Жанр: История
Накануне
... но сейчас же стал
сугубо серьезным. — Очень хорошо. День нынче может выдаться жаркий, —
подымайте полки по тревоге. Рабочая гвардия уже под ружьем.
Мартьянов поднялся, босой, как был.
— Что такое?
Секретарь оглянулся на Адамуса.
— Должностной ваш? При нем можно? Так вот. Правительство собирается
сегодня, 9-го сего марта, отправить царя со всею семьей в Англию,
английскому королю — родственнику — под крыло: от революции подальше...
Адамус присвистнул.
— Именно! — подтвердил Вавелинский. — Ежели удерет, понимаешь, чем
дело пахнет: восстановлением монархии.
— Ша-лишь, — сквозь стиснутые зубы пробормотал Мартьянов, с
лихорадочной быстротой натягивая сапоги. — Что они, о двух головах...
временные? Как Исполком решил?
— Исполком сейчас заседает. Созвали экстренно. Ведь только что
узнали — дело в секрете держится, ясно... Но бюро уже постановило: не
выпускать. Вашей секции приказ: надежными частями занять вокзалы немедля,
и дороги из Царского Села запереть, чтобы не проскочил: Николай сейчас в
Царском.
Мартьянов стоял уже у телефона.
— Куда его собирались? Маршрут?
— На Архангельск, оттуда морем. В Архангельск крейсер английский уже
прибыл: принять... И достоверно известно. Вильгельм своему подводному
флоту приказ дал этот крейсер не трогать. Чисто работают, что?
— И с Вильгельмом договориться успели! — сжал кулаки Адамус. — Как о
царской шкуре дело зашло — и войну забыли... Ах, будь они трижды...
— Сейчас мы егерей на Царскосельский, в первую очередь. — Мартьянов
снял трубку. — Они к вокзалу ближние. На Николаевский...
— Стой! — остановил Вавелинский. — Это уж ваше дело, кого куда... Я
пошел. И ты, когда кончишь, приходи на заседание — историческая, как
говорится, минута.
— Погоди! — крикнул вдогонку Мартьянов. — О правительстве ты ж ничего
не сказал. Его кто будет брать? Рабочая гвардия?.. Или мы пулеметчиков
двинем...
Вавелинский стал как вкопанный:
— Очумел? Правительство? С какой стати? Столько трудов положили,
чтобы сговориться, и все насмарку пустить? Ну, напачкали малость —
заставим исправить: они уступят, я совершенно уверен.
— То есть как? — вскипел Мартьянов. — Очень странно ты говоришь. Царя
выпускать — это уж не пачкотня: прямая измена.
— Круто берешь, высокой политики не понимаешь, товарищ Мартьянов. —
Секретарь вернулся и, поднявшись на цыпочки, покровительственно похлопал
павловца по плечу. — Эдак, по-твоему, выйдет, что и Керенский изменник: он
вызвался лично проводить царей до Архангельска, чтоб в пути чего не
случилось... Ты человек военный: стало быть, действуй, а не рассуждай.
Он еще раз хлопнул по плечу и раньше, чем Мартьянов собрал слова,
чтобы сказать выразительно, что именно думает о Керенском и попутно об
Исполкоме, исчез за бархатною портьерой.
Пока собрались от полков спешно вызванные товарищи, пока
разверстались, отбили на машинке приказы, приложили печати и
удостоверились, что выступили к вокзалам и командным в городе пунктам
колонны, а оставшиеся в казармах стали в ружье — на случай, если Гучков с
Милюковым ощерятся (втайне надеялся и радовался этой надежде Мартьянов), —
времени ушло много. И только что, подписав последний наряд, оправил
Мартьянов гимнастерку, готовясь идти на заседание, — за драпировкою
застучали шпоры, и вошел рыжебородый, в тулупе, папахе, ремни через плечи,
шашка, револьвер: по-походному. Он сказал, поблескивая глазами:
— Поехали к царю в гости, Мартьяныч? Исполнительный комитет разрешил
от Солдатской секции в помощь товарища взять: меня чрезвычайным комиссаром
Совета в Царское посылают.
— Вас? — вскрикнул почти Мартьянов с таким удивлением, что самому за
рыжебородого стало обидно. Он поспешил добавить:
— Я к тому, что... как это они на такое государственное дело не из
президиума кого, а из Солдатской секции. Мы же у них не в почете... Кто
предложил-то?
— Единогласно, — рассмеялся рыжебородый. — А почему не из президиума,
штаб вспомни — догадаешься. Так мы вместе, как в ту ночь, ладно?
Семеновский полк возьмем и пулеметчиков из Первого, человек двести.
Мартьянов накинул шинель. Адамус сказал жалобно:
— А мне... никак нельзя с вами? Для связи, например, или как...
Глава 63
К царю в гости
Отмыкая на ходу лязгающие черно-синие штыки, ломая строй, рассыпались
по вагонам семеновцы и пулеметчики. Оцепление, выставленное егерями,
осаживало любопытных, пытавшихся прорваться на платформу, — не только по
вокзалу, но и по улице шла тревога: воинский состав, знамя, штыки,
пулеметы. Кто-то, особо юркий, в зябком пальтишке, вывернулся все же за
солдатскую цепь, схватился за поручни последнего, хвостового вагона в тот
самый момент, когда поезд без свистков и звонков медленно тронулся.
— Куда вы? Ку-да?
Вскрик — отчаянный. До того, что на сосредоточенных лицах солдат,
переполнявших площадку, лучом заиграла улыбка.
— Да ты кто?
— От газеты...
Русской воли
... .
—
До победного
!.. Ах, язви-те... Капиталист! Руки прими, шантрапа!
— Пиши во весь лист: поехали семеновцы — к царю на поклон... Слазь,
тебе говорят: попадет прикладом.
Приклад поднялся, в самом деле. Газетчик выпустил поручень,
сбросился, затопотал по платформе, клюя носом с разгона. Кто-то ухнул,
присвистнул в угон, — и снова сосредоточенными, строгими стали солдатские
лица. Не на простое дело едут семеновцы — излюбленный царский полк.
В помещении полка, на стене — золотая доска. В доску врезаны слова,
сказанные императором, этим самым вот, Николаем, когда вернулись семеновцы
из Москвы в девятьсот пятом, с разгрома Пресни:
Завещаю сыну моему относиться с такой же любовью к Семеновскому
полку, с какой отношусь я, и так же верить полку, как я верю вам,
семеновцы, родные мои
.
В родные записался, изволь видеть! Пришла пора царю ответить перед
народом за пресненскую кровь. И по праву семеновцев выбрал из всех
питерских полков советский комиссар: им в расчете с царем первое слово — и
первое дело. И крутым может обернуться это дело, ежели не выдадут царя на
арест добром царскоселы. А могут не выдать: царскосельские полки —
стрелковые и сводногвардейский — особо подобранные: из особо надежных по
верноподданству. Даже присяга у них, говорят, специальная, вроде как у
жандармов. Царь — что! С царем — ежели придется — разговор короткий. А вот
с солдатами как? По ротам боевые комплекты патронов приказал раздать
комиссар. По своим стрелять?.. Потому что — свои ж они все-таки,
царскоселы, только головы у них заморочены... Конечно, драться придется,
если заступятся, а все-таки лучше, ежели добром.
Рыжебородый, пройдя по вагонам с Мартьяновым проверить, как
разместились семеновцы и пулеметчики, ушел в офицерский, второклассный
мягкий вагон. Мартьянова семеновцы попросили с ними остаться: хотя и
начальство будто, а свой брат, солдат, — можно поговорить по душам насчет
царскосельского гарнизона.
Едва вернулся к себе в купе рыжебородый, в дверь стукнули осторожно.
— Войдите.
Вошел прапорщик, семеновец, с девичьим, очень нежным лицом, глаза
голубые и детские, красный бант на груди, у левого плеча. Красным шелком
обернута на папахе кокарда. Рыжебородый обернулся от окна: он стоял,
проверяя обойму в вынутом из кобуры тяжелом, большого калибра, браунинге.
— Простите, — сказал, сильно волнуясь, прапорщик. — Разрешите
представиться.
Рыжебородый шевельнул бровями, услышав фамилию. Очевидно, тот самый:
известный поэт.
— Автор
Факелов
? Да, знаю, конечно. И помню — мне говорили по
призыву вы устроились в Семеновском полку?
Щеки поэта заалели. Он опустил глаза, затеребил нервно темляк шашки.
— Да. Каюсь... Я поддался соблазну. И только теперь, после революции,
понял, что с моей стороны это было позорное малодушие: я должен был испить
чашу горя с моим народом... Я так и хотел сначала, но меня уговорили... А
сейчас я мучительно понял. И хочу... искупить. Я потому и приношу свою
просьбу.
— Просьбу?
Прапорщик поколебался секунду, еще ниже опустил глаза.
— Уступите мне честь удара.
Рыжебородый глянул недоуменно:
— Какого удара? О чем вы?
Прапорщик поднял голову. Голубые зрачки загорелись.
— Зачем вы... хотите скрыть. Все же знают. Вы едете, чтобы убить. И
когда я вошел, я же сам видел...
Он указал на браунинг. Рыжебородый усмехнулся.
— Вы заблуждаетесь. У меня и в мыслях этого нет.
Поэт умоляюще дотронулся до руки рыжебородого.
— Ради бога... Я так мечтал... Своею рукой, взмахом одним отомстить
за народное горе, за народную нищету, за преступно пролитые потоки
крови... Если бы вы знали, как я его ненавижу...
Глаза рыжебородого потемнели. Жестко сжались губы.
— Я ненавижу его больше вашего, — сказал он медленно. — Потому что
знаю его лучше вас. А любовь и ненависть всегда в меру знаний. Я, по
крови, по рождению, из того круга. И недаром ушел от них. И мечта... вот
та же, ваша — была и у меня. В девятьсот шестом я мог исполнить ее: я мог
убить. И не убил.
— Не убили? — прапорщик стиснул руки. — Почему?
Мелькали мимо в размеренном, неторопливом поездном беге заснеженные
деревья, придорожные домики и дачи, близкие еще версты.
Рыжебородый присел на диван и достал портсигар. Прапорщик с волнением
следил за медлительными его движениями.
— Не убил, потому что вовремя понял: цареубийство — пустая романтика.
Бессмысленный, ничего не стоящий, а часто даже и просто вредный жест.
— Пустая романтика? — пробормотал прапорщик. — Вы шутите... А как же
террор? Бессмысленно? Почему?
Рыжебородый сузил зрачки.
— Потому что отрубленные головы прирастают.
Прапорщик вздрогнул.
— Как вы сказали?
Рыжебородый посмотрел на черные браслетные часы.
— В старобретонском фольклоре есть легенда об отрубленной голове
короля... Не читали? Я расскажу, пожалуй: время есть. Вам, как поэту, так
будет понятней.
Он закурил, по-прежнему щурясь. По-прежнему не спускал с него глаз
прапорщик.
— Легенда — о короле, который пал в битве с франками в глухом,
дремучем лесу. В этом лесу жил отшельник. Святой, конечно, чудотворец, как
полагается отшельникам в легендах. И вот, в ночь, он слышит: кто-то шарит
по двери неверной, точно слепою рукой.
Кто?
В ответ — имя. Имя павшего
короля. Отшельник не знал, что он убит, но самое имя даже он, ушедший от
мира, знал как символ жестокости и крови, молвой народной проклятое имя.
Он отказался открыть.
Открой, — повторяет голос. — Именем божиим и
королевским именем открой! Время бежит, и кровь бежит из ран, в обгон
времени. Франки рыщут по лесу. Горе, если они настигнут меня у твоего
порога
. И снова отказал отшельник. Тогда ударила в хилую еловую дверь
стальная перчатка.
Откинь засов, или я выбью дверь кованым наколенником,
и со мной войдет к тебе в келью ночь! Берегись, старик!
. Заклятия ночи
испугался отшельник. Он открыл. И видит: под лунным светом — призрак в
изрубленных доспехах держит перед собой отсеченную голову. Голова живет,
бешеным бегом кружат в засинелых орбитах кровью налитые зрачки под
взброшенным на лоб наличником. Губы заговорили, роняя черную пену:
Попущением божиим я обезглавлен франками в битве. Тысячи клянут мое имя.
Но я чтил церковь и жег воск перед ликом святых и верно держал клятву
своему сюзерену — богу, именем которого и ты, старик, живешь. Нет короля
без бога, но нет и бога без короля. И потому святая Анна Арморейская,
защитница властных, привела меня к тебе: в твоей силе возложить мне снова
на плечи голову
.
Нет бога без короля!
И отшельник именем Анны Арморейской, защитницы
властных, принял трясущимися пальцами кровоточащую голову из закостенелых,
как стальные налокотники, захолодевших рук и наложил ее на красный срез
над черным иссеченным панцирем. И призрак снова стал человеком и ушел в
ночь, на розыск своих знамен, звеня золотыми шпорами о корни деревьев.
Он замолчал. Поэт, как зачарованный, смотрел ему в глаза.
— Именем Анны Арморейской! Бог мой! Какая раньше чудесная была
жизнь... Но я заслушался и упустил смысл... правду этой сказки...
— Она же на самом виду, — нахмурился рыжебородый. — Если б я ударил
тогда, — или теперь, — будьте уверены: и эту срезанную голову — именем
Анны Арморейской или Михаила Родзянки — воссадил бы на
царственные плечи
отшельник первого ж политического перекрестка. Не николаевские плечи,
конечно. Тем хуже: найдутся плечи покрепче... Нет. Надо не так...
Прапорщик ждал напряженно. Он не спросил: он ждал. Рыжебородый
поднялся резко.
— Просто: взять за бороду и свести с престола. За бороду в грязь.
Прапорщик дрогнул и встал тоже.
— И вы... едете за этим? Вы ходите... за бороду? Императора Всея
великия и малые и белые Руси самодержавца? Но, простите... это... еще
больше романтика, чем...
Дверка купе отодвинулась с треском. В купе заглянул Мартьянов.
— Последний перегон. Скоро подходим.
Рыжебородый рассмеялся.
— Вот он — конец Анны Арморейской. Заходи, Мартьянов. Товарищ
прапорщик пригласит сейчас господ офицеров.
В одиночку
Вокзал был занят с разбегу, без сопротивления. По асфальту перрона,
взвизгивая ржавыми голосами тяжелых колесиков, раскатились, выравниваясь,
пулеметы. На телеграфе и телефоне стали к аппаратам семеновцы. У
станционного подъезда задержан был комендантский автомобиль: коменданта
отвели под караулом в дежурную.
Рыжебородый подозвал Мартьянова:
— Слушай. Я сейчас выеду в город, на комендантской машине. На время
отсутствия ты примешь у меня полномочия как единственный, кроме меня,
представитель Совета.
— То есть как понять? — спросил, подтягиваясь по строевой привычке,
Мартьянов. — Один поедешь? А семеновцы и пулеметчики?
— Пока останутся здесь, — ответил рыжебородый, следя глазами за
солдатами, составлявшими ружья в козлы на платформе. — Гарнизон, сам
знаешь, ненадежен: в секции у нас делегаты только 2-го Стрелкового были —
единственный в Царском революционный полк. А остальные — черт их знает,
что думают. Если пойдем ко дворцу походным порядком, — еще обстреляют нас,
не разобравшись, в чем дело. Пробиваться придется, — и риск есть, что царя
тем временем увезут. Я решил попробовать изнутри дворец захватить: поднять
внутренний караул, — там в наряд полагается целый батальон.
— В одиночку? — сомнительно покачал головою Мартьянов. — Не
подходяще, по-моему. При таком случае надо народную силу показать. Чтобы
вкруг дворца штыки — лесом. Я бы артиллерию привел, честное слово,
броневики... Чтобы весь мир видел, какая за Советом сила.
— Сила больше почувствуется, — возразил рыжебородый, — если я один
пойду. Пробьюсь не оружием, а именем одним Совета депутатов, именем
революции.
Мартьянов прищурил чуть насмешливо глаз:
— Не обидься — я к тебе с полным уважением, а только... что-то это,
извини, на роман похоже... Кабы бить нечем: с нами войск, смотри, не то
что дворец, — Варшаву взять можно... А ты хочешь — один. Да и не дойдешь,
все одно заарестуют, ежели вовсе не убьют зазря.
— Не посмеют, — уверенно сказал рыжебородый. — Я их знаю. Ни за что
не посмеют. А если бы и случилось, — так для этого я тебе и передаю
полномочия. Засеки время. Если через час не вернусь или не дам знать о
себе, — двинь наших к казармам 2-го Стрелкового, подыми полк и с ним
вместе — в Александровский дворец: цари там. Все семеро: Николай,
Александра, пятеро потомства. И действуй.
— По обстоятельствам? — весело спросил Мартьянов. — Как ты объяснял:
арест на месте — или просто на месте, если выручка будет. Может, товарищ,
прямо с того конца и начать?
— Никак, — покачал головой рыжебородый. — Сейчас — не ко времени было
бы, и политически — даже во вред. Только в самом крайнем случае... А
теперь позови, пожалуйста, офицеров. Я официально командование передам.
Мартьянов поморщился.
— А они слушаться будут?
— Это уж твое дело, чтоб слушались, — неожиданно сухо сказал комиссар
и, вынув браунинг из кобуры, опустил его в карман тулупа рукояткой наружу,
под самую руку.
Подземелье
Часовой у наглухо припертых железных ворот, в правом крыле дворца,
видимо, опознав комендантский автомобиль, подошел на вызов, дружелюбно
похлопал по крылу машины, но пропустить внутрь, за решетку, отказался
наотрез: инструкция не дозволяет.
— Ты что — со вчерашнего дня на службе? — строго сказал, слезая,
рыжебородый. — Устава не знаешь! Вызови караульного начальника. Ты какого
полка?
Солдат моргнул испуганно. Никак черт начальство нанес. Тулуп —
неказистый, он по тулупу определил — оттого и заговорил попросту, не
по-служебному, — тем более сейчас свобода, а погоны, гляди, оказались
полковничьи. И борода как у черта-дьявола — рыжая.
— Сводно-гвардейского, ваше высокородие. Десятой роты.
Он торопливо дал тревожный звонок. И тотчас почти с крыльца, из-под
арки, поеживаясь от сразу охватившего февральского мокротного холодка,
сбежал в новеньких лаковых сапогах, в щегольской легкой шинельке
прапорщик.
Вышел за калитку, откозырнул с должной к штаб-офицеру
почтительностью. Но при первых словах рыжебородого лицо дрогнуло и
вытянулось.
— Пропустить? Виноват, господин полковник, абсолютно невозможно:
командующий округом генерал Корнилов воспретил категорически, кроме как по
личному его приказанию. И долг службы...
— Я имею задание государственной важности, — оборвал рыжебородый. —
Не здесь же на морозе мне объяснять вам, что и зачем... А насчет долга
службы — простите, прапорщик, — не мне у вас, а вам у меня учиться.
Он толкнул калитку и шагнул через железный порог, мимо офицера. Семь
ступеней крыльца, заледенелых. Часовой раскрыл перед полковником дверь.
Комната казарменного типа, на лавках солдаты: наружный караул.
— Встать! Смирно!
Догнавший рыжебородого прапорщик пробормотал:
— Сюда, в эту дверь, господин полковник.
Вторая комната — дежурная офицерская, очевидно. Койка у стены, стол,
два телефона, устав караульной службы на видном месте. Полковник достал из
кармана сложенную бумажку, протянул прапорщику.
Мандат. На бланке Исполнительного комитета Петроградского Совета
рабочих и солдатских депутатов. 9 марта 1917 года.
По получении сего... немедленно отправиться в Царское Село и принять
всю гражданскую и военную власть для выполнения порученного вам особо
важного государственного акта
.
Подписи — председателя Исполнительного комитета Чхеидзе и секретаря.
Но печать — странная какая-то, как будто бы самодельная, и номера
исходящего нет... И нет визы не только генерала Корнилова, но хотя бы
Временного правительства. Да и быть не может, если...
принять власть
...
Это же значит:
власть Совета
против власти правительства. Арестовать?..
Револьвер — в кармане, рукояткой наружу... Вырвать? Не даст.
— Ознакомились? — сказал рыжебородый и взял из рук прапорщика
бланк. — Потрудитесь провести меня во внутренний караул.
— Сейчас, — быстро, с готовностью ответил, радуясь блеснувшей удачной
мысли, дежурный. — Но я сам не могу отлучиться... Разрешите вызвать
дворцового коменданта. Одна минута. По внутреннему телефону.
Комендант, ротмистр лейб-гвардии уланского ее величества полка,
фон-Коцебу, появился, действительно, уже через несколько минут,
неправдоподобно — для кавалериста — коротконогий и круглый, усатый,
подфабренный, вихляющий задом под фалдочками кургузого вицмундира.
Прапорщик доложил, заикаясь и делая знаки глазами. Коцебу, похмыкивая
носом, прочел документ, смерил рыжебородого злым и опасливым взглядом.
— Кто вы такой? Вы ж не полковник: никогда не поверю, чтобы
штаб-офицер российской армии мог принимать приказания от... банды,
присвоившей себе звание какого-то там... Совета. Во внутренний? Ничего
подобного: в арестантское помещение. Караул!
За дверью звякнули винтовки подымающихся солдат. Дверь распахнулась.
Штыки. Рыжебородый шагнул вперед навстречу.
— Именем Совета рабочих и солдатских депутатов: вы арестованы,
ротмистр.
Ротмистр оглянулся притухшим, затаившимся взглядом на остановившихся
у двери солдат. Казалось, они колеблются. Кого из двух?
Коцебу решил сам. Он пожевал губами и, дернув ожирелым плечом,
процедил сквозь зубы:
— Насилие? Что ж... Тем тяжелее вы за это ответите. Идемте... если вы
полагаете, что господа офицеры внутреннего караула захотят с вами
трактовать.
С плеч на плечи: прапорщик перекрестился и усмехнулся вслед
уходившим. С плеч на плечи. Вывернется, и Коцебу.
По крутой, но широкой лестнице вниз, темными переходами, потом —
подземным коридором, просторным, как улица, сводчатым, облицованным
каменными, квадратными, рыже-серыми, тяжелыми плитами; мимо запертых
железными ржавыми засовами или накрест забитых дверей, около которых
кой-где, в полусумраке, серели застылые фигуры часовых. Две пары шпор
взванивали вперебой под низкими тяжелыми сводами: рыжебородый и комендант
шли не в ногу.
Наконец послышался гомон, гул голосов, — коридор вывел в широкую,
огромной показавшуюся казарму, по-тюремному скупо освещенную слабыми
лампочками, еле желтевшими под серыми каменными дугами потолка. Густою
толпою — солдаты. Рыжебородый остановился.
— Какой полк?
Ближайший солдат ответил неохотно:
— Второй стрелковый.
Глаза рыжебородого рассмеялись. Он поднял руку.
— Товарищи!
На слово, на знак сразу всколыхнулась казарма. И сразу сгрудились
вкруг рыжебородого тесные солдатские ряды.
— Боевой братский привет от революционных полков и рабочих
Петрограда. Я прислан к вам — как полномочный комиссар Совета рабочих и
солдатских депутатов — передать, что от вас, стрелки, зависит не допустить
черной измены, затеянной царскими холопами. Революция в опасности. Слушать
мою команду. В ружье!
Отреченные
Императорский завтрак только что кончился. Шестнадцать блюд, еле
тронутых золочеными вилками. Николай выпил два бокала мадеры, он пришел в
хорошее настроение. Кофе было сервировано в
синей штофной
, рядом со
столовой.
Перешли. Александра Федоровна, в черном, чуть открытом под тройной
ниткой жемчуга платье, присела на диван у дальней стены. На щеках, под
глазами красные пятна. Плакала?
— Нет, я еще раз должна сказать: настроение вашего величества
решительно смущает меня. У меня впечатление, что вы... как-то слишком
легко переносите случившееся.
Николай в тужурке, по-домашнему, стоял у окна, отбивая пальцами по
стеклу любимый, нетрудный бар-бар — барабанный военный марш. Во дворе, у
ворот, автомобиль. Уже? Но отъезд назначен на три часа. Камердинеры еще
укладывают вещи.
Он обернулся на голос жены. И ответил — тоже на английском языке:
между собой они всегда говорили по-английски.
— Я верю в божий промысел, Аликс. И, если рассуждать философски,
никакой же катастрофы нет. Сказать искренне, я даже рад буду побыть
некоторое время в отпуску.
Императрица подняла голову гневно:
— Вы называете это отпуском?
— Именно, — кивнул Николай. — Они могут думать, что угодно, но
бумажка от 2 марта есть именно заявление о временном отпуске. Пока все
станет на место. Конечно, дело осложнилось, потому что Михаил напугался
рабочих... и получилось междуцарствие... Но ведь и это сколько раз бывало
в истории... В конце концов все станет на место. Потому что, видите ли,
Аликс, философия истории такова, что все в конце концов становится на
место. Даже этот свирепый Керенский оказался совсем ручным: скверные
манеры, конечно, сразу видно, что parvenu, но... в общем он держится
скромно... Как вы нашли его? Он же вам представлялся.
— Он поцеловал мне руку, — брезгливо сказала Александра и потерла
пальцы. — Пришлось вылить целый флакон духов, чтобы смыть. Вы правы в
одном: он робел передо мной — это было очень видно. В дороге он будет
учтив и сделает все, что надо, — в этом я уверена.
— Вот и ч
...Закладка в соц.сетях
