Жанр: История
Перстень борджа Петр Кукань 2.
..., Ваше Величество.
- Я так и знал, - огорчился султан. - И ничего лучшего ты не можешь
предложить, дурья твоя голова? - снова обратился он к муфтию.
Муфтий, придя в замешательство, некоторое время размышлял:
- Тогда пускай Ваше Величество объявит его почетным мусульманином.
Султан шлепнул себя по ляжкам.
- Вот это то, что нужно, вот это я и хотел услышать! - воскликнул он. - А теперь,
муфтий, будь очень внимателен, наблюдай, что будет, держи ушки на макушке и гляди в
оба. Мой милый Абдулла, раб, вознесенный к Солнцу, ты, к кому воспылали приязнью
мой ум и сердце, муж чистый и неспособный на низость и ложь, почетный мусульманин и
первый носитель сана, поименованного "Ученость Его Величества" - первый, но, думаю,
и последний, ибо я не вижу никого, кто бы после тебя этот сан получил, - мой личный
секретарь и советник, чья речь, украшенная иноземным акцентом, звучит для моего слуха
высокой музыкой, побуждающей к размышлению, - ты видишь, насколько я взволнован
и вдохновлен; - так знай, что та честь, которую я тебе оказал, - наивысшая изо всех
почестей, которыми я располагаю, а это о чем-нибудь да говорит. Сними халат.
Петр в изумлении снял серую хламиду кающегося грешника и подсудимого, а
султан, поднявшись, расстегнул бриллианты, служившие ему пуговицами, сбросил с плеч
свой прекрасный халат, блиставший дорогими каменьями, как небосвод ясной
августовской ночью, и возложил его на плечи Петра. И тут же по всем пяти зданиям
сераля распространилось известие, что в могучей турецкой империи объявился новый
правитель.
[Рис.10]
[Рис.11]
[Рис.12]
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
СТАМБУЛЬСКАЯ ДЕФЕНЕСТРАЦИЯ
ХАЛАТ ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА
И хотя Петр, исповедовавший, как сказано, libега arbitria, то есть свободу
человеческой воли, не признавал в своем мире ничего, что можно было бы назвать
"бродячим сюжетом", и, значит, не видел никакой симметричной связи меж своей
триумфальной аудиенцией у главы христианства, папы, состоявшейся около шести лет
назад, и не менее победоносной аудиенцией у главы противников христианства, турецкого
султана, он не сомневался, что событие, происшедшее тогда, на свой манер повторится и
на этот раз. Властители, чересчур могущественные и чересчур одинокие в своем
исключительном положении, легко загораются и воодушевляются, благодарные кому
угодно, кто смог увлечь их, вырвав из оцепенения и скуки государственных занятий, но
столь же быстро охладевают и отрезвляются. И если несколько лет тому назад папа сперва
осыпал Петра своими милостями, а назавтра, опомнившись, нашел дипломатический
способ эти милости сократить настолько, что по сути все забрал обратно, то можно было
ожидать, что так же поведет себя и султан.
Того же мнения придерживался и историограф Хамди-эфенди, в скромный дом
которого, к его прелестной черноволосой дочери, Петр вернулся сразу же после
окончания аудиенции у Того, Для Кого Нет Титула, Равного Его Достоинствам. Ученый
историограф считал, что высокий сан, в который посвящен его зять, - слишком
неожиданный, ни с чем не сообразный, несуразный и слишком рискованный, чтобы
можно было принимать его всерьез и со всей ответственностью. И что Петр вел себя
неправильно, когда перед султаном дал волю своему невоздержанному языку и не
последовал примеру своего тестя Хамди, который взвешивал каждое слово и предпочитал
молчать, лишь бы не произнести ничего, о чем позже мог бы пожалеть, хотя, понятно, и у
него с языка тоже готова была сорваться и остроумная реплика, и убедительный аргумент.
Он, Хамди, просто цепенел, когда Петр подносил сюрпризы и атаковал Повелителя
своими безумными идеями, неслыханными подтасовками и ересью. Так, например, когда
Петр заявил, что не верит в Бога, Хамди просто почувствовал, как у него на голове под
напором вставших дыбом волос буквально поднимается тюрбан. Хотя султан, да
воздается за это Аллаху, и дал себя ошеломить безумной Петровой тарабарщиной и в
ослеплении своем невероятно его превознес, но нельзя предвидеть, чем это кончится и что
произойдет, когда мысли в его голове улягутся, выстроятся в привычном порядке, а
главное - в этом самая большая опасность - когда внимание его привлекут разнотолки
ревнивых и завистливых придворных, которые пасутся вблизи него и кому
сногсшибательный успех Петра буквально не дает спать. Сам он, Хамди-эфенди, от всего
этого испытывает такой страх, что в животе у него кишки закручиваются, извиваясь,
словно клубок змей, и он мог бы - пусть многоуважаемый зять ему в том поверит -
подкрепить свои неприятные - ощущения и мрачные настроения множеством
исторических примеров.
Пессимизм ученого историографа, окрашенный наивно скрываемой завистью к
успеху зятя и стыдом за собственную робость, был, возможно, и преувеличен, однако
Петр, который при своем знании мира и людей мог бы подняться над такими пустяками,
принимал укоры тестя не без раздражения, поскольку считал неприличным, если не
бесчестным, для пожилого человека так спокойно, как ни в чем не бывало, забывать о том,
что если бы Петр не вел себя перед султаном подобным образом, то сейчас оба они, тесть
и зять, возможно, умирали бы на колу долгой и мучительной смертью.
А маленькая Лейла - что бы ни пророчил ее хлопотливый папенька - не сводила с
Петра своих черных, словно бесконечная ночь, очей, выражавших страстную преданность
и безудержное восхищение: она очень хорошо знала - одна пташка-щебетунья принесла
ей в клювике весть, - что перед властителем Петр не оробел, вел себя не безрассудно, как
того хотел ученый Хамди-эфенди, а блестяще-остроумно и что, напротив, неловко и
неумно проявил себя ее папенька, и она так гордилась своим мужем, что ее маленькие
груди трепетали, как после стремительного бега, а лицо Петра пред ее взором
расплывалось и таяло, затуманенное слезами восхищения и горделивого счастья.
Однако очень скоро подтвердилось, что Хамди-эфенди хорошо знал, что говорит,
ибо некоторое время спустя после последней молитвы, которую он и Лейла совершили с
надлежащим тщанием и полнотой, тогда как Петр угрюмо удалился в свой рабочий
кабинет, чтобы там побеседовать со своим богом Пантарэем - так вот, после последней
молитвы, когда небо на западе давно погасло и все собаки на обоих берегах Босфора
слили свои голоса в одной протяжной и непрерывной элегии завываний, лая и тявканья, к
дому Хамди-эфенди маршем подошел отряд янычар с бунчуками и факелами. В столь
позднее время они выглядели необыкновенно могучими, поскольку, во-первых, на службу
в серале отбирали самых рослых верзил, а во-вторых, на головах они носили высокие
шапки, украшенные лентами, спускавшимися по спине чуть ли не до пояса. А когда их
предводитель начал молотить в дверь своим здоровенным кулаком, Хамди-эфенди
прошептал посиневшими от страха губами:
- Вот оно, начинается.
И самолично пошел им отворить, не дожидаясь привратника, который забрался в
укромный уголок и, без сомнения, уже спал крепким сном.
Предводитель, чье звание обозначалось серебряным бантиком, прикрепленным к
феске посредине лба, на вопрос Хамди, чего ему угодно, ответил, что желает говорить с
Абдуллой. Так он и выразился - с Абдуллой, не с рабом Абдуллой, не с Абдуллой-беем,
как Владыка Владык нынче раз или два назвал Петра, а просто с Абдуллой - и все, точка.
Это прозвучало так сухо и неприязненно, что Хамди не сдержался и задал вопрос:
- С моим зятем Абдуллой?
Предводитель расхохотался грубым янычарским смехом.
- Ишь ты, с твоим зятем! По-твоему, все, и даже я при моей высокой должности,
должны знать твои семейные дела? Мне приказано поговорить с Абдуллой, который
живет в этом доме и кого наместник Бога на земле сегодня утром лично допрашивал. Вот
его и приведи, да побыстрей, если не желаешь сюрпризов, которыми я в своем высоком
чине вместе со своими помощниками могу тебя осчастливить.
- Я здесь, - неожиданно прозвучал голос, как уже один раз случилось в этом доме,
и из тьмы коридора появился Петр, направлявшийся к открытой входной двери,
освещенной факелами янычар. - Чего тебе нужно? Наверное, стряслось что-то важное,
если при своей высокой должности вы обременили себя ночным визитом ко мне?
И тут случилось нечто очень странное: в тот момент, когда Петр выступил из
темноты и появился в дверях, озаренный светом пылающих факелов, предводитель
янычар сунул бунчук под мышку и освободившейся рукой схватил себя за нос; то же
самое проделали его подручные, простые солдаты без бантика на лбу.
- У тебя халат Его Величества, - проговорил он гнусаво, как говорят, когда
заложен нос. - Отдай его мне, я сам отнесу халат Его Величеству обратно, раньше чем
ты сотворишь с ним что-нибудь скверное.
- Таков приказ Его Величества? - спросил Петр.
- Это не твое дело, - прогнусавил в ответ предводитель. - Мое звание достаточно
высоко, чтобы без лишних церемоний и расспросов я мог поступить так, как приказал:
отдай халат султана.
- Не раньше, чем ты объяснишь, отчего вы все держитесь за носы, - сказал Петр.
- Наверное, потому, что здесь воняет. И в самом деле, вонь страшная, как будто
кто-то только сейчас вылез из сточной канавы, - заявил предводитель янычар, и его
подчиненные одобрили этот ответ грубым янычарским хохотом, именно таким, каким
заливались одичалые солдаты при захвате города, когда кидали в костры живых
младенцев, и предводитель хохотал вместе с ними. Но не долго, потому что Петр поднес
ему такую понюшку, что у того сразу из обеих ноздрей кровь хлынула струёй.
- Это чтоб у тебя, жук навозный, была настоящая причина держаться за нос, -
проговорил он; меж тем как предводитель янычар, отфыркиваясь и захлебываясь
собственной кровью, медленно опускался на колени в дорожную пыль. - А с вами что,
молодцы? - обратился Петр к солдатам, которые уже не гоготали, а лишь глухо ворчали,
отступая под его взглядом. - Желаете, чтоб и вас так погладили? Если нет, так оставьте
нас в покое и убирайтесь прочь! Халат я верну Его Величеству собственноручно, как
собственноручно его и взял.
- Это тебе дорого обойдется! - злобно прошамкал предводитель янычар
разбитыми в кровь губами. - За это ты еще свое получишь, помойная крыса!
Петр меж тем захлопнул двери и задвинул засов.
- Ничего страшного, - сказал он тестю, который, ни жив ни мертв от страха, рвал
на себе волосы и сетовал, что из-за безумной нерассудительности Петра теперь уже точно
конец всем надеждам и упованиям, только и остается что умереть, потому как янычары
такого оскорбления не снесут, вернутся с подкреплением, и его, Хамди, так же как и
Лейлу, а главное, Петра - растерзают в клочья.
- Ничего страшного, - повторил Петр в ответ на стенания старца, - всего-навсего
неумелая попытка втравить меня в такую заварушку, из которой мне не помог бы
выбраться ни перстень Борджа, ни цитаты из Философа насчет сущности и случайности.
Потому что если бы я отдал им халат султана, они бы его присвоили, бриллианты
поделили между собой и - пиши пропало, а я потом объясняй, - куда подевалось
султанское одеянье? А что до того, вернутся ли они еще сегодня с подкреплением -
растерзать нас, этого вы, папенька, не опасайтесь, потому что хоть положение мое при
дворе, кажется, сильно пошатнулось, я все еще носитель титула "Ученость Его
Величества", а в привычках всех великих самодержцев - не спешить с отменой своих
решений; они предпочитают всячески изворачиваться и вилять, лишь бы не дать повода
для разговоров, будто они не ведают, что творят, и слово их не имеет ни малейшей цены и
значения. Из этого ясно, что на сегодняшнюю ночь можно выбросить из головы все
заботы и отложить их на завтра.
Сказав так, Петр ушел со своей женой Лейлой в спальню и - по выражению второй,
серебристо-седой бабы-бабарихи - усердно там трудился и провел столь добрую работу,
что профессиональное заключение первой - белой - бабарихи, будто Лейла еще
недавно была девушкой, с каждой секундой окончательно теряло смысл. Наконец Лейла,
утомленная и изнемогшая от наслаждения и счастья, с ощущением сладкой и полной
расслабленности, когда кажется, будто тела уже нет, ибо каждая частичка молодого
существа была удовлетворена и не знала, чего еще желать, - погладила Петра по волосам
и прошептала:
- Ах, ты мой сокол.
И он ответил:
- Я не сокол. Но не исключено, что скоро им стану.
Это древнетурецкое выражение означает, как мы помним, "уход в вечность". Но
Лейла, представительница молодой генерации и не слишком образованная, как все
женщины в тогдашней Турции, не знала этой прекрасной старой идиомы и потому в своем
некритическом восхищении Петром, заведомо убежденная, что для него нет ничего
невозможного, сказала:
- Конечно, я в этом не сомневаюсь.
СВЯТАЯ ЛОЖЬ ПЕТРА
Назавтра, после первой молитвы, в правительственном здании сераля должно было
состояться Высочайшее собрание Совета, и историограф Хамди-эфенди, скромный
ученый, отправился туда пешком; молодой зять сопровождал его, чтобы вернуть халат
Тому, Для Кого Нет Титула, Равного Его Достоинствам, точнее говоря, он выдумал этот
предлог для того, чтобы проникнуть на заседание Совета и защитить себя, а заодно
разведать обстановку и заставить замолчать своих недругов, ибо титул "Ученость Его
Величества" был до такой степени неопределенным, а его обязанности и права настолько
смутны, что даже оставалось неясным, смеет ли он принимать участие в Высоких
заседаниях, хотя бы как последний среди чаушей, которым, как известно, позволялось
лишь слушать и изредка сопровождать султановы изречения странным возгласом "бак!".
Дойдя до сераля, они убедились, что, судя по всему, совещание уже началось,
потому как охранники визирей слонялись без дела по Двору блаженства; от внимания
Петра не ускользнуло, что, завидев его и Хамди, они ничуть не присмирели, а, напротив,
нахально пяля глаза и подталкивая друг друга локтями, раззявили распухшие губы, а
страж главного входа на вопрос Хамди ответил: да, Его Величество будто бы пожелали,
чтоб Совет собрался сегодня несколько раньше обычного, поскольку на повестке дня
вопросы чрезвычайно важные и многочисленные и решение их не терпит отлагательств.
Это тоже ничего хорошего не предвещало, и ученый историк настолько был
сокрушен, что не совладал с собой и, к немалой потехе охранников, томившихся во дворе,
схватился за голову, точнее - за овальный край своего тюрбана.
- А мне ничего не сказали! Мне не сказали ничего! - простонал он и взбежал по
лестнице из черного мрамора так проворно, что подол его черного халата обвился вокруг
лодыжек сухоньких поспешающих ног.
Петр двинулся за ним следом, но караульщик преградил ему путь:
- А ты куда, приятель? - спросил он. Такое обращение было оскорбительно
слышать человеку, который неполных двенадцать часов назад был одарен - по
собственным словам султана - самой высокой из почестей, какими Владыка Двух
Святых Городов располагает, что уже говорило о многом, однако Петр прекрасно
понимал, насколько трудно его положение, чтоб обращать внимание на подобные мелочи.
Отогнув угол полотна, в которое был завернут халат султана - Петр нес его, перебросив
через руку, - и поиграв на лице стражника блеском драгоценных каменьев, которыми
было усыпано царственное одеяние, Петр коротко сказал:
- Я иду вернуть халат Его Величеству, и ты, раб, не смеешь мне чинить
препятствия.
Этого оказалось достаточно, стражник отступил, но Петр - черт его дернул! - не
удовольствовался частичным успехом и загремел:
- Что ж ты, пес, не падаешь на колени перед халатом Его Величества?
Стражник, оторопев, рухнул на колени.
- Теперь целуй пыль земли, - продолжал Петр, все более возвышая голос.
Стражник поцеловал пыль земли.
- Я еще поговорю с тобой, прислужник, - посулил Петр, уже не спеша и с
достоинством поднимаясь по лестнице. Довольно было косого взгляда, чтоб убедиться -
охранники на Дворе блаженства уже не ухмыляются скотски-наглой усмешкой, а таращат
на него округлившиеся глаза изумленных телят и уже не слоняются по двору, а застыли на
месте, словно пораженные нежданным явлением двухвостой кометы. Это были пустяки,
абсолютная чепуха в сравнении с теми трудностями, которые - как он понимал - ему
предстояло преодолеть, но Петр обрадовался, настроение его улучшилось, прибавилось
уверенности в себе.
Однако его подстерегала новая неожиданность. Не освещенная сейчас парадная
лестница подводила к сложному переплетению не менее темных коридорчиков и
комнатушек, проходов, ступенек и ниш. Миновав четыре Залы Сокровищ, запертых на
замок, ибо входить туда имел право лишь сам султан и высокопоставленные лица - все
они теперь заседали на совещании, - Петр очутился в лабиринте бессмысленных
архитектурных затей и просчетов, плодившихся, нагромождавшихся и видоизменявшихся,
надо думать, в течение многих десятилетий, и, не найдя выхода, вскоре безнадежно
заблудился. И вот, когда Петр шел, напрягая слух, и вроде бы уже заслышал людские
голоса, - внезапно откуда-то справа, со стороны маленькой, строго квадратной комнатки,
посредине которой стоял низкий, тоже безупречно квадратный стол, очевидно,
византийской работы, ибо на его крышке, изукрашенной потрескавшейся инкрустацией,
было выложено бледное и строгое лицо святой царицы Теодоры, обрамленное высоким
нимбом, - кто-то потянул за кончик султанова халата, и, отшатнувшись, Петр увидел то,
что меньше всего рассчитывал тут увидеть и что менее всего на свете увидеть желал, а
именно: кошачий блеск огромных, устремленных на него глаз слабоумного брата султана
Мустафы, который сидел на полу под столом, поджав под себя левую ногу и опираясь на
вытянутую правую руку.
- Бак! - сказал Петр. - Вы испугали меня, принц.
- Я знал, что ты здесь пройдешь, потому что всякий заплутавший в этом
обезьяньем доме избирает этот путь, - сказал Мустафа и протянул Петру небольшой
граненый флакон, который держал в правой руке. - Это для тебя.
- Что это? - спросил Петр.
- Вода, - ответил слабоумный принц. - Чистая вода, и больше ничего. У вас ведь
крестят водой, а? Ты сам говорил.
- Да, - подтвердил Петр с некоторым сомнением в голосе. - У нас крестят водой.
- Тогда окрести меня, - попросил Мустафа. Петр был так удивлен, что не смог
выговорить даже чего-нибудь вроде "это вы серьезно, шахзаде?", и, держа флакон в руке,
уставился на принца неподвижным взглядом, не зная, что и думать.
- Ну как, окрестишь или нет? - нетерпеливо проговорил Мустафа, выползая изпод
стола на тощей заднице. - Окрести!
- Наверное, это несерьезно, принц? - усомнился Петр.
- Это очень серьезно, - ответил Мустафа. - Я ведь вовсе не сумасшедший, ты это
понял?
- Конечно, не сумасшедший, принц, - учтиво ответил Петр, как ответил бы
любому другому безумцу, который, разумеется, не считает себя больным.
- Я только прикидываюсь безумцем, ведь если бы я не притворялся, брату не
оставалось бы ничего другого, как повелеть меня казнить, и даже если бы он сам не хотел
меня убить, Черногорец заставил бы его это сделать.
- Какой еще Черногорец? - удивился Петр.
- Ну, Черногорец, мы все его так зовем, предводитель янычар, Исмаил-ага. Вчера,
когда братец облачил тебя в свой халат, по сералю разнеслось, что в нашей империи
объявился новый правитель, а именно - ты, я сказал себе: пустозвонство, ведь настоящий
правитель у нас в империи - Черногорец, а он не любит, чтоб кто-нибудь совал нос в его
дела, и не потерпит конкурента.
- Я полагал, что самая могущественная личность в империи - султан, - сказал
Петр.
- В зависимости от того, какой султан, насколько крепка у него рука, - сказал
принц. - Конечно, о Мехмеде Завоевателе можно сказать, что он был самым
могущественным человеком в государстве. Но не всякий султан - Мехмед Завоеватель.
Наша история помнит и таких султанов, выше которых на голову был, скажем, Великий
визирь, он-то и брал всю власть в свои руки. О нынешнем Великом визире этого не
скажешь - вонючий старикашка, дрожит от страха, как бы брат не помер, - ведь после
кончины султана Великого визиря, согласно обычаю, казнят. И поскольку мой братец -
добряк и слабак, а Великий визирь - ничтожество, то властью, как ты сам понимаешь,
Абдулла, подлинной властью обладают янычары, а Черногорец у них главный, и этим все
сказано.
- В могущественной турецкой империи власть в руках янычар? Но янычары - не
турки, - заметил Петр. - В странном мире вы живете, принц.
- Он, наш мир, мне опротивел, - сказал принц, - и поэтому я хочу принять
крещение. Вчера, когда султан тебя так возвысил, ты еще небось до дома не дошел, а тут
уже все было решено - и не в твою пользу. Черногорец заявил братцу, что не ручается за
своих людей, если раб, только-только извлеченный из зловонной ямы, то есть ты, станет
личным советником Его Величества, и этого было довольно: братец признал, что янычары
для него важнее, чем твой разум и правдолюбие. Мне жаль тебя, потому что ты сразу мне
приглянулся и у меня сложилось впечатление, что нам вместе предстоит еще кое-что
сотворить на этом свете.
- У меня возникло такое же ощущение, принц, - со вздохом проговорил Петр.
- Но ничего не попишешь, кол тебе уже уготован, - сказал Мустафа. - А предлог,
если захочется, всегда легко найти. Черногорец вчера посылал к тебе своих людей изъять
братнин халат, однако ты был настолько умен, что не отдал его; да это не важно, они
придумают что-нибудь еще. Так что поторопись, окрести меня.
- Даже если бы я хотел удовлетворить вашу странную прихоть, принц, я не могу
этого сделать, ведь я не священник, - сказал Петр.
- Но ты христианин, - сказал Мустафа.
- Вчера, - возразил Петр, - я твердо и, надеюсь, убедительно объяснил Его
Величеству, что я не христианин, поскольку себя им не чувствую, а с христианским
учением не согласен, и вы, принц, присутствовали при этом.
- Именно это и сделало христианство притягательным в моих глазах, - сказал
Мустафа. - Ты христианин, поскольку крещен, и все же позволяешь себе вслух заявить: я
не чувствую себя христианином, поскольку с христианским вероучением не согласен. Я
слушал, как ты говорил, и в душе ликовал: вот то, что нужно, сказал я себе, это для меня
самая правильная религия. Ты не боишься ада?
- Не боюсь, потому что в него не верю, - ответил Петр.
- Вот видишь, а я боюсь, потому что я мусульманин, - сказал принц. - Но вот
когда я перестану быть мусульманином и обращусь к религии, которая позволяет
человеку сомневаться в существовании ада, тогда и я не буду бояться. Как там у вас в
Европе скликают на молитву? У вас есть муэззины?
- Нет, - сказал Петр. - Но у нас есть колокола, их звон слышен намного дальше,
чем пенье муэззинов.
Принц огорчился.
- Странно и неприятно. А когда начинают звонить, все становятся на колени и
молятся?
- Ничего подобного.
- Даже в Риме, где живет ваш папа?
Петр улыбнулся.
- По-моему, если бы на римской улице кто-нибудь вдруг грохнулся на колени и
стал молиться, это вызвало бы всеобщее любопытство.
- Зачем же тогда у вас звонят?
- Собственно, цель колокольного звона, - сказал Петр, - созывать людей в
костел.
- И каждый обязан туда идти, как только начинают звонить?
- Зачем же, - сказал Петр, - Посещение костела - дело, я бы сказал,
добровольное. Хочешь - иди, не хочешь - сиди дома.
Принц Мустафа захлопал в ладоши, захлебываясь от восторга.
- Вот это вера, вот это мне по душе! - воскликнул он, и на его маленьком бледном
личике вспыхнул яркий румянец. - Хочешь - иди, хочешь - сиди дома. А кому
захочется, тот может сказать, как ты: оставьте меня в покое, я не верю ни в ад, ни в рай, и
даже в Бога не верю. А наши должны все вместе повторять изречения из Корана, читать
Коран и даже, когда справляют малую нужду, должны следить, как бы не капнуть на себя,
ведь это значит - совершить смертельный грех и не попасть на небеса, так что
мусульманство преследует нас даже в отхожем месте. Абдулла, окрести меня.
- Но отчего вы настаиваете на этом, принц, отчего? - почти в отчаянье воскликнул
Петр. - Если вы не чувствуете себя правоверным мусульманином, то почему хотите
стать христианином? Почему не атеистом?
- Что это такое - атеист?
- Ну, это, к примеру, я, - сказал Петр.
- Но ты христианин, - торжественно произнес принц. - Так скорее, скорее
окрести меня.
- Я уже сказал вам, что я не священник.
Принц прищурил левый глаз, и лицу его сообщилось выражение пронырливого
всезнайства и озорства.
- Не думай, что я совершенно ничего не знаю о вашей вере, - сказал он. - Наш
капудан-и дерья, Главный адмирал Мехмед Али-паша, перед тем как перейти в нашу веру,
был христианином, а дефтердар-эфенди, Хранитель сокровищ Абеддин - иудеем, и если
даже он чего-то не знает о христианстве, значит - того и вообще не стоит знать. Я их обо
всем расспрашивал, потому что мысль сделаться тайным христианином родилась у меня в
голове вовсе не на пустом месте и никак не в тот момент, когда ты стоял перед братцем и
распускал павлиний хвост. Ты только утвердил меня в том, что мое намерение
правильное, но думать об этом я начал уже давно, много раньше, с той поры, когда узнал
невероятное, а именно то, что ваши женщины ходят голышом.
- Голышом? - удивился Петр.
- Да, - неуверенно подтвердил принц, явно обеспокоенный. - А что, разве не
правда, что ваши женщины не закрывают себе лицо? Этим, Абдулла, ты бы очень меня
огорчил.
- Да, наши женщины не закрывают себе лиц, - сказал Петр.
- Ну вот видишь! - торжествующе воскликнул принц.
- Но в остальном, кроме лица, - продолжал Петр, - тела наших женщин закрыты
платьями.
- Это не важно! - сказал принц. - Главное, у них голые лица: а что у женщин
более прекрасно и желанно - разве не их гладкое, чистое, безбородое лицо? Чем не
устаешь любоваться, когда влюбляешься? Женскими ножками? Или животом? Ничего
подобного! Женским лицом, а у нас никто не смеет на него взглянуть, только отец или
супруг, и это очень противно. Вот, взгляни на эту даму: разве она не обворожительна? А
ведь тебе открыто только ее лицо, одно лицо; но разве ты желал бы еще что-нибудь
увидеть?
Принц, опираясь руками о край стола, с трудом поднялся и благоговейно посмотрел
на растрескавшийс
...Закладка в соц.сетях
