Жанр: История
У королев не бывает ног Петр Кукань 1.
...му светом фонаря, который
держала в руках Финетта, стоявшая в сторонке у лестницы, в то время как лакеи своими
деревянными и железными орудиями били Петра по спине.
- Будь проклят! - вопил Петр на последнем издыхании, теряя сознание, но не
переставая браниться и проклинать, когда его, обливавшегося потом и кровью,
струившейся из разбитых губ и надорванного уха, тащили в подземелье по скользкой
винтовой лестнице.
Финетта шла впереди, освещая фонарем дорогу, и остановилась только у
распахнутых железных дверей тюремной камеры.
- Ты тоже будь проклята, шлюха из шлюх! - бросил он ей прямо в побледневшее
лицо, но, от сильного толчка пролетев через проем двери, распластался на мокром
земляном полу; не успел он подняться на колени, как двери захлопнулись и в замке
прогремел ключ.
Камера была так узка, что, разведя руки, он касался противоположных стен. В
кромешной тьме с трудом нащупал каменный выступ, что, вероятно, служил ложем для
заключенных, и, совершенно обессилев от борьбы и побоев, повалился на него и тут же
забылся обморочным сном.
Снилось ему, что лежит он в комнате номер пять "У павлиньего хвоста" и Финетта
принесла ему завтрак, уверяя, что еда не отравлена, что она трясет его за плечо, желая
разбудить, а он притворяется, будто спит, потому что ему не хочется ни есть, ни
разговаривать с Финеттой, ни даже видеть ее; притворяясь так, он на самом деле уснул, и
в этом мнимом сне ему чудилось, будто сидит он в зале библиотеки српновской крепости,
погрузившись в чтение Псалтири, и она ему совершенно непонятна, ибо написана какимито
магическими знаками, причем стих четвертой главы "ложусь я и сплю" подействовал
на него с такой властью, что он и впрямь забылся глубоким сном; и снилось ему, что
лежит он на шелковистой лужайке под яблоней, усыпанной зрелыми плодами, и засыпает,
и во сне под яблоней видит, что его схватил орел, у орла золотые глаза и красный зоб, а
вообще он напоминает мастера Шютце. Как беспомощную тряпичную куклу, орел несет
его в своих когтях, на одном из которых красуется перстень Борджа, несет на вершину
страшной отвесной горы и укладывает в свое гнездо, где полно орлиных яиц, и он, Петр,
едва уместившись в этом гнезде, тут же засыпает и, заснув, видит, что он перепиливает
тюремную решетку с помощью тонкой гибкой пилы, спрятанной в каблуке башмака,
выбирается через окно и спускается вниз по веревке, свитой из разорванной простыни, но
веревка не выдерживает, и Петр стремглав летит вниз; от ужаса, рожденного этим
падением, Петр стряхнул с себя это последнее сновиденье, но вновь очутился в орлином
гнезде, полном орлиных яиц; из этих яиц уже вылуплялись орлята, которые принялись его
клевать, так что пробудился он и от этого своего сна, и опять будто бы улегся под
яблоней, причем одно яблоко сорвалось и стукнуло его по голове, что вернуло его к
раннему сновидению, когда он сидел в библиотеке в Српно с раскрытой Псалтирью на
коленях и пытался читать, но не мог, потому что стены помещения дрожали, с грохотом
валились наземь, и это перебросило его опять в тот первый сон, когда он лежал в комнате
номер пять "У павлиньего хвоста" и Финетта изо всех сил трясла его за плечо.
- Проснись, перезрелок, вставай, лаццарони, опомнись, если жизнь тебе дорога, яви
божескую милость! - взволнованно шептала она и, ухвативши своими сильными руками
за борт его камзола, привлекла к себе и заставила сесть. Надорванное ухо при этом
заболело так сильно, что он проснулся окончательно и увидел себя в подземной тюремной
камере, освещенной только светом фонаря, висящего на скобе, вделанной в толстую
стену; Финетта склонялась над ним и пыталась помочь ему встать на ноги.
- Шлюха! - выпалил он.
- Не ругайся, imbecille, bablaccio, недотепа, дуралей, ведь я хочу тебя спасти! Вот
твой пояс, ремень, шпага, плащ, шляпа, одевайся, да побыстрее, графа нет, он во дворце, я
послала к нему лакеев, а дома осталась одна. Голубчик, соберись с силами, поднимайся!
Сняв фонарь со скобы, она подошла к распахнутым железным дверям, словно
выманивая его из камеры. Трясущимися руками он надел пояс, перебросил плащ через
плечо и неверными шагами последовал за ней, все еще одурманенный, чувствуя боль во
всем теле.
- Я отвезу тебя к своей приятельнице, - отчетливым шепотом произнесла
Финетта, - она живет на виа Романа, она тебя спрячет, а когда все успокоится, ты
исчезнешь из города.
Голова у Петра болела, но к нему начало возвращаться ясное сознание.
- Нет, найди коня, я уеду сейчас, - проговорил он, поднимаясь вместе с Финеттой
по винтообразной лестнице.
- Как же ты проскочишь через ворота, безумец?
- Я знаю пароль, - ответил Петр. - Коня мне, коня, ничего, кроме коня!
- Ты получишь коня, - уверила его Финетта, поспешая рядом с ним по темным и
тихим коридорам чуть ли не бегом. - Граф велел с наступлением сумерек приготовить
ему коня с полным походным снаряжением, и конь до сих пор стоит в конюшне, про коня
забыли. - Вдруг она остановилась. - Тише, - прошептала она и резким движением
втолкнула Петра в нишу, мимо которой они проходили, а сама пошла вперед; за
поворотом коридора замелькал свет, и там вдруг показалась фигура осторожно
крадущегося упитанного лакея в красном одеянии, так же как и Финетта, с фонарем в
руках.
- Тебе чего здесь? - резко спросила Финетта. - Я сказала, чтобы ты сторожил
главный вход.
- Мне будто послышались голоса, так я пошел поглядеть, - объяснил лакей. - Я и
впрямь слышал эти голоса, синьора. С кем же вы разговаривали?
- Сама с собой, merdaiuolo , - сказала Финетта и откуда-то, видно, из складок
юбки, выхватила маленький острый кинжал, так что лакей и охнуть не успел, как кинжал
пронзил его, войдя в грудь по самую рукоятку; лакей упал как подкошенный. - Ну
теперь вылезай, гроза прошла, - сказала Финетта, тщательно вытирая лезвие кинжала о
рукав убитого лакея.
Они пошли дальше.
- Это было необходимо, Финетта? - спросил Петр с некоторой укоризной. - Для
этого merdaiuolo, как ты метко его назвала, хватило бы одного моего удара кулаком в
подбородок.
- Вот как? - насмешливо переспросила Финетта. - Ах ты, умник, это чтобы он,
пройдоха, опомнившись, побежал доносить о нас графу? Нет, теперь, когда его песенка
спета, я нажалуюсь, свалю все на него, будто это он хотел выпустить тебя на свободу, а я в
праведном гневе проткнула его кинжалом. Ты и представить себе не можешь, какой
теперь я разыграю спектакль и какие слезы стану проливать, возмущаясь твоим бегством.
Жизнь - суровая штука, и приходится быть осторожной и оставлять для себя лазейки,
чтоб не попасть впросак.
Они добрались до двора.
- Теперь погоди, я выведу коня, - проговорила Финетта и растворилась во тьме,
рассеянной светом нарождавшегося месяца. Вскоре она возвратилась, ведя под уздцы
высокого серого в яблоках коня, которого почти не было видно из-за дорожных мешков,
однако в его превосходных свойствах сомневаться не приходилось, они были очевидны;
Джованни наверняка хорошо подготовился на случай, если бы покушение сорвалось и он
вынужден был бы последовать примеру своего отца.
- Спасибо тебе, я никогда этого не забуду, - молвил Петр, крепко обнял Финетту и
прижал ее к своей груди.
- Не за что, - отозвалась Финетта. - Фонарь возьми, ведь всадники, без фонаря
едущие по городу в темноте, вызывают подозрение. И смотри - будь осторожен!
Она говорила строго и деловито, но когда он вскочил в седло, у нее вдруг вырвался
звук, подобный сдавленному рыданию. Потом она растворила дверцы конюшни, ключи от
которой носила при себе и через которую, возможно, впускала коварного аптекаря
Джербино на его тайные переговоры с Джованни; Петр выехал на улицу, такую тихую и
спокойную, как будто в Страмбе и не происходило ничего особенного, что бы выбивалось
из привычной будничной колеи.
BIANCA МАТТА
Петр рассуждал так: если Джованни не отменил своего приказа приготовить коня,
поскольку голова у него была забита хлопотами поважнее, то он не отменил и пароля, по
которому его выпустили бы из города; очевидно, гвардейцы, охраняющие крепостные
валы и вход в город, до сих пор не знают, что творится во дворце герцога. И
действительно, когда он, надвинув шляпу почти на глаза и подняв воротник, приблизился
к воротам Сан-Пьетро и произнес заклинание "Dolce far niente", солдат, несший
караульную службу, не говоря ни слова, отодвинул засов, впустил его в боковой проход,
находившийся рядом с парадным въездом, а потом посредством ворота поднял тяжелую
решетку, которой проход был закрыт снаружи; решетка была такой тяжелой, что некогда
рассекла надвое коня чешского пана Ежека из Пардубиц - полтысячи лет тому назад пан
Ежек двинулся в поход на завоевание Милана; но мы напоминаем об этом просто так,
чтобы дать понять, как давно наших молодцов манила бурная жизнь итальянского
полуострова.
Перед воротами Сан-Пьетро раскинулось большое пространство, заполненное
деревянными загончиками и крытыми лотками, в эти вечерние часы уже опустевшими;
запоздалый путник, очутившийся здесь после того, как городские ворота были закрыты,
мог остановиться на ночлег в трактире "У золотой клетки", - "Gabbia d'oro", но и эта
клетка, когда Петр проезжал мимо нее, уже погрузилась в сон.
Далее путь шел по каменистой, окаймленной буйными оливами дороге,
извивавшейся по склону горы Масса; через несколько минут неторопливой езды Петр
добрался до перепутья, где дорога раздваивалась и вела на восток, к морскому побережью,
и на юг, по направлению к городу под названием Перуза, или Перуджа. Выполняя приказ
герцога, Петр, перед тем как идти в гости к Джованни, наказал двум надежным ребятам на
этом самом месте, вне поля зрения посадских людей, поджидать таинственного одинокого
всадника, который уедет из города меж десятью и двенадцатью пополуночи; теперь же,
когда таинственным путником, к немалому своему удивлению, оказался он сам, Петр
остановил у распутья коня и вполголоса крикнул в серебрящуюся, шелестящую тьму:
- Гино! Пуччо!
Так звали надежных парней; они были родом из рыбацкого поселка Финале и по
бедности завербовались в солдаты.
- Гино! Пуччо! - снова позвал он. - Это я, Петр из Кукани.
И фонарем, уже угасавшим, осветил свое лицо.
Впереди что-то замигало, захрустело, зашелестело, затопало, зашевелилось, и Гино с
Пуччо вынырнули из темноты на своих быстрых лошадках, которыми была оснащена
большая часть страмбской кавалерии; оба были закутаны в широкие черные плащи, на
головах у них красовались широкополые черные шляпы, так что если бы месяц светил не
так ярко, их, пожалуй, нельзя было бы и заметить.
- Sottotenente , что вы тут делаете? - воскликнул Гино, - сообразительный,
умница, он всегда знал, что уместно сказать, меж тем как Пуччо умел только хмуро
смотреть из-под могучих, изогнутых дугой черных бровей. - Кто это вас так разукрасил?
- Будет время - поговорим и об этом, - произнес Петр. - Катастрофа, герцог
мертв, капитан д'Оберэ - мертв, Гамбарини - хозяин города, нужно бежать как можно
быстрее, как нам еще не доводилось бегать. За мной!
Он тронул было коня, полагая, что дальнейшие объяснения не нужны и что Гино и
Пуччо без колебаний последуют за ним, но успел сделать только шаг и еще полшага,
потому что, откуда ни возьмись, дорогу ему преградил третий всадник с пистолетом в
руках; нацелившись Петру в грудь, он на итальянском языке, с трудом отличимом от
французского, произнес:
- Если герцог мертв, так же как капитан д'Оберэ, мсье де Кукан, то, ma foi , его
смерть еще не столь серьезна, и он, надо полагать, доживет до благодатной старости.
- Капитан! - воскликнул Петр и, не помня себя от радости и восторга, подъехал
сбоку, чтобы обнять его, потому что считал капитана д'Оберэ скорее своим милым и
добрым приятелем, чем начальником, но капитан оказался в дурном настроении и грозил
Петру пистолетом на полном серьезе.
- Ни шагу вперед, буду стрелять! - проговорил он, и Петр ощутил прикосновение
металла с правой и левой стороны грудной клетки, ибо Гино и Пуччо также выхватили
свои пистолеты и чувствительно приставили их к его ребрам. - Вы арестованы, -
добавил капитан.
- Опомнитесь, капитан! - взмолился Петр. - Я избежал тюрьмы, куда Гамбарини
бросил меня сразу же, как только ему дали знак, что герцог убит, и как только во дворце
поднялась перестрелка, первой жертвой которой должны были пасть вы. Иного выхода у
нас нет, капитан, только бежать, иначе будет поздно.
- En route , - произнес капитан, - обратно в Страмбу.
Гино и Пуччо, надежные ребята, заставили Петра повернуть коня, и они вчетвером
пустились в обратный путь.
- Вы пожалеете об этом, капитан! - не унимался Петр. - Вы едете навстречу
верной и позорной смерти.
- On verra , - промолвил капитан.
- Ничего мы не увидим! - кричал Петр. - У нас не будет времени, чтобы глядеть!
В тюрьме Гамбарини темно, как в мешке, и, насколько мне известно, в могиле тоже не
слишком светло.
- On verra, - отозвался капитан, не останавливая коня.
- Zut и crotte , капитан, обманывал ли я вас хоть когда-нибудь? Солгал ли хоть
однажды? Отчего это вы вдруг перестали мне доверять? Вы ведь прете на верную гибель,
помесь осла с верблюдом!
- За оскорбление начальства вы мне еще ответите! - сказал капитан.
- Вы не начальник мне больше! Я отказываюсь подчиняться самоубийце и
сумасшедшему! - возопил Петр.
Капитан ответил проклятием, смысла которого никто не понимал, но которое было
широко распространено у французов, ибо его с удовольствием употреблял даже сам
король.
- Ventre-saint-gris! Что вы думаете обо мне, голубчик?
Что я покину свой пост и предам герцога, которому я принес присягу служить верой
и правдой, и дам деру, по тому что мой лейтенант, которого я арестовал при весьма
подозрительных обстоятельствах, со страху наболтал всяких бессмыслиц, какую-то
histoire a dormir debout о перевороте в Страмбе? Но я вам расскажу, как все происходило
на самом деле, мсье де Кукан. Вы - не друг герцогу, вы ставленник Гамбарини, это ясно
как божий день, и вы оба сегодня сделали попытку убить герцога, но это не удалось -
n'est-ce pas? Тогда вы бежали через ворота Сан-Пьетро, где вы на всякий случай
обеспечили себе выход, в то время как Гамбарини бежал через другие ворота. Этим все
объясняется, включая и вашу разбитую физиономию. Разве не логично?
- Это логично, но, разумеется, вовсе не означает, что это правда, - ответил Петр.
- А зачем бы я тогда сам себе, krucinalfagotverfluchtnocheinmal , преградил дорогу,
поставив двух наших собственных солдат? Чтоб они мне помешали бежать?
- Не для того, чтоб они вам помешали бежать, но чтобы забрать их с собой, -
возразил капитан. - Втроем легче путешествовать. Но, к счастью, на посту оказался я,
perspicace, прозорливец, и сам лично пошел убедиться, что скрывается за этой странной
штуковиной с Dolce far niente. Вот как обстояло дело в действительности, мсье. Вы знаете,
какова мера наказания за покушение на властителя?
- Не позже как сегодня меня просветили на сей счет, - произнес Петр. -
Четвертование заживо на остроумной конструкции под названием крест святого Андрея.
- Точно так, - подтвердил капитан. - И эта мера - для вас. Вы обманули мое
доверие, мсье де Кукан. Я считал вас приличным человеком, а вы паршивый негодяй,
предатель и подлая тварь.
- Это вы обманули мое доверие, идиот! - взволнованно бубнил Петр, поскольку
они уже ехали меж загончиками и лавчонками, установленными за воротами Сан-Пьетро,
и до ее тяжелой, увенчанной башней глыбы, вырисовывавшейся на фоне звездного неба,
уже можно было добросить камнем. - А я-то думал, что вы на самом деле perspicace, а вы
темный, невежественный, упрямый скот! Милосердия божеского ради, пошевелите
своими мозгами, если они у вас уцелели! Ведь ежели бы ваша версия соответствовала
действительности, герцог давно бы отправил за мной погоню! Как и чем вы объясните,
что никто меня не преследует? Только тем лишь, что Гамбарини пока неизвестно, что я
бежал из заточения, откуда меня вывела прекрасная женщина, пощадившая мою
молодость! Остановитесь, пока есть время!
Внезапно из центра города донесся топот кавалькады, сопровождаемый высоким
звоном трубы, и на башне Сан-Пьетро послышались звуки оживления и суматохи.
Слышен был грохот деревянной колотушки, которой отодвигается клинообразная
перекладина, положенная поперек обеих створок главных ворот, потом громыхнул и
щелкнул замок, отпертый ключом, таким огромным и тяжелым, что его предпочитали
носить на плече, как ружье, и створы двери со страшным скрипом, сопровождаемым
кряхтеньем людей, которые на них налегли, медленно начали раскрываться.
"Видно, не уйти мне от четвертования, а Финетте не спастись от моего смертного
вопля", - подумал Петр и стиснул зубы, которые начали вдруг неудержимо стучать.
Из ворот выскочил отряд голубых мундиров, ведомый человеком с зажженным
факелом в руках. Проехав мимо Петра и его провожатых, они замедлили бег.
- Вам не встречался одинокий всадник? - бросил через плечо предводитель
отряда, освещавший дорогу факелом.
- Parlez , - шепнул капитан Петру, сразу же, стоило ему увидеть голубые
мундиры, он спрятал свой пистолет.
- Встречался, - ответил Петр, - он поскакал к побережью, по направлению к
Римини.
Гвардейцы тронули своих коней и скрылись.
- Но вас мы не впустим в город, - сказал один из стражников, карауливших
ворота, которые до сих пор стояли распахнутыми. - Нынче въезд запрещен для всех без
исключения и без пардону, даже для самого папы.
- Неважно, мы подождем до утра, - ответил Петр.
- И утром никого не впустят, - предупредил стражник. - Усилена бдительность.
- В Страмбе что-нибудь произошло? - спросил Петр.
- У нас убили герцога, - отозвался стражник, и створки ворот захлопнулись с
жалобным скрипом.
- Ну теперь вы сами поглядели и убедились, - обратился Петр к капитану.
- А я и говорил, что мы поглядим, - возразил капитан. - Запомните, если я
сказал, что это случится, значит, оно случится.
- Ладно, запомню, - сказал Петр. - И был бы вам признателен, если бы вы
оказали мне любезность и велели Гино и Пуччо перестать тыкать меня под ребра своими
пистолетами.
Капитан сердито буркнул, отдавая нужный приказ.
- По-моему, вы изменили свой взгляд на создавшееся положение еще до того, как
получили соответствующую информацию, - сказал Петр, когда они снова тронулись
вперед, на сей раз повернувшись спиной к Страмбе.
- Ну да, - отозвался капитан, - я велел отвечать вам, потому что не хотел, чтоб
меня узнали по незначительному, но все же акценту, я уже понял, чем тут пахнет. Герцог
послал бы за вами наших ребят, и уж никак не бледно-голубых. Однако из ворот
выскочили они. Ergo ...
- Ergo, надо брать ноги в руки, - добавил Петр. Следует заметить, что эти
добавления он изобразил, - чтобы доставить удовольствие капитану, - по-французски,
оборотом, не менее грубым, foutons le camp .
И на самом деле, капитану это доставило немалое удовольствие.
- Правильно, foutons le camp, - согласился он. - Сдается, ничего более
подходящего сделать нельзя. Но куда?
- Естественно, в Рим, где сейчас герцогиня со своей дочерью, - сказал Петр. - Их
хозяин, кардинал Тиначчо, кузен герцога, очень влиятелен, и с его помощью мы вышибем
ворота Страмбы и схватим Джованни Гамбарини за шиворот.
- Заранее радуюсь этому, - отозвался капитан. - Я расплачусь с ним за эту
помесь осла с верблюдом, и за идиота, и всякие прочие прелести, которые по его вине мне
пришлось проглотить.
- А я за паршивого негодяя, изменника и подлую тварь, - заметил Петр.
- Вот разве что нам ничего не глотать, а самим свести счеты друг с другом? -
проговорил капитан с вопросительным оттенком в голосе.
Петр удивился.
- Но зачем?
- Боюсь, что так велит долг чести, - сказал капитан.
- Почему? - Петр повторил свой вопрос.
- Я полагаю, что выразился вполне ясно, - сказал капитан. - Задета наша честь.
Мы взаимно оскорбили друг друга, а подобные оскорбления могут быть смыты только
кровью.
- Вы действительно считаете меня презренным негодяем, изменником и подлой
тварью? - спросил Петр.
- Нет, не считаю, - ответил капитан, - но эти слова я произнес вслух.
- Ну в таком случае извинитесь, если, по-вашему, это так серьезно, - предложил
Петр.
- Но прежде вы принесете мне свои извинения за эту помесь осла и верблюда, вы
ведь моложе меня, - сказал капитан.
- Ну так я извиняюсь, и дело с концом, - отозвался Петр.
- Ни с каким не с концом, - не согласился капитан. - Кодекс рыцарской чести
требует, чтобы извинение было произнесено со смирением и без всяких небрежностей.
Понятно, что тот, кто извиняется таким образом, наносит ущерб своему достоинству и
чести.
- Пошли вы к чертовой бабушке с этой своей честью, - произнес Петр.
Даже в темноте стало заметно, как капитан расправил плечи и надулся.
- Мсье, такого мне еще ни от кого не доводилось слышать.
- Ну так теперь вы услышали это от меня, - буркнул Петр, которому размолвка
поднадоела. - Ей-богу, вы, чувствительные недотроги-кавалеры, у кого только и
разговоров что о чести, ни капельки не задумываетесь, что значит эта самая
достопочтенная честь и с чем ее едят. По-вашему, не важно, хороший я или плохой
человек, важно, кто и что обо мне скажет. Негодяя считают человеком чести до тех пор,
пока кто-нибудь не назовет его негодяем; тогда с оружием в руках он должен защищать
свою честь; но в такой же ситуации оказывается и человек, до мозга костей порядочный и
честный, о ком несправедливо высказано мнение, что он негодяй; это же смешно до слез,
капитан. Вы же на самом деле вели себя как идиот, когда и себя, и меня под пистолетами
доволокли чуть ли не до порога смерти, но это, очевидно, не важно, тут все в порядке, об
этом не стоит и говорить, а вот что я, взбешенный этим, обозвал вас идиотом, - это да,
это, по-вашему, необходимо смыть только кровью. Когда-то я тоже был таким же
самолюбцем и недотрогой - просто беда. Но что вы, пожилой человек, у которого уже
седина пробивается в волосах, - все еще самолюбец и недотрога - это меня удивляет.
- Я гасконец, а мы, гасконцы, очень бедны, и единственное наше достояние -
наша честь, - ответил капитан д'Оберэ. - И в своем странном восхвалении
бесчестности, которого я от вас, молодой человек, не ожидал, вы снова несколько раз
задели мою честь. То, что вы послали меня вместе с моей честью к чертовой бабушке, -
это ладно. Но ваше заявление о том, что я и на самом деле вел себя как идиот, а главное -
то, что вы назвали меня пожилым человеком, у кого уже седина в волосах, - этого я вам
не прощу.
- Ну и не прощайте, - со вздохом проговорил Петр. - Пожалуйста, я в вашем
распоряжении, но теперь темно.
- Ладно, я убью вас завтра, - согласился капитан. Они продолжили свой путь и
вопросов чести больше не касались.
Доскакав до перепутья, места своей сегодняшней драматической встречи, они
издали заметили желтый отблеск факела, которым голубые освещали себе путь, двигаясь
к побережью. Наши путники направились в другую сторону, в глубь италийского
полуострова, к Перудже.
Когда восходящее солнце стерло следы движения месяца и звезд, в розоватом облаке
утреннего тумана их глазам открылась прелестная картина, край, сравнимый с
зеленоватым морем, откуда проступали прозрачные островки, украшенные кудрявыми
разветвленными деревьями и голубоватыми тенями от колонн и стен, с грудами больших
каменьев, давным-давно нагроможденных языческими богами; эти голые исполины
извлекали их со дна реки, стряхивая со своих кудрей серебристые водные брызги, и
упивались головокружительной роскошью хаотического творения. Через час езды воздух
так очистился и посветлел, что за целые мили впереди можно было рассмотреть каждый
листочек дикого плюща, стелющегося по остаткам древнеримского водопровода, каждую
тростинку, растущую на берегах небесно-голубых озер, и каждое окошко далеких
домиков, замков и соборов.
- C'est un beau pays, I'ltalie , - заметил капитан д'Оберэ, покручивая усы. -
Прекрасная страна, эта Италия. Почти такая же прекрасная, как la Gascogne .
Около десяти утра они добрались до реки Тибрис, или Тибр, отделяющей землю
Сполетскую, иначе говоря, Умбрию, богатую виноградными и оливковыми рощами и
инжирными деревьями, от краев Тосканских. В прежние поры река эта именовалась
Альбула, как свидетельствует о том божественный Вергилий в восьмой книге "Энеиды", в
таких чарующих стихах:
Много здесь было царей и средь них - суровый и мощный
Тибр, - в честь него нарекли и реку италийскую Тибром,
И потеряла она старинное Альбулы имя .
На скалистом холме между этой рекой и округлым озером, называемым Тразимено,
с тремя островками, бесчисленными бастионами укрепленных дворцов и зданий,
возносился к небу город Перуджа, окруженный крепостными валами, что помнили еще
древних этрусков, по всей Италии славящийся храбростью своих граждан, из-за чего про
перуджанцев говорили: "Perusini superbi, boni soldati" . Поскольку эту свою, вошедшую
в поговорку, храбрость перуджанцы не могли постоянно доказывать в серьезном деле,
они, за неимением ничего лучшего, дрались и воевали меж собой, истязая друг друга;
этим и объяснялся бросавшийся в глаза переизбыток выше упомянутых приватных
оборонительных башен и сооружений.
Въехав в этот богатый, славный город, Петр с капитаном поместились в гостинице
"Беневенто", откуда был виден великолепный фонтан, поставленный перед фронтоном
приорского дворца. Они были голодны и утомлены, а Петр к тому же крайне нуждался в
лечебном осмотре - у него болели надорванное ухо и разбитые губы, равно как и правый
глаз, ибо во время стычки с графскими лакеями ему влепили здоровый тумак, так что глаз
отек и посинел, и Петр им почти ничего не видел.
Путники подвергли тщательному осмотру багаж, которым Джованни нагрузил
своего коня; оказалось, что на случай вынужденного бегства он задумал, так же как они,
остановиться в Перудже, ибо в кармане седла были спрятаны аккредитивы общей
стоимостью на две тысячи скудо, выписанные на безымянного предъявителя, а один
аккредитив, достоинством в двести ску
...Закладка в соц.сетях
