжал: - Но что
касается просьбы Вашего Подестовства...
- Запрещаю вам впредь так нелепо меня величать, - вспылил подеста.
- Извиняюсь за это новшество, я ошибочно полагал, что оно польстит вашему
слуху, - парировал Петр. - Ну, а что до вашего желания получить вербовочный список,
то напоминаю вам, что я, как герцог Страмбы, имею свои обязанности по отношению к
людям, проявившим желание пролить за меня кровь и приложить старания к тому, дабы
храбрыми военными действиями исполнить волю Его Святейшества наместника Бога на
земле. Нет, такого, бог даст не будет, герцог Страмбы не предаст свое войско.
Быстро войдя в комнату, Петр зажег свернутый трубочкой список в очаге и, подняв
ярко горящую бумагу над головой, принялся размахивать ею, приветствуя людей, которые
разразились криком, рукоплесканиями и возгласами "слава!". Пока подеста, сдавленный
волнами людей, хлынувших к веранде, старческим голосом бессильно бормотал что-то,
Петр и капитан д'Оберэ спокойно вышли из дома, сели на лошадей и без всяких
препятствий проехали через северные ворота Перуджи.
Капитан д'Оберэ был расстроен и зло упрекал Петра за то, что он не сумел должным
образом использовать ситуацию, которая, мол, складывалась так, что лучшие люди
Перуджи были готовы наплевать на подесту и пуститься вслед за Петром и за ним,
капитаном; осознал ли хоть Петр, что подеста в Перудже пользуется такой же любовью,
какой в свое время в Страмбе пользовался покойный capitano di giustizia? И если Петр в
тот раз сумел прихлопнуть capitano, почему теперь он не разделался с подестой, а главное,
почему в самый подходящий для вербовки момент решил удрать и выйти из игры?
- Не знаю, - со вздохом проговорил Петр, - нынче я уже никого не вызвал бы на
дуэль за утверждение, что у королев не бывает ног, и, вероятно, capitano тоже не
застрелил бы. От всего этого муторно на душе.
- Если человек затеял военную кампанию, на подобные чувства он уже не имеет
права, - сказал капитан.
- Почему же вы не захватили инициативу в свои руки?
- Я не баловень фортуны, как некоторые, mon chou , и к тому же, как вы любите
мне напоминать, я ваш подчиненный. Но теперь я уже не знаю, как быть дальше. Перуджа
действительно превосходный и воинственно настроенный город, и если нам тут не
повезло, откуда же теперь согнать солдат?
- Поедем в Римини, - сказал Петр, - говорят, в портовых городах шатается уйма
ландскнехтов, желающих поступить на службу.
- Хорош, наверное, сброд, - сказал капитан. Двумя милями севернее Перуджи они
повернули в сторону Тибра, прелестные воды которого до сих пор приятным плеском
сопровождали их странствование, и по широкой дороге направились к отдаленному
епископскому городку под названием Губбио, раскинувшемуся на южном склоне
Апеннин.
Поскольку приходилось считаться с тем, что подеста, как только ему удастся
усмирить толпу, вероятно, пошлет своих стражников, чтобы притащить их обратно, - уж
если заварилась каша так, как это устроил Петр в Перудже, заявил капитан д'Оберэ, то
надо готовиться к самому худшему, - они погнали лошадей галопом и остановились
только вечером, когда жеребец капитана уже спотыкался от усталости, на полдороге к
Губбио, в Скритте, небольшом селении, известном тем, что там выращивали некрупные,
но особо приятные на вкус плоды фигового дерева. В трактире, где они решили
переночевать, знали толк в приготовлении попьетт, и настроение капитана д'Оберэ снова
улучшилось.
- Наконец-то мы опять в тишине и спокойствии, - сказал капитан. Вытянув свои
длинные ноги, он раскуривал после еды трубку и маленькими глотками отпивал огненный
напиток, пахнувший абрикосами. Он чувствовал себя в безопасности до такой степени,
что даже не пошевелился, когда за окошком, застекленным шероховатыми выпуклыми
стеклами, послышался приближающийся топот трех или четырех лошадей.
- Се n'est rien , только спокойствие, - сказал он Петру, когда тот нервно
схватился за меч, лежавший на столе. - Они приехали с севера, из Губбио, а не из
Перуджи.
Всадники остановились перед трактиром, и один из них позвал трактирщика,
настойчиво требуя корма для лошадей. Капитан д'Оберэ опустил бокал, из которого
только что потягивал вино, со звоном поставил его на стол.
- Mille tonnerresi . Этот голос мне кажется знакомым.
- Мне тоже, - сказал Петр, вставая и обнажая меч.
- Такой цыплячий визгливый голос может быть только у Дзанкетти, - заметил
капитан, - но это невозможно.
Дзанкетти, как мы помним, был тот несчастный молодой человек, которого во время
своего первого посещения страмбских казарм Петр застиг в момент, когда он под команду
капитана пытался выстрелить из мушкета, тот самый недоносок, протеже Джованни
Гамбарини.
- Почему невозможно? - спросил Петр. - Вероятно, Джованни уже донесли о
том, что мы ему готовим, и было бы совершенно естественно, если бы он послал мне
навстречу своих людей, чтобы те где-нибудь по дороге втихомолку свернули мне шею.
- On verra, поживем - увидим, - сказал капитан д'Оберэ, протянув руку за своим
ремнем, который висел на крюке у окна.
И они действительно увидели, так как буквально в ту же минуту в проеме дверей,
словно картина в раме, появился коротышка Дзанкетти во всей своей красе. Обнаружив
Петра и капитана д'Оберэ, он страшно испугался и тут же взвизгнул:
- Здесь они! - и немедленно исчез.
Петр подскочил к двери, которую Дзанкетти захлопнул за собой, рывком распахнул
ее, и тогда из темного коридорчика, куда она вела, раздались два выстрела. Одно
мгновение у Петра было чувство, словно его дубиной ударили по голове, потом все
исчезло.
Через непродолжительное время, когда беспамятство, прерываемое беспорядочными
снами или видениями, в которых важную и какую-то подозрительную роль играла
мифическая птица грифон с герба города Перуджи в сочетании с веселым дракончиком из
папского герба, Петр обнаружил, что он лежит в постели, а рядом с ним на узкой
скамеечке сидит пожилой человек с обвислыми щеками, солидным брюшком и держит
его, как это делают доктора, за правую руку, нащупывая пульс; левая рука Петра была
замотана бинтом, голова его тоже была забинтована. В изножье его постели, опершись о
стену, стоял миловидный юноша из Перуджи, который первым записался в солдаты под
именем Алессандро Барберини.
- Барберини, что ты здесь делаешь? - спросил Петр голосом, до сих пор еще
нетвердым и слабым. - Как ты сюда попал?
Юноша улыбнулся.
- Его Высочество запомнили мое имя, - ответил он, - я ведь сразу сказал, что Его
Высочество парень хоть куда.
- Я тебя спрашиваю, что тебе здесь нужно?
- Что мне здесь нужно? - переспросил Барберини с удивлением. - Да разве я не
завербовался в войска Вашего Высочества? Здесь почти все, кого капитан записал, около
пятидесяти человек, и все готовы служить Вашему Высочеству.
- "Perusini superbi, boni soldati", - вздохнув, прошептал Петр, чувствуя слабость и
облегчение. - Ты, Барберини, первым записался ко мне на службу и первый, кто меня
назвал моим новым титулом. Этого я никогда не забуду.
- Спасибо, - сказал Барберини. - Я приложу все силы, чтобы оказаться
достойным того доверия, которое Ваше Высочество проявляют ко мне.
Головорез, писать не умеет, а выражается, как заправский придворный, подумал
Петр.
Потом Барберини рассказал, как после отъезда Петра и капитана из Перуджи друзья
Барберини, без лишних слов и размышлений, решили улизнуть от подесты, потому что им
уже опротивело жить под властью этого негодяя, и пустились в путь за Его Высочеством
герцогом Страмбы: Его Высочество, мол, на всех нас произвел сильное впечатление,
когда под самым носом у подесты спалил список с нашими именами, хоть мы и знали,
что, есть список или нет, подеста без труда допытается, кто завербовался, и начнет за это
карать, штрафовать и преследовать. Ну вот все незаметно и скрылись из города, как
только это стало возможным, а его, Барберини, выслали вперед, чтобы он задержал Петра
и капитана, потому что у большинства нет лошадей, а у него, Барберини, кобыла резвая,
будто даже арабских кровей. Уже смеркалось, и Барберини предположил, что застанет Его
Высочество и капитана в Скритте, где они, по всей вероятности, остановятся переночевать
в тамошнем трактире, и действительно, он их там застал, но, maledetto , в каком
положении! Капитан сражался с четырьмя солдатами, собственно, с двумя, потому что
двух он уже уложил, но из левого плеча у него струилась кровь, и он выбивался из
последних сил; Его Высочество лежал на земле, раненный в голову.
- Не раненый, - поправил фельдшер. - Пуля только царапнула его, но было
довольно и этого.
- Словом, с окровавленной головой и оторванными пальцами, - сказал Барберини.
- Только с одним оторванным пальцем, - уточнил фельдшер, - другой мне
удалось спасти. Может, палец не будет так подвижен, как раньше, но господин - не
арфист и не играет на свирели.
- Ну, так я обнажил меч, - продолжал Барберини, - но прежде одного из солдат
проколол сзади копьем, а потом...
- У меня оторван палец на левой руке? - прервал его Петр, у которого
промелькнула в голове тревожная мысль, - какой это палец?
Перевязанная рука казалась Петру сгустком боли, так что он не мог бы сказать, что
там осталось и чего уже нет.
- Вот этот, - сказал фельдшер, - безымянный.
- Целиком или только часть?
- К сожалению, целиком, - сказал фельдшер, - начисто, до самого основания.
Петр выскочил из постели.
- Где этот палец, куда он делся?
- Лежите, вы еще слабы, как муха, - сказал фельдшер и уложил его обратно в
постель. - С этим пальцем, если бы он и нашелся, ничего нельзя сделать, никакая сила на
свете не сможет уже приживить его к руке.
- Почему, Ваше Высочество, для вас так важен этот палец, да еще на левой руке?
- спросил Барберини, удивленный слабоволием Петра.
- Мне важен не палец, - воскликнул Петр, - а перстень, который на этом пальце
был!
- Тут, к сожалению, я ничем не могу помочь, - сказал фельдшер сдержанно, -
перстень драгоценный?
- Это память о моем отце, - взволнованно бормотал Петр. - Алессандро, прошу
вас, ради бога, переверните здесь все вверх дном, только отыщите мне этот перстень. В
нем волшебная сила, которой владею только я, а без нее мы все пропадем! Это
обыкновенное кольцо, с изображением змеи. Пятьсот цехинов будет премия тому, кто
найдет этот перстень!
- Попробую, - сказал Барберини и ушел, сильно сомневаясь в здравом рассудке
Его Высочества.
После этого Петр, невзирая на протесты фельдшера, все время вылезал из постели,
со стоном бродил по комнате, и проклинал, и молился на языке, фельдшеру незнакомом,
потому что, находясь в таком горе, Петр перешел на свой родной язык, и вздыхал, и
скрипел зубами в горячке от высокой температуры; на бинте, которым была обвязана его
голова, проступили свежие пятна крови.
Фельдшер рассвирепел:
- Я ни за что не ручаюсь! Сколько живу, никогда не видел такого взбалмошного,
упрямого и безмозглого пациента! Я сижу над ним два дня и две ночи и ухаживаю, как за
малым ребенком, оказывается, все это пустяки, ему только вынь да положь перстенек!
Память о папеньке! Ложитесь сейчас же, или я все брошу и уйду.
Но пациент не слушался, и дело еще ухудшилось, когда в халате, одолженном ему
хозяином, пришел капитан д'Оберэ, до сих пор спавший в соседней комнате, где он
приходил в себя после своего ранения, а узнав о случившемся, начал причитать вместе с
Петром.
- Это значит, что мы foutus, completement foutus , вылетели в трубу и сидим голой
задницей на раскаленной плите! - кричал он. - Ведь этим парням я уже выплатил
больше чем шестьсот цехинов жалованья, а если еще прибавить к этому истраченное по
дороге из Рима, станет ясно, что все кончено и мы сидим на мели!
- Вижу, - сказал Петр, - но посоветуйте лучше, что теперь делать.
- Молиться, - сказал капитан д'Оберэ. - Ничего другого нам не остается, только
молиться. Но очень сомневаюсь, что Бог поможет таким chenapans , как мы с вами,
таким выродкам без крыши над головой, без отчего дома, без денег, с расшатанным
здоровьем, на хромой лошади, без службы, в тряпье вместо платья, да еще перед схваткой
с богатым и могущественным противником, который подослал к нам убийц. На этом
проклятом свете у нас остаются только две возможности.
- Что это за возможности? - спросил Петр.
- Тюрьма или виселица, - ответил капитан, - как ни крути, иного выхода я не
вижу.
Фельдшер слушал их с нескрываемым интересом и наконец проговорил:
- Я полагал, что господа - люди влиятельные и богатые.
Вместо ответа оба приятеля разразились истеричным смехом, полным отчаяния.
Кровавое пятно на повязке Петра все разрасталось.
Фельдшер, разобиженный и оскорбленный, начал собирать свои инструменты,
разложенные на столе: тазик, ланцеты, клещи, щипчики и пинцеты, банки и бутылочки с
лечебными экстрактами и эссенциями, растительным маслом, мази, бинты, порошки и
пилюли - и укладывать их в сумку.
- С вас двадцать скудо за лечение, - заявил он холодно.
Петр и капитан дьявольски расхохотались.
- Двадцать скудо, а сколько это цехинов? - спросил Петр. - Потому что у нас
скудо нет, зато цехинов полно.
Капитан, содрогаясь от смеха, смахивающего на стенания, потянулся к
сморщенному мешочку, который еще несколько дней назад, когда они выезжали из Рима,
был умилительно пухленький от наполнявших его двенадцати сотен цехинов, и вынул
оттуда горсточку золотых монет. Фельдшер, приняв их без единого слова благодарности,
тут же исчез. Вскоре к ним прибежал разъяренный трактирщик, он был встревожен
известием о поведении господ, о чем ему рассказал фельдшер, и настойчиво требовал
оплатить счет, который, мол, перерос все терпимые пределы, так как солдаты,
размещенные в риге и на чердаке, жрут и хлещут вино так, словно они три месяца
голодали. Он требовал сто восемьдесят цехинов, справедливо полагая, что господа станут
торговаться, а те действительно так и поступили, бранясь при этом между собой;
трактирщик становился все злее и злее и начал грозить, что пошлет за стражниками,
чтобы всю их жалкую преступную шайку, а главное - этих продувных господ,
арестовать, но в этот момент в комнату ворвался Барберини, веселый и улыбающийся, а за
ним следом вошел миловидный опрятный юноша лет шестнадцати, один из храбрецов,
завербованных в Перудже, в городе превосходных и храбрых солдат.
- Высочество, ваш перстенек нашелся, - заявил Барберини. - Он был у Акилле.
- Прошу Ваше Высочество принять самые искренние мои извинения, - произнес
Акилле, - я нашел его в навозе вместе с пальцем, а так как не знал, что это может быть
палец Вашего Высочества, то снял кольцо с того пальца и надел себе. Но теперь, услышав
от Алессандро, что Ваше Высочество разыскивают этот перстенек, мигом примчался,
чтобы с надлежащими извинениями вернуть его Вашему Высочеству.
Петр какое-то время стоял молча, с трудом переводя дыхание, пока не справился с
тем безмерным облегчением, которое охватило его.
- Благодарю вас, ребята, теперь все в порядке, - сказал он, с помощью капитана
надевая кольцо на безымянный палец правой руки. - А вы, хозяин, убирайтесь; завтра,
рано поутру, когда мы двинемся в путь, вы получите свое, а теперь я не желаю вас видеть,
проваливайте, я спать хочу.
Трактирщик, еще совсем недавно грубый и злой, склонил перед Его Высочеством
голову и вышел без единого слова возражения. Многих знатных вельмож он повидал на
своем веку и прекрасно знал, что их поведение и обращение с людьми часто зависит от
странных, отдаленных, простому смертному непонятных влияний и обстоятельств, с
этими господами всегда надо держать ухо востро. Перемена в поведении Его Высочества,
наступившая после того, как мальчишки принесли ему перстень, который он разыскивал,
убедила трактирщика в том, что Петр на самом деле большой вельможа, а он, трактирщик,
очень ошибся, когда пришел к нему с напоминанием об оплате, будто к обычному
бродяге... Бог знает, какой тайный и важный смысл зашифрован в этом перстне? Бог
знает, какие ужасные государственные или церковные тайны, известные только
нескольким влиятельным посвященным людям, в нем сокрыты;
Бог знает, какой особой властью одарен тот, кому дозволено его носить; поэтому
прочь, прочь, подальше отсюда.
Как мы уже сказали, трактирщик ушел, удалился и капитан д'Оберэ, зевая и шлепая
взятыми у хозяина домашними туфлями, только Алессандро и Акилле, стоя навытяжку
перед Его Высочеством, не шевельнулись.
- Ну, - сказал Петр, - вы слышали? Я хочу спать!
- Ваше Высочество пообещали пятьсот золотых монет в награду тому, кто найдет
этот перстень, - напомнил Алессандро. - Я договорился с Акилле, что мы разделим их
пополам. Это справедливо, потому что, не будь Акилле, перстень Вашего Высочества
сожрала бы свинья вместе с пальцем, а не будь меня. Ваше Высочество не могли бы
узнать, кто этот перстень нашел.
- Вы получите свое вознаграждение, - сказал Петр, - но не раньше, чем мы
доберемся до Губбио, а теперь уходите.
Юноши зло посмотрели друг на друга, но вслух не произнесли ничего, повернулись
и ушли. Петр влез под одеяло и уснул как убитый.
Сразу же после восхода солнца капитан д'Оберэ, уже затянутый в мундир, разбудил
Петра и осведомился, настолько ли он себя хорошо чувствует, чтобы они могли
отправиться в путь. Петр, великолепно отдохнувший, ответил, что чувствует себя весьма и
весьма хорошо и готов совершить не один, а десять таких переходов, какой им еще
предстоит, и захватить десять таких осиных гнезд, как Страмба. Солдаты есть, денег будет
достаточно, так о чем же беспокоиться
...Закладка в соц.сетях
