Жанр: История
Перстень борджа Петр Кукань 2.
... ля Прэри, меж тем как помощник палача схватился за мех - раздуть на
противне огонь и раскалить надлежащим образом угли, - вприпрыжку удалился за
кресло королевы своими мелкими поспешными pas du courtisan. - Вы хотели бы к этому
что-нибудь добавить, господин де Кукан? Вы согласны с показаниями господина де ля
Прэри?
- Согласен, - сказал Петр. - Даже невзирая на то, что господин де ля Прэри
забыл упомянуть об аудиенции, которую я ему дал.
Картина того, как несчастный узник, для которого палач уже раскаливает клещи и
щипцы, уделяет господину де ля Прэри время для личной аудиенции, весьма позабавила
элегантных дам и господ, присутствовавших на допросе: в помещении снова раздались
сдержанные смешки. И тут вдруг гневно заговорил наследный принц, скучное личико
которого стало пунцовым от возбуждения.
- Над чем вы смеетесь? Господин не давал никакого повода для смеха, я вижу
перед собой настоящего мужчину, каким ему и подобает быть!
- Не вмешивайтесь в дела, которых вы не понимаете, Сир, - резким шипящим
тоном произнесла королева-регентша. - Если вы еще раз заговорите, то пойдете за дверь.
И передадите Его Преосвященству, чтобы он добавил к вашей обычной порции еще три
шлепка. - Она обратила стекла своего лорнета на Петра. - Итак, господин де Кукан? Вы
говорили о некоей аудиенции, которую вы дали господину де ля Прэри. О чем же шла
речь во время этой аудиенции?
- Во время этой аудиенции, - продолжал Петр, - я объяснил господину де ля
Прэри, что главный смысл и цель моей попытки возродить турецкие военные силы
состоят в долгожданном умиротворении перессорившихся европейских народов. Таков
смысл политики, вдохновителем которой я являюсь как первый советник Его Величества
турецкого султана. А так как теперь не военное, а мирное время, то мне не понятно, на
каком основании меня, честного гражданина и высокое должностное лицо Османской
империи, сажают во Франции под арест и почему моя политическая деятельность
оказывается поводом для допроса в застенке Бастилии; против этого я самым
решительным образом протестую.
- Вы путешествовали по Франции как честный гражданин и высокое должностное
лицо Османской империи? - спросила королева-регентша.
- Никоим образом, Мадам, - ответил Петр. - Во Франции я находился
инкогнито.
- Так, стало быть, инкогнито, - произнесла королева-регентша и, словно в
огорчении, покачала головой, прикрытой вдовьим чепчиком. - В этом-то и состоит ваша
беда, господин де Кукан. Официальный визит одного из самых высоких представителей
Османской империи мы приняли бы со всеми надлежащими почестями; но какими
почестями мы должны встречать подозрительного чужеземца, который бродит по нашей
стране, переодевшись то моряком, то нищенствующим монахом, то бедным дворянином, у
которого нет даже слуги? Мы не обязаны знать, кто вы такой, сударь, мы не обязаны
верить ненадежной памяти господина де ля Прэри, который полагает, будто опознал в вас
известное высокое должностное лицо Турции. Господин де ля Прэри...
Шевалье де ля Прэри снова подскочил к королеве.
- Имею честь быть всецело в Вашем распоряжении, Ваше Величество, - с
глубоким поклоном произнес он.
- Вы и впрямь убеждены, что высокий чин Турции, о котором вы упоминали, и этот
молодой человек - одно и то же лицо?
Шевалье де ля Прэри улыбнулся.
- Что значит "убежден", Ваше Величество? Я убежден, что Бог есть. Я уверен, что
когда-нибудь все мы умрем. А во всем прочем у нас, недалеких человеческих существ, не
может быть никакой уверенности. С позиций относительной уверенности и отвлекаясь от
человеческой способности ошибаться, могу утверждать, что этот молодой человек весьма
похож на одно высокопоставленное лицо Турции, только сейчас ему кое-чего недостает.
- Чего же ему недостает? - спросила королева-регентша.
- Тюрбана, Ваше Величество, - ответил шевалье де ля Прэри. - Тот турецкий
вельможа носил тюрбан, в то время как у этого молодого человека на голове одни лишь
красиво завитые волосы. Головной убор может сильно изменить физиономию человека;
поэтому почти невозможно со всей уверенностью утверждать, что человек, которого год
назад мы видели с тюрбаном на голове, и есть тот, кого мы видим теперь без оного.
- Благодарю вас, господин де ля Прэри, - сказала королева-регентша. - Вы столь
же остроумны, как и добросовестны.
- Благодарю Ваше Величество за похвалу, которой Ваше Величество изволили
одарить своего покорного слугу, - проговорил де ля Прэри и ускакал на свое место.
- Вот видите, сударь, - сказала королева-регентша, - нам неизвестно, кто вы, и
это может иметь для вас роковые последствия. Вместо протеста вы должны благодарить
нас за то, что мы проявляем столько интереса к вашей безвестной особе. Не
рассчитывайте, однако, что вам будет предоставлена возможность изложить дело суду.
Еще об одном пустяке мы бы желали услышать: если вы странствуете по нашей стране,
как вы говорите, инкогнито, то почему вы это делаете? С какой целью? Мы надеемся, вы
не станете убеждать нас, что отправились во Францию забавы ради? Зачем же тогда?
Какие у вас были планы?
Петр отметил, что наследный принц, помрачневший и ушедший в себя после окрика
матери, сейчас снова ожил и распрямил свои слабовольно опущенные плечи.
- Я не вижу, к чему мне скрывать то, о чем знают все, - не спеша и очень
отчетливо произнес Петр. - У меня были планы убить кардинала Джованни Гамбарини.
Общество возбужденно зашумело, а юный король, покраснев, сжал правую руку и
прижал кулачок к губам. Королева-регентша наказала его за это сильным шлепком.
- Но почему? - спросила она Петра.
- Я не хочу перечислять здесь все злодейства, за которые я давно уже должен был
свернуть ему шею, - ответил Петр. - Но довольно будет и того, если я скажу, что для
нас двоих, Гамбарини и меня, на земле нет места; мы постоянно сталкиваемся друг с
другом. Вот и теперь: пока я, как уже сказано, прилагаю усилия к умиротворению Европы,
он пытается развязать в ней войну. Я приехал для того, чтобы помешать это сделать.
- Право, я впервые слышу, что Его Преосвященство кардинал Гамбарини пытается
развязать в Европе войну, - произнесла королева-регентша обычным, ничего не
выражающим тоном. - Вы понимаете, что этим заявлением наносите мне оскорбление?
- Этикет, - признался Петр, - был всегда моей слабой стороной, ибо в нем
содержится множество предписаний, противоречащих здравому смыслу. Я изучал его
столь нерадиво, что так и не смог проникнуться его духом и сжиться с ним. Вот и теперь я
не могу понять, как вас, Мадам, могло оскорбить мое заявление о том, что Гамбарини
пытается развязать в Европе войну.
Королева-регентша ответила:
- Но ведь тем самым вы косвенно обвиняете и меня, коронованную регентшу этой
страны, в том, что я терплю такие преступные безобразия.
- Отчего же, Мадам? - воскликнул Петр. - Разве я обвиняю Вас косвенно? Я
обвиняю Вас прямо и бескомпромиссно в том, что Вы, проводя свою политику,
слушаетесь фаворитов - то Кончини, то Гамбарини - и тем самым способствуете
превращению Франции в австрийскую и испанскую колонию, чтобы папе и Габсбургам
уже ничто не мешало объявить войну протестантскому северу Европы!
В шуме, который подняло возмущенное и перепуганное общество, потонули слова
"браво, браво!", которыми мальчик-король, устремив очи горе и потрясая в воздухе
кулачками, приветствовал гневное заявление Петра.
- Господин де Кукан, - сказала королева-регентша, когда снова воцарилась
тишина. - Довольно одного моего жеста, чтоб за эти грубости вам раскаленными
клещами вырвали язык. Но в моей стране, то есть в той стране, где правлю я, орудия
пыток являются не средством наказания или мести, но инструментом поиска и
установления правды; однако вы уже сами сказали о себе более чем достаточно правды.
По моему суждению, вы просто сошли с ума от страха перед муками дознания; ничем
другим ваше безрассудное заявление я объяснить не могу.
- У меня нет страха перед муками дознания, - сказал Петр, - и я это сейчас Вам
докажу.
Собрав все свои силы, как до сих пор ему случалось лишь два или три раза в жизни,
он разорвал ремень, которым были связаны его запястья, и, протянув левую руку к
противню, набрал полную горсть раскаленных углей, медленно размял их между пальцев
и высыпал крошки на каменный пол застенка. Господа и дамы загудели от возбуждения и
ужаса, к их носам и губам взметнулись носовые платки, пропитанные духами torturon,
которые, как известно, перебивают запах паленого человечьего мяса.
- Господин де Кукан, нет! Не смейте! Нет, вы не должны! - воскликнул мальчиккороль
и, подскочив к Петру, раскрыл своими крохотными детскими пальчиками его
почерневшую от ожогов ладонь. Потом обернулся к матери и светскому обществу,
стоявшему за ее спиной, и срывающимся от волнения голосом воскликнул:
- Так знайте же: на свете было только два героя - Муций Сцевола, который с
улыбкой на устах добровольно сжег руку на жертвенном огне, и Кукан де Кукан, мой
друг. Ибо моим другом является каждый, кто выступает противником этой подлой твари
- кардинала Гамбарини!
Проговорив это, он страшно покраснел, ибо наверняка сам испугался смелости своих
слов.
- Сию же секунду сядьте, Сир, - произнесла королева-регентша. - И передайте
Его Преосвященству, чтоб вам всыпали не на три, а на десять ударов больше.
И пока король, поникнув, возвращался на свое место, королева-регентша
продолжала:
- Благодарю вас, господин де Кукан, это все, что мне хотелось от вас узнать.
И шустрый протоколист по ее знаку подозвал швейцарцев, которые отвели Петра в
его камеру.
ПОСЛЕДНЕЕ УТЕШЕНИЕ
Через час, а может, немногим более, в камеру Петра вошел отец Жозеф. Петр
радостно приветствовал его, ибо не чувствовал к странному монаху никакой злобы, а
допрос в застенке отнял у него много сил, так что, кроме физической муки, его угнетали
еще тоска и одиночество. Отец Жозеф, как всегда босой, простоволосый и грязный, все
еще носил ту самую сутану, которую получил от Петра, только вместо голубого шнура
был подпоясан грубой веревкой.
В руке он держал круглый белый узелок, из которого, стоило святому отцу им
тряхнуть, посыпалась мелкая пыль.
- Пьер, сын мой, я скрытно от всех следил за учиненным тебе допросом и могу
сказать, что ты проделал важную и полезную работу, - сказал он, развязывая узелочек.
- Но сперва приложи к руке муку, что я тебе принес, потому что нет надобности терпеть
больше, чем это необходимо. И несколько минут жизни, которые тебе еще остаются, того
стоят.
Петр сунул свою обожженную руку в мешочек с мукой и облегченно вздохнул.
- Мне остается всего несколько минут жизни? - переспросил он.
- Да, всего несколько минут, - повторил отец Жозеф. - Ты совершил геройский
поступок. При всем самоистязании, которому я себя подвергаю, чтоб приблизиться к Богу,
я, право, не знаю, достало бы у меня в такую минуту решимости опустить руку в эту
страшную, самим адом пышущую сковороду.
- Я сунул туда только левую руку, - заметил с улыбкой Петр. - А как вам
известно, на левой руке у меня не хватает пальца. И потому я опалил себе всего лишь
четыре пальца, а не пять, как случилось бы со всяким, окажись он на моем месте. А во
времена не столь отдаленные, когда неизъяснимым повелением судьбы мне приходилось
заниматься истреблением крыс, к которым я питал отвращение, я научился раздавливать
их мерзкие тела, используя только силу, но отключая при этом и осязание, и чувства; это
искусство мне пригодилось теперь, когда я решил размять горсть горящих углей. Ожог
был сильный, и болит рука ужасно, но я могу шевелить пальцами, так что через две-три
недели все снова будет в порядке.
- Через две-три недели! - воскликнул отец Жозеф. - Разве не говорил я тебе, что
у тебя остается всего лишь несколько минут?
- Правда, а я и запамятовал, - признался Петр. - А когда меня должны казнить?
- Еще до захода солнца, - ответил отец Жозеф. - Как тебе известно, в это время
года солнце заходит рано. Я пришел с официальным визитом дать тебе последнее
утешение, но ты ведь не признаешь Бога и поэтому в примирении с ним не нуждаешься;
так что поговорим о делах мирских, насколько они тебя в твоем безнадежном положении
перед уходом на тот свет занимают.
- Занимают, - ответил Петр. - Ибо я не нахожу свое положение безнадежным и
не собираюсь расставаться с этим светом, где до сих пор при всем моем искреннем
старании мне удалось столь мало совершить.
- Тем лучше, сын мой, - сказал отец Жозеф. - Но, как я уже тебе говорил, ты всетаки
проделал - важную и полезную работу, во всяком случае - сегодня. Как ты,
конечно, заметил. Ее Величество - исключительная женщина, хоть и не из породы тех
женских созданий, о которых с таким благоговением написано в "Книге Царств", -
последовательно пытается утвердить свое придворное окружение во мнении, что ее сын
- неполноценное существо без воли и разума, чтобы таким образом держаться на троне
практически неограниченное время, и приходится с сожалением признать, что Его
Величество король играет ей на руку. Не знаю, в чем тут причина, возможно, ей удалось
сломать его еще в детстве, когда он был малым ребенком, а может быть, это такая уж
натура с самого рождения, но ясно одно, что ходит он как тело без души и не противясь
подставляет задницу шлепкам сначала Кончини, а теперь Гамбарини. Я не думаю, что его
бьют немилосердно и до крови; но то обстоятельство, что его вообще бьют, не
способствует его престижу как будущего владыки Франции. Недавно он вошел в салон и,
когда присутствовавшие там придворные, включая Ее Величество, воздали ему должные
почести, он будто бы произнес: "Мне было бы приятнее, если бы мне доставалось меньше
реверансов, но и меньше шлепков", - а королева-регентша за это высказывание велела
всыпать, ему двойную порцию шлепков по голой заднице, и он даже не пикнул. И это
нехорошо, нехорошо. Лишь тебе одному, Пьер, сын мой, удалось настолько его
расшевелить, что он отважился произнести несколько прочувствованных слов о
выдающихся героях Муции Сцеволе и Петре Кукане и о подлом Гамбарини - причем это
не был ораторский прием, достойный arbitri rhetoricae, коим, как известно, ты был, но
сказано это было по-королевски; услышав такие слова, общество задвигало ушами, и я
готов держать пари, что сейчас не только весь двор, но и весь Париж живет легендой о
герое, который за короля сжег себе руку, и о пламенной монаршей речи, которой молодой
принц, до сих пор считавшийся слабоумным, одобрил этот жест.
- Ну вот видите, - заметил Петр. - И при таких обстоятельствах я должен
оставить всякую надежду?
- Разумеется, - ответил отец Жозеф, - эти обстоятельства могут поднять дух, и
не приходится удивляться, сын мой, что тебе это льстит и придает бодрости, но в то же
время они и неблагоприятны, ибо королева-регентша взбешена, а Его Преосвященство
кардинал Гамбарини встревожен и ввиду столь неожиданного поворота событий считает
необходимым без проволочек и колебаний отослать тебя к твоим усопшим предкам; если
бы я самым решительным образом не настоял на своем праве прийти к тебе с последним
утешением, лежать бы тебе сейчас в самом мрачном месте на свете, в мертвецкой при
Бастилии. Так что предоставь себя воле Божьей; чем валяться в какой-нибудь канаве на
лионском большаке, как вполне могло случиться, лучше уж лежать в мертвецкой
Бастилии, потому что здесь твоя смерть получит желательный политический резонанс,
чего не было бы, если бы тебя, безымянного, прикончили где-нибудь под открытым
небом. Предаваясь в Балансе таким вот рассуждениям, сын мой, я и наслал стражников
схватить тебя и вызвал из Парижа эскорт, чтоб тебя в целости и сохранности доставили в
Бастилию.
- Так все-таки это сделали вы? - спросил Петр. - У меня было подозрение, и тем
не менее я отказывался верить в такое вероломство.
- Вероломство? - изумился отец Жозеф. - Разве не я снова и снова уговаривал
тебя бежать, ибо во Франции тебя ждет верная смерть? И раз уж ты отказался бежать и
выбрал смерть, какое же это вероломство, если я хотел придать твоей смерти
значительность и блеск? Спастись от наемников Марио Пакионе ты не мог; ты же сам
видел, как он непрестанно покушался на твою жизнь - даже когда тебя охранял
вооруженный отряд мушкетеров. А теперь ты в Париже, куда ни за что бы не попал без
моего вмешательства. Поверь мне, Петр, сын мой, даже считаясь с неизбежностью твоей
гибели, я использовал все свое влияние и до последнего мгновенья пытался тебя спасти.
Но Гамбарини, коль скоро ты уж попал к нему в лапы, не упустит своего шанса, королеварегентша
совершенно подчинена его воле, а ты своим геройством, как я сказал, только
приблизил свой конец; единственное, чего мне удалось добиться, так это обещания, что
ты не умрешь от руки палача, не будешь ни повешен, ни обезглавлен, но тебя, согласно
приговору, застрелят при попытке к бегству. Надеюсь, мое известие тебя порадовало и ты
почерпнешь из него необходимые силы.
Петр заверил отца Жозефа, что это известие его действительно обрадовало и
укрепило.
- Но самым большим утешением для тебя, - продолжал отец Жозеф, - должна
быть мысль, что жизнь свою ты прожил не зря.
- Это я-то прожил жизнь не зря? - удивился Петр. - Вот это, oтче, вы должны
мне растолковать. Потому что у меня прямо противоположное ощущение - что любые
мои попытки, какие я только не предпринимал, кончались ничем, и сознание этого
приводит меня в отчаяние.
- Пьер, благословенный сын мой, ты способствовал славе Франции, - молвил отец
Жозеф. - Прежде всего тем, что если наследный принц окажется способным к действию,
чего ожидает весь народ, если он вырвет власть из рук своей властолюбивой матери и ее
фаворитов, то в этом будет и твой вклад. Но я имею в виду и другую, возможно, самую
главную твою заслугу. Насколько я осведомлен, турецкий султан относится к тебе с
великой любовью и почтением и, поддавшись своему неуправляемому мусульманскому
темпераменту, может решиться на насильственные действия, которые в конце концов
подвигнут Святого отца объявить против турок крестовый поход, во главе которого,
естественно, встала бы Франция. Если бы это свершилось, Пьер, твое имя стало бы
бессмертным и всегда произносилось бы с благоговением. Мысль о такой возможности
осенила меня уже тогда, в Балансе, когда я приказал взять тебя под арест. Это же я имел в
виду и тогда, когда говорил об историческом резонансе, который получит твоя смерть,
если тебя казнят надлежащим образом, пусть даже и без суда. Я буду молиться и просить
у всемогущего Бога именно такого, а не иного поворота событий. Да не допустит он
гибели твоего дела, которое ты столь безрассудно оставил, а, напротив, сделает так, чтобы
даже само по себе, без твоего участия, достигло оно поставленной цели и желанного
завершения. А теперь, сын мой, когда в душе твоей, исполненной надежды, воцарились,
как я полагаю, покой и благодать, мы можем спеть, как певали по дороге в город Оранж, и
таким образом приятно провести время, которое у тебя осталось, пока за тобой не пришли.
Итак, внимание, начинаем.
И отец Жозеф затянул своим плохоньким баритоном:
- Frere Jacques, frere Jacques...
Но Петр, вместо того чтобы повторить строку, угрюмо молчал, и монах взглянул на
него - полувопросительно, полуудивленно:
- Ну?
- Мне не хочется петь, - ответил Петр, - лучше поговорим.
- Людям, осужденным на смерть, нельзя отказать в их последнем желании, -
вздохнул отец Жозеф. - Хорошо, давай поговорим, коли ты настаиваешь. Но о чем?
Разве тебе не все еще ясно?
- Не все, - ответил Петр. - Потому что я не хотел крестового похода, я хотел,
чтоб воцарился мир.
- Мир? - удивился отец Жозеф. - Для чего он нужен, мир? Разве люди
заслуживают мира? Разве ты не знаешь, как они себя проявляют, не видишь, какие
совершают поступки, и за все эти подлости ты хотел бы вознаградить их миром? Господь
сказал: "Не мир пришел я принести, но меч", - так он выразился, дав понять, что
одобряет, когда человек ополчается на человека, и ты хотел бы воспротивиться этому? А
что сталось бы со славой Франции, если бы твой безбожный замысел осуществился, если
бы и впрямь на земле воцарился вечный мир?
- Слава Франции меня не волнует, - ответил Петр. - Меня заботит спасение
человечества.
- Но ведь человечество уже было спасено святой Христовой кровью! -
воскликнул отец Жозеф. - И поскольку до сих пор еще не все народы мира признают
факт этого спасения, необходимо убедить их в этом Христовым мечом: это ясно, разумно
и неизбежно, и не в твоих силах, сын мой, помешать неизбежному. Впрочем,
опроверженьем твоих слов являются твои собственные деяния, которые суть все что
угодно, только не мирные поступки, проникнутые духом покоя и сострадания к людям. За
время твоих странствий по Франции, предпринятых ради мести одному высокому
духовному лицу, к настоящему моменту заплатило жизнью десять человек, две женщины
и восемь мужчин, одного из которых я вынужден был убить собственной рукой. А твоя
турецкая политика, твои поспешные закупки оружия и приглашение европейских военных
специалистов в Стамбул тоже плохо сочетаются с твоей болтовней о мире. Ах, помолчи, я
знаю, чем ты мне сейчас возразишь: si vis pacem, para bellum - хочешь мира, готовься к
войне - ты, дескать, всего-навсего намеревался укротить неспокойную Европу. Ну,
можно представить себе, если напрячь воображение, как мир при твоем содействии и
впрямь замер бы в каком-то удивительном состоянии покоя, постоянного подозрения и
недоверия, когда, скажем, католик Габсбург поостерегся бы оказать давление на
протестанта-шведа из-за боязни, что мусульманин куснет его за ягодицы, чего турок,
конечно, никогда бы не сделал, поскольку Габсбург, до зубов вооруженный, мог бы
объединиться со шведом и трахнуть милого турка по голове; и когда Святой отец
противился бы объявить крестовый поход против турка уже не из-за того, что у него иных
забот выше головы, но просто из-за страха перед турецким оружием и турецкими
вооруженными силами, возрожденными твоими стараниями. Допустим. Но что дальше?
- К этому времени, - ответил Петр, - приспел бы благоприятный момент для
того, чтобы я возвестил человечеству, объединенному общим чувством неопределенного
ожидания грядущих событий, мой манифест разума, правды и справедливости. Вы сами
убедились, сказал бы я людям, что нет необходимости вечно тонуть - согласно псалму,
который вы, отче, недавно пели, - в море крови; отложите в сторону оружие, перекуйте
свои мечи на орала теперь уже раз и навсегда, ибо все ваши раздоры, распри и зависть,
разделяющие вас на друзей и врагов, проистекают из неведения, глупости и тысячелетних
суеверий. Если защитник правды убьет того, кто оказывает ей сопротивление, это еще не
означает, что правда победила. Поэтому заключите друг друга в объятия, ибо вы оба - в
неправде. Правда не в учении Иисуса, не в учении Магомета, Кальвина или Лютера -
правда отнюдь не в них, и она проста, всем доступна и непреложна: правда - это то, что
есть солнце, и воздух, и вода, и что земля жаждет, чтоб ее возделывали, а все иное -
бессмыслица, предрассудок, ложь и преступное измышление!
- Пьер, сын мой, - сказал отец Жозеф, - благословляю твое наивное
простодушие, коему радуются хоры ангелов, так что и при твоей безбожности ты
наверняка будешь принят в их круг: я убежден, что ты обретешь спасение много вернее,
чем кое-кто из епископов и кардиналов, которые вельми учено и со знанием дела умеют
говорить о вопросах теологии и канонического права. Твое воодушевление - искренне,
благородно и достойно всяческих похвал, даже если бы оно привело - не дай Бог - к
бедам, куда более страшным, чем любое из тех, как ты выразился, преступных
измышлений, против коих ты так ожесточен. Право, я далек от того, чтобы восторгаться
твоей идеей лечить религиозные раздоры, сотрясающие наш мир, созданием новой
религии разума; ведь это значит, сын мой, изгонять черта дьяволом. Что светит солнце,
что вода мокрая, а земля родит - это вовсе не правда, но природная данность, и если это
все-таки правда, то в ней нет даже той силы, которой обладает пар, ничтожная стихия,
едва способная заставить дребезжать крышку горшка; с такой правдой, сын мой, ко мне не
подступай. Мне не хочется говорить сейчас о Божеской правде; я сейчас не прислужник
Божий, но человек, с головой ушедший в дела этого мира. Хочешь знать, что есть правда?
Правда есть то, что говорят Ее Величество королева-регентша и ее духовник кардинал
Гамбарини. Правдой будет то, что скажут Его Величество Людовик Тринадцатый, как
только возьмут власть в свои руки. Правда - это то, что говорит - разумеется, в
пределах своей власти - князь Имярек. Правда - это то, что проповедует Святой отец.
Коротко и ясно: правда - это то, что говорят богатые и сильные мира сего; неправда -
это то, что говорят те, кто им противодействует. Чем больше власти, больше богатства -
тем больше правды. Это означает, что в мире людей не существует одной правды, но есть
тысячи правд, взаимно друг друга исключающих, ибо каждая из них нетерпима ко всякой
иной. Ты, сын мой, в наивности своей полагаешь, что мир разделен на добрых и
недобрых, честных и нечестных, справедливых и несправедливых. Вовсе нет; мир делится
на богатых и бедных, сильных и слабых; и эта правда столь же реальна, как реальна река
Сена, протекающая в этом городе, равно как и море, в которое она впадает; вот это -
реальность, говорю я, и она вовсе не жаждет, как ты уверяешь, осуществления твоей
миссии правды и мира, обрекающей ее на гибель. Общество людей - это чудовищное
переплетение зависимостей, привилегий, прав, обязанностей, законов, обычаев и
сословных преград, столетиями создававшееся из такого материала, как алчность,
глупость, эгоизм, трусость, высокомерие, жестокость, тупость, и не знаю из каких еще
несообразных и в большинстве своем отвратительных человеческих свойств. С этим
отвратительным, но своей цели соответствующим и живучим наследством минувших
столетий нельзя сделать ничего другого, кроме как принять его к сведению и либо
пов
...Закладка в соц.сетях
