Жанр: История
Перстень борджа Петр Кукань 2.
...кая, отправился в Париж и передал их Ее Величеству. Кардинал взялся осуществить
эту заманчивую миссию с огромным удовольствием и справился с ней с большим
успехом, о чем можно судить по тому, что обратно из Парижа он уже не вернулся. Этот
прелестный юноша умеет себя держать в придворных кругах, он итальянец, и не
удивительно, что Ее Величество королева-регентша пришла от него в восторг и сделала
его своим личным духовником.
Петр тяжело вздохнул.
- Джованни Гамбарини - духовник королевы Франции! Прав был один
английский драматург - запамятовал его имя, - сказавший, что жизнь - это история,
рассказанная глупцом. Ну, и как быть дальше? Вы только что заметили, насколько
фатален тот факт, что замыслы и поступки Джованни Гамбарини - и тут уж ничего не
поделаешь! - всегда противоречат тому, что замышляю и делаю я!
- Увы, но это так, - сказал Джербино. - Пусть Ваше Превосходительство примет
во внимание, что Франция в последние годы играет решающую роль в вопросе
сохранения европейского мира, о чем и Ваше Превосходительство печется по-своему, на
свой жесткий манер, как мы здесь уже говорили. Вашему Превосходительству наверное
известно, что в хорошо информированных кругах полагают, будто война между
протестантами и католиками начнется в ближайшие годы, как только в двадцать первом
году истечет срок действия договора между Испанией и Голландией. Вся Европа
вооружается и готовится к неслыханному кровопролитию. В этой отчаянной ситуации
Европу может спасти лишь сильная Франция с мудрым правительством во главе, только
она сможет оказать самое решительное сопротивление агрессивным замыслам испанских
и австрийских Габсбургов.
- А также турецкий бич, который заставит рассорившиеся народы Европы
объединиться и жить в мире, - добавил Петр.
- Я не хочу с Вами спорить по данному вопросу, свое мнение я уже высказал, -
возразил Джербино. - Однако, как бы там ни было, но прибегать к этому отчаянному, а
для старой Европы с ее культурой еще и весьма постыдному средству было бы излишне,
если бы конфликт уладился без вмешательства Турции. Все это, как я уже сказал, зависит,
разумеется, лишь от мощи и решимости Франции. Однако правительство королевырегентши
можно считать каким угодно, только не сильным и не мудрым. Королеверегентше
недостает собственной точки зрения, и вместо того чтобы продолжать вести
традиционную для Франции антиавстрийскую и антииспанскую политику, которую
особенно энергично осуществлял ее трагически погибший супруг, - рискну заметить,
что, по мнению хорошо осведомленных политиков, это постыдное убийство не обошлось
без участия самой королевы, - так вот, вместо этого она, напротив, заискивает перед
испанцами и австрийцами, прислушиваясь к нашептываниям окруживших ее советниковизменников,
в большинстве своем - горько признаться - итальянцев, а самый известный
во французском обществе и самый среди них ненавидимый - некто Кончини, просто
мужик с улицы, говорят, бывший лакей.
- Об этом Кончини я уже слышал, - заметил Петр.
- Еще бы, - подтвердил Джербино. - О нем все наслышаны, и всякому известно,
что после смерти несчастного короля Генриха истинным правителем Франции стал
именно он, Кончини. В последние год или два влияние этого человека значительно упало,
возможно, потому, что королева раскусила, наконец, его несносный характер, а может, он
ей просто разонравился, и она перевела его на запасной путь, но Франция от этой
перемены ничего не выиграла, потому как на место Кончини тихой сапой пролез наш
милейший кардинал Джованни Гамбарини; как духовное лицо, он проявляет к грешкам
королевы явную снисходительность и печется прежде всего о том, чтоб она как можно
дольше держалась у кормила власти, а ее подрастающий сынок Людовик Тринадцатый, с
кем она обходится как с ребенком и что ни день хлещет по заднице, и далее воспитывался
в бесправии и оставался в неведении. Разумеется, при таких обстоятельствах надеяться на
решительное и спасительное заступничество Франции бессмысленно, и ясно как божий
день, что сложившаяся ситуация предоставляет Габсбургам последнюю возможность
разорвать Францию на куски. Изречение, которое только что пришло на ум Вашему
Превосходительству, совершенно справедливо. Жизнь и впрямь история, рассказанная
глупцом. И то, что негодяй типа Гамбарини оказался в настоящий момент барометром в
делах европейского порядка и мира, - это, действительно, серьезное осложнение,
которого ни один человек в здравом уме и твердой памяти не мог предвидеть.
Величественный старец кивнул своему молодому протеже, давая понять, что пора
уходить, и, поднявшись, в изысканных выражениях поблагодарил Петра за любезный
прием и в заключение еще раз выразил свое сожаление по поводу того, что его и Пакионе
миссия оказалась напрасной, ибо Его Превосходительство господина да Кукана, очевидно,
невозможно склонить к освобождению папской делегации, содержащейся под стражей, и
тем поднять авторитет Его Святейшества, настолько покачнувшийся после этого
инцидента, что все пасторские послания и воззвания, каковыми униженный и осмеянный
папа пытается примирить рассорившихся христиан, неизменно остаются гласом
вопиющего в пустыне.
- Не верю, - сказал Петр. - Согласно полученным мною сведениям, папа,
напротив, сам стремится как можно быстрее развязать войну, чтобы протестантские
страны были поставлены на колени еще в пору его понтификата.
Джербино скорбно опустил голову.
- Сожалею, что это мнение Вашего Превосходительства было мне неизвестно, -
сказал он вдруг потухшим, усталым, сиплым голосом. - Если бы я знал о нем заранее, я
не предпринял бы утомительного и, как теперь выяснилось, заведомо напрасного
путешествия из Италии в Стамбул.
Ночные посетители откланялись.
- Это фиаско, - сказал молодой плейбой, проходя вместе с Джербино мимо
стражников-янычар.
Со стороны греческого и еврейского кварталов, пылавших десятками пожаров,
зарево которых окрашивало волны Босфора в кровавый цвет, в холодной ночи
раздавались отчаянные вопли убиваемых и истязаемых людей: это мусульмане-фанатики
устроили вооруженный налет, дабы наказать неверных за то, что, по слухам, они
саботируют общенациональную патриотическую акцию, предпринятую Петром Куканем.
- Фиаско? Естественно. А вы надеялись на успех? - спросил Джербино,
усаживаясь с молодым плейбоем в поджидавшую их карету. - Наш визит был заведомо
обречен на провал, и, если бы на карту не были поставлены такие огромные деньги, на
него не стоило бы и соглашаться. Пьетро Кукан - безумец, каких мало, но, на мой взгляд,
не такой уж законченный, чтобы позволить себя увлечь рискованным путешествием во
Францию и подставить голову вашим палачам только лишь потому, что до него дошли
слухи о новых происках Джованни Гамбарини. Об абсолютной невероятности успеха
нашей миссии я вас честно предупреждал и отправился вместе с вами только тогда, когда
вы заявили, что, несмотря ни на что, намерены рискнуть, ибо делать вам больше нечего.
Но - если не считать этой небольшой оговорки - в остальном результат нашего визита
весьма обнадеживающий. Кукан, разумеется, не догадался, что нам нет ровно никакого
дела до освобождения папской делегации, а важен Гамбарини, и только Гамбарини. Нам
повезло, по-моему, в том, что Кукан основательно осведомлен об участии Гамбарини в
афере с островком Монте-Кьяра, так что мне не пришлось брать на себя труд убеждать его
в этом, я даже позволил себе роскошь высказать несколько ничего не означавших учтивых
сомнений. А историйка, которую я повесил ему на уши, обладает одним огромным,
неоценимым достоинством.
- Каким же? - спросил молодой плейбой.
- Она почти правдива, - ответил Джербино. - Кукан, несомненно, захочет ее
проверить, а поскольку основные факты соответствуют действительности, никто не
сможет опровергнуть ее в принципе. И то обстоятельство, что о пребывании Гамбарини
при французском дворе он прознал сам, независимо от нас, дорого стоит. О том, что на
самом деле Гамбарини ни в коей мере не играет в жизни французской королевы столь
значительной роли, как я расписал, - нам тревожиться не приходится. Взгляды на то, как
королева относится к молодому исповеднику, могут быть различны. Еще один козырь я
вижу в том, что Кукан - человек очень мужественный и честный, и если мне удалось
основательно пощекотать его ахиллесову пяту, то он наверняка попытается свернуть
Гамбарини шею собственными руками и отправится к нему самолично вместо того, чтобы
прибегнуть к услугам профессиональных головорезов. Так что пока все рассчитано верно.
И нам остается только одно - отплыть домой и ждать.
Так они и поступили. Спустя полтора месяца на террасу бывшего дворца Гамбарини
рухнул голубь, которого Джербино оставил в Стамбуле в руках надежного шпиона,
нанятого на деньги молодого плейбоя, - на редкость удачный экземпляр из породы тех
голубей, что разводил зловещей памяти дьявол, capitano di giustizia. Птица, насмерть
измученная долгим перелетом, потребовавшим около двадцати часов, перенесла через
море привязанный к ножке непромокаемый футляр с зашифрованным известием, которое
- если перевести его на вразумительный язык - можно было прочесть следующим
образом:
Отплыл этот вторник Вендетте переодет матросом направление Марсель.
[Рис.16]
[Рис.17]
[Рис.18]
ЧАСТЬ ПЯТАЯ
ПРИКЛЮЧЕНИЯ ПЕТРА КУКАНЯ ВО ФРАНЦИИ
АХИЛЛЕСОВА ПЯТА ПЕТРА КУКАНЯ ИЗ КУКАНИ
Мы предполагаем, и не без оснований, что отъезд Петра разрешился не так легко и
отнюдь не просто. Понятно, что Петр исчез из Стамбула не без соизволения султана, ибо,
поступив так, он навсегда отрезал бы себе пути к возвращению и таким образом загубил
бы и расстроил все, чего здесь - к великой, как знаем, пользе и на благо человечества -
достиг. Когда Петр впервые объявил султану, что ему крайне необходимо на несколько
месяцев съездить в Европу, дабы устроить там кое-какие свои личные, совершенно
неотложные дела, которые ему дороже жизни. Тот, Для Кого Нет Титула, Равного Его
Достоинствам, в порыве гнева надкусил чашечку из зеленоватого фарфора метарбани, из
которой в этот момент пил кофе, и швырнул осколки Петру в голову. И хотя после этого
он долго извинялся и собственным платочком стер со щек Петра кофейную гущу, которой
его забрызгал, однако о том, чтобы удовлетворить его желание, даже не заикнулся.
И только когда Петр у него на глазах начал сохнуть и желтеть - в самом деле, цвет
его привлекательного лица, помимо серо-зеленых кругов, образовавшихся от бессонницы
под глазами, все больше и больше приобретал желтый оттенок, причем - и это было
хуже всего - Его Ученость совершенно утратил свой деятельный интерес к
государственным делам, равно как изобретательность и остроумие, чем прежде умел
приободрять султана и вдохновлять его - только тогда Владыка Двух Святых Городов,
рассудив, что самый любимый его фаворит, столь неожиданно преобразившийся в
брюзгливые тридцать три несчастья, для него теперь все равно что пустое место, однажды
сам вернулся к неприятному вопросу, которого до сих пор избегал, и обратился к Петру со
словами:
- Право, не понимаю я тебя, милый Абдулла, а чего я не понимаю, того и не
люблю, ибо это не пристало Моему Достоинству. Ты сохнешь, словно тебя снедает
неразделенная любовь, но это, право, последнее, что я мог бы ожидать от тебя, кто
проявил себя образцовым и верным супругом темноокой Лейлы, - можно сказать, даже
чересчур образцовым и слишком верным, чем это подобает твоему сану "Ученость Моего
Величества" и твоему положению, ибо ты можешь иметь много больше женщин, чем
одну. Известно, что никакая любовь не выдерживает разлуки более чем на полгода, ведь с
глаз долой - из сердца вон; по какой же такой европейской юбке - о, борода Пророка!
- ты, много лет проживший вне Европы, можешь еще страдать столь страшно, что стал
бледной тенью себя самого?
- Не любовь томит меня, а ее противоположность, ненависть, - ответствовал Петр.
- Я не открою для Вас ничего нового, о мой добрый король, если признаю, что любовь и
ненависть - две родственные страсти, различные только в том, что ненависть человечнее
любви, ибо - в отличие от любви - опирается на доводы рассудка, и сильнее любви,
поскольку не зависит от пространства и времени, выдерживая самую долгую разлуку.
Султан, довольный, прикрыл глаза.
- Славно сказано, изящно и остроумно. А кого, признайся, ты ненавидишь так, что
даже заметно поглупел и обычное красноречие возвращается к тебе лишь тогда, когда ты
говоришь о ненависти?
- Одного негодяя, имя которого, даже если бы я его назвал, ровно ничего не
сказало бы Вам, мой счастливый король, - ответил Петр. - Моя ненависть к нему
родилась из любви, ведь он был моим единственным и самым любимым другом, и длится
она уже почти шесть лет, но, вместо того чтобы утихнуть, все растет и растет, питаемая
его новыми и новыми изменами. Кроме всего прочего, это он подстроил так, чтобы
перстень Борджа попал из его рук в руки папы, а от папы - в руки Вашего Величества.
Султан оттопырил нижнюю губу.
- Ай-яй-яй, вот теперь я вижу, это очень серьезно. Тот перстень, что я недавно с
отвращением и гневом отшвырнул прочь, был приложен к письму, в котором папа
представлял мне полное право поступать с островом Монте-Кьяра как мне
заблагорассудится. Выходит, и тут у твоего друга-недруга рыльце в пушку.
- Выходит, так, мой повелитель, - согласился Петр. - Из-за него, по его вине я
три года провел под землей, во тьме и смраде, и даже в конце концов возрадовался тому,
что могу жить именно там, ибо печаль и тоска, поселившиеся в моем сердце, были столь
непомерны, что общество мерзких скорпионов и прочих насекомых, которые искали
убежища в моих лохмотьях, поцелуи пиявок, высасывавших силу моих мускулов и костей,
чумное дыхание гнилостных вод и беспрестанная война с крысами, которых я научился
уничтожать голыми руками, - все это было для меня милее общения с людьми. Таковы,
мой всемогущий повелитель, оказались последствия предательства, которое Джованни -
так зовут этого негодяя - совершил по отношению ко мне; но он и не подозревает, что
его измена повлекла за собой несчастье столь страшное, что, будь в мире Бог, небеса
почернели бы над ним, а из туч пролился бы кровавый дождь: погибло сокровище,
которое было доверено мне для того, чтобы я употребил его на дело спасения рода
Адамова.
- Какое же это сокровище? - спросил султан.
- Материя материй, которая превращала свинец в чистое золото, а при неудаче - в
сильное взрывчатое вещество: от его взрыва и исчез с лица земли островок Монте-Кьяра,
- ответил Петр.
Султан причмокнул языком.
- Если бы я не знал силы твоего разума, я бы сказал, что ты - безумец и несешь
чушь. Но как бы там ни было, эту материю я не прочь бы заполучить.
- Я знал, что вы это скажете. Ваше Величество, - сказал Петр.
- Однако, несешь ты чушь или нет, - продолжал султан, - речь идет о событиях и
обстоятельствах почти четырехлетней давности. Как и почему случилось так, что ты
именно теперь снова вспомнил об этом своем Джованни, которому я даже слегка завидую,
потому как знаю, что меня. Владыку Двух Святых Городов, ты никогда не будешь любить
так, как ненавидишь его, и Мое Величество, добрейшее и справедливейшее, всегда будет
для тебя, неблагодарный, намного безразличнее, чем твой подлый Джованни, - так всетаки,
как и почему, спрашиваю я, мыслям о нем ты предался именно теперь и с такой
силой, что от желания выбить ему зубы и проткнуть брюхо сник и пожелтел?
- На днях дошли до меня, мой благородный повелитель, - ответил Петр, - что
этот хорек, которого я считал обезвреженным и выбывшим из игры, не только не
обезврежен, не только не выбыл из игры, но творит в международной политике новые
гнусности, в сравнении с которыми прежние просто ерунда.
Услышав про международную политику, султан снова посуровел.
- А что это такое - международная политика? - спросил он. - По моему
представлению, которое я перенял от своих великих предшественников и предков,
международная политика - это уничтожение гяуров огнем и мечом. Ты и сам, Абдулла,
возрождая турецкую мощь, начал великое политическое дело. Поэтому я совершил бы
огромную политическую ошибку, если бы позволил тебе устраниться от дел, пусть даже
на несколько месяцев. Так что не будем больше возвращаться к этому вопросу.
Однако, понаблюдав еще два дня, как угасает Абдулла, султан сам вернулся к
политическим делам.
- Речь идет не только о том, - сказал султан, - что, если бы я на длительное
время отстранил тебя от дел, мне было бы нестерпимо нудно и пусто, ибо некому было бы
развлечь меня, показывая, как я уже привык, оборотную сторону вещей. Другое мое
опасение в том - и это главное, - что новшества, которые ты завел в моей империи, без
твоего умелого ведения и контроля легко расстроить, запутать, совратить с пути
истинного; государственная жизнь Османской империи снова станет такой, какой была,
пока ты чудовищем не вынырнул из-под земли; янычары забросят свои новые мушкеты и
снова схватятся за старинные бунчуки; богачи отзовут из войска своих рабов и улягутся
со смазливыми пареньками на пуховые перины, а иноземные учителя новой тактики
гораздо раньше, чем ты надеешься, окажутся перед необходимостью излагать свою
премудрость пустым скамейкам, занесенным толстым слоем пыли, в классах, затянутых
паутиной.
- Я размышлял об этом, - отозвался Петр. - Служа в должности "Ученость
Вашего Величества", я обдумал и взвесил все сомнения, которые неизбежно должны
обуревать Вас, мой премудрый властитель. Но тут я полагаюсь на беспредельную власть и
могущество Вашего Величества, благосклонного к моим начинаниям и планам.
- Ну уж нет, меня от этого уволь, - перебил его султан.
- Кроме того, - продолжал Петр, - я с полной основательностью полагаюсь на
верность и смекалку своего друга Ибрагима, который показал себя превосходным
главнокомандующим, снискав не только уважение, но и любовь подчиненных, и, наконец,
я надеюсь на то, что организационные новшества, которые я внедрил, уже прижились и
исправно действуют. Наконец, я убежден, что три месяца, которых, по моим
соображениям, мне хватит для достижения намеченных целей, - не такой уж долгий
срок, наоборот, очень краткий, и, кроме Вашего Величества, никто не должен знать, куда
я уезжаю и когда вернусь - завтра или послезавтра; я рассчитываю вернуться обратно
прежде, чем всюду станет известно о моем отъезде за пределы Османской империи.
Услышав это, султан прослезился.
- Вижу, напрасно стал бы я чинить тебе препятствия в твоих замыслах, придется
мне отступиться, хотя я лишь недавно и крепко к тебе привязался; да будет так, ступай к
своему Гамбарини, который тебе важнее прочих людей на свете, и расправься с ним как
можно суровее; если хочешь, мой главный палач обучит тебя нескольким приемам, таким
страшным и жестоким, что в моей просвещенной державе прибегать к ним запрещено. Но
сначала поклянись мне Аллахом единственным и всемогущим, что, как только покончишь
со своим делом, тотчас вернешься в Стамбул.
- Ваше Величество прекрасно знает, - сказал Петр, - что я не верю в Аллаха и за
свои поступки ручаюсь только своим словом.
- И правда, я запамятовал, что ты мусульманин лишь honoris causa* [Почетный
(лат.).], хоть оказываешь себя более усердным, чем самые усердные из правоверных, -
сказал султан. - Да будет так, я знаю, что одно твое слово весит больше, чем десятки
клятв ханжей и льстецов. Ступай, и да будут дела твои оправданы в глазах Милосердного.
- Нет Божества, кроме Него, а у Него - цель окончательная, - послышался голос
слабоумного принца Мустафы, который в течение всей беседы султана с Петром тихо
сидел в своем углу, поигрывая жемчужными четками.
Потом, притворившись в разговоре с женой, черноокой Лейлой, будто уезжает, как
обычно, по служебным делам, Петр распрощался с ней совсем по-будничному, и, не
подозревая, что за каждым его шагом бдительно следят, отплыл, переодевшись простым
матросом, на своем корабле под названием "Вендетта", который некогда составлял славу
и гордость его личной флотилии.
ВСТРЕЧА ПЕТРА С МОНАХОМ-КАПУЦИНОМ
Дорога до Марселя, спокойная и приятная, заняла двадцать шесть суток и прошла
без приключений. Как раз в тот момент, когда корабль подходил к причалу, из крепости
на недалеком островке Иф, которую использовали как тюрьму, раздалось несколько
пушечных выстрелов, оповещавших и предупреждавших о том, что одному из узников
удалось бежать. Капитан запретил команде выходить на берег, пока не будет выгружено
кедровое дерево, но Петр одному ему известным способом спустился ночью в море,
тихонько соскользнув по якорному канату, и под водой доплыл до берега, что тоже
произошло без особых происшествий, если не считать того, что ему пришлось ударом
ребра ладони по виску оглушить стражника, сторожившего мол.
Едва просохло платье и забрезжил рассвет - и то и другое произошло отнюдь не
сразу, ибо стояли морозные дни начала марта и солнце всходило поздно и без особой
охоты, - Петр заглянул в первую попавшуюся лавочку старьевщика, который уже успел
ее открыть, и на деньги, коим был туго набит кожаный пояс, обвивавший его голое тело,
приобрел себе одежду, - для скрытности он счел наиболее, просто исключительно
подходящей неприметную сутану нищенствующего монаха-капуцина.
Преобразившись таким образом до неузнаваемости, в рубашке-панцире, с острой
шпагой и двумя пистолетами, спрятанными под сутаной, он довершил свое снаряжение
покупкой не слишком видной, но крепкой и, верно, выносливой кобылы местной, то бишь
прованской породы; оснастив ее подходящим снаряжением, под ледяным дождем, какие
для южного Прованса в зимние месяцы не редкость и надоедают до тошноты, в то время
как летом с незапамятных времен край этот изнывает от недостатка влаги, галопом
поскакал в направлении своей жестокой, но справедливой цели.
Когда Петр миновал папский город Авиньон, чей знаменитый мост, ныне ведущий в
никуда, в те поры был еще совершенно цел, его добрая терпеливая кобылка стала
обнаруживать признаки усталости; он решил уже ее переменить, однако она, не успев
достичь ближайшей крестьянской усадьбы, внезапно споткнулась и рухнула на колени.
Всадник соскочил наземь, хотел помочь ей подняться; несчастное животное, напрягши
последние силы, попыталось было встать, но, едва привстав на дрожащих ногах, вдруг
повалилось набок, ноздри его окрасились кровью, и все было кончено.
Вот уж незадача так незадача, промах, недостойный Петра Куканя из Кукани.
Рассерженный на самого себя и на свою ослепленность жаждою мести, приведшую к
тому, что он переоценил силы своего коня и уже в начале пути по Франции загнал его
насмерть, Петр быстро, ибо уже спускались сумерки, освободил круп несчастного
животного от сбруи, закинул ее себе за спину и быстрым шагом двинулся к северу по
долине Роны, поросшей кущами редких фруктовых деревьев, похожими на валуны, что
разбросаны по предгорьям Альп, высившимся с правой стороны. И тут ему снова не
повезло, ибо после получаса энергичной ходьбы, вынырнув из березовой рощи, через
которую пролегала дорога, он увидел в двадцати шагах от себя монаха, облаченного в
такую же капуцинскую сутану, какая была на нем самом, с длинным капюшоном,
отличавшим капуцинов от прочих монахов францисканского ордена, но, пожалуй,
слишком уж ветхую, вкривь и вкось залатанную-заплатанную, выцветшую, грязную и
рваную. Монах шествовал не спеша, спрятав ладони сложенных рук в рукава сутаны,
надвинув капюшон чуть ли не до половины лица, решительно ступая босыми ногами по
лужам и грязи и что-то негромко и мелодично мурлыча.
Вступать в разговор с незнакомым капуцином - ей-ей, этого Петру хотелось бы
меньше всего, ибо, если он и разбирался во многих областях, причем в некоторых проявил
себя выдающимся специалистом, то мир церковный, монашеский, монастырский, к
которому он принадлежал лишь по одеянию, был ему не только чужд, но и противен.
Поскольку Петр не мог обойти поющего капуцина стороной - местность была пустынна
и безлюдна, - то он прибавил шагу, надеясь деловито и без церемоний обогнать монаха;
тщетно пытался он вспомнить на ходу, как по-французски сказать "Да восхвален будет
Иисус Христос" и тем поприветствовать францисканца, но тут монах остановился и,
растянув в ласковой улыбке губы, обросшие грязной жесткой щетиной, проговорил:
- Вовремя посылает мне тебя Господь; хорошо, что ты поторопился, сын мой.
Споем-ка на два голоса.
Sapristi, черт возьми, подумал Петр.
- Спасибо за приглашение, отче, - сказал он, - но уже смеркается, а я до смерти
устал, ведь у меня, как вы заметили, пал конь, я промок до костей и хотел бы как можно
быстрее забраться под крышу и согреться у очага.
- Город Оранж недалеко, а остаток пути покажется нам короче, если мы будем
петь, - гнул свое монах. - В городе, наверное, найдутся добрые люди, которые не
откажут нам в ломте хлеба и крыше, спасительной в непогоду.
Проклятье, подумал Петр, ибо слова монаха напомнили ему, что орден
францисканцев, точнее капуцинов, - нищенствующий и его братья могут жить только
подаяньем.
- И может статься, - добавил заплатанный монах, - я сообщу тебе кое-что
полезное. А пока давай споем. Я начинаю первую фразу, ты же повторяй ее, пока я буду
петь вторую, и такого порядка держись, пока не допоем до "дин, дан, дон", а потом
начинай все сначала, да ты ведь сам все знаешь, сын мой, а?
И монах начал осипшим баритоном:
- "Frere Jacques, frere Jacques"...
Когда он допел этот стих, Петр повторил его в той же тональности и в том же ритме,
но только в чешском звучании.
- "Брат мой Янек, брат мой Янек..."
Ибо это оказалась песенка, которой когда-то, очень давно, обучил его фамулус, брат,
прислуживавший его отцу, монах Августин, и которую исполняли как канон, когда певцы
- сколько бы их не было - двое, трое или четверо, - поют одно и то же, но со сдвигом,
с опережением на такт один по отношению к другому. Когда Петр начинал свое "Брат мой
Янек", монах уже брался за следующую строфу: "Dormez-vous, dormez-vous?", а чешск
...Закладка в соц.сетях
