Жанр: История
Накануне
...о крика.
— Принято, стало быть.
Председатель отступил на шаг, уступая место парню в заячьей шапке с
наушниками.
— Слово имеет товарищ Иван... Слыхали его уже... От Российской
социал-демократической партии большевиков.
Иван заговорил раньше, чем председатель кончил:
— Насчет ареста царских — вы в голос одобрили, товарищи. И
действительно, другого правильного решения не может и быть. Но я вот о чем
спрошу. Кому это дело будет доверено? Новому правительству? А в
правительстве у нас — в новом, царскому на смену — кто? О всех говорить не
буду — о господине Гучкове, к примеру, что говорить: он сам сейчас перед
нами во весь рост расписал. Чего ж тут допрашивать. Орел! Только что не
двуглавый, двухвостый... Может, впрочем, ему — хвост за голову?
Опять смех по рядам. Гучков, побагровев, повернул к столу, к
председателю, что-то сказал. Председатель кивнул. Гучков пошел в глубь
помоста. Из толпы опять крикнули голоса:
— Куда!
Иван обернулся, посмотрел вслед Гучкову.
— Пускай идет... Я думаю, и так уже на него смотреть стало скушно —
на Михаила императора доверенного холопа. Свистнуть вдогонку — и все. Этак
вот.
Он свистнул резко и буйно — и по цеху оглушительно, раздирая слух,
пронесся вихрь свиста. Шульгин, пошатываясь, стал отходить к двери,
оглядываясь на трибуну. Иван заговорил опять:
— Гучкова, военного министра, повидали мы, стало быть, кто он есть.
Теперь я о другом, особо важном по должности, министре скажу: о министре
финансов. Будет править финансами господин Терещенко. Человек он,
безусловно, достойный: сахарных заводов у него — не меньше десятка,
земли — не меньше ста тысяч десятин, наличного капитала миллионов
тридцать.
Толпа загудела угрожающе и глухо.
— Вот я вас и спрашиваю, — продолжал Иван. — Чью руку господин
министр держать будет? Рабочую — как капиталист и заводчик? Крестьянскую —
как помещик богатейший? И остальные министры тем же миром мазаны. А
поскольку в возглавии всего правительства князь Львов, тоже помещик не из
плохих и тоже не без капиталу, — чего, я спрашиваю, от такого
правительства ждать? Товарищи! Об этом крепко подумать надо: мы разве царя
затем взашей гнали, чтобы себе князей и капиталистов на шею сажать?
Огромные, как ворота, двери, скрипнув, пропустили Шульгина. За спиною
тяжело и грозно грохотал людскими вскриками цех. У дверей стоял поручик в
желтой коже, красный пышный бант на груди.
— Жарко? — подмигнул он, усмехаясь опять наглой и широкой улыбкой. И
прислушался. — Улюлюкают... как по зайцу. Наверное, Александр Иванович
идет. Дай бог, не помяли бы... Только бы вышел: через четверть часа будем
дома.
В щель приоткрытых ворот, бледный, вывернулся Гучков. Он казался
похудевшим. За ним следом — несколько рабочих.
— Прошу вас, гражданин Гучков, — громко и строго сказал Тарасов и,
расстегнув кобуру, вынул кольт. — Вот в эту машину.
Машина ждала, рыча уже заведенным мощным мотором. На площади,
переполненной от края до края, шел митинг. Там и тут, на всех сторонах,
придерживаясь за фонари, кричали ораторы.
Медленно, давая беспрерывно гудки, двинулись сквозь толпу. Тарасов,
сидевший рядом с шофером, привстал.
— Керенский! Честное слово, Керенский... Вон там говорит, видите, с
автомобиля. Как его сюда занесло? Он же на Миллионной на совещании у
великого князя был — я сам видел перед тем, как сюда гнать: подъезжал к
12-му номеру. А сейчас здесь! Вот... оборотистый! Как у Бомарше: Фигаро
здесь, Фигаро там. Впрочем, и то сказать: не в обиду вам, Александр
Иванович, — никого так не слушают, как Керенского. Прямо — заклинатель
змей.
Глава 58
Заклинатель змей
— Керенский.
Зажатая в тесной, обе комнаты Исполнительного комитета заполнившей
толпе (рабочие, солдаты, исполкомцы вперемежку с совсем посторонними — в
Таврическом сегодня от людей не продохнуть, входит кто хочет, как было в
первый день революции), Марина слушала. До сих пор ни разу не доводилось
ей слышать прославленного думского депутата — трудовика, сейчас официально
объявившего себя эсером. Последние думские его выступления были триумфом.
И сейчас на митингах он выступает как триумфатор. Даже на улицах — в
нынешнее, военное и зимнее время! — женщины бросают ему, на проезде, цветы
в открытый, роскошный, из царского гаража автомобиль.
Эсер. О Керенском не было почти разговоров в большевистском подполье,
не было их и за эти первые мартовские дни в районной, кипучей работе. На
заводы Керенский не ездит: он появляется только на
общенародных
митингах
— в театрах, в манежах, на площадях, здесь, в Таврическом.
Пролетариат — не эсеровское слово: Керенский говорит —
трудовому народу
.
Друг народа
. Из тех, против которых давно уже Ленин писал. Эсер.
Неприязненно и настороженно стала слушать поэтому Марина, тем более,
что Керенский выступает сейчас как товарищ председателя Исполкома — в
обоснование своего решения войти в княжеское правительство Львова вместе с
министрами-капиталистами: с Гучковыми, Коноваловыми, Терещенками... В
Совете, во фракции, перед заседанием говорили: Чхеидзе — и тот отказался
войти, когда ему предложили. А Керенский принял. И принял, даже не
спросившись Совета. Сейчас докладывает задним числом.
Но в меру того, как говорил этот бледный, с бескровными толстыми
губами, свисшим угреватым носом человек, — на сердце Марины, против волн,
против разума, все сильнее и сильнее теплело. Столько искренности было в
срывающемся, быстром голосе, столько порыва в неистовом потоке слов,
мчащихся друг другу в обгон!.. Столько подлинного волнения в нервной руке,
то бичом хлещущей по воздуху, то проводящей вздрогами пальцев по прямой
высокой щетке волос, жесткой — точно нарочито некрасивой, как все в этом
человеке. Черная потертая куртка с высоким воротником, без крахмала, без
галстука. И глаза, узкие, воспаленные, вспыхивают напряженным радостным
огнем, когда перекатами проходит по рядам гром ответных аплодисментов.
Фанатик, человек, до конца отданный идее, борьбе, революции!
Он говорил о революции. О ней и о свободе. О том, что во имя
революции и свободы он решил вступить в совет министров, хотя он знает, —
как знают здесь все, — кто такие Коновалов, Гучков, Милюков... Именно
потому он и идет, ибо только под неослабным контролем революционной
демократии рабочих и крестьян сможет такое правительство вывести Россию на
путь благоденствия и славы. Правительство Львова и само понимает, что без
революционного народа оно ничто. Оно поставило поэтому условием
непременным вхождение его, Керенского, в состав правительства: только на
этом условии соглашается оно принять власть. Он сможет, таким образом,
проводить там, на верхах власти, волю революционного народа, волю Совета,
в рядах которого он имеет высокую честь стоять. Он может сделать это тем
легче, что принимает портфель министра юстиции, — стало быть, самим
законом будет поставлен на страже революционного закона, а сила закона
революции необъятна. Он отдаст на праведный народный суд царей и всю
царскую свору. И первый министерский приказ его был — немедля раскрыть
двери тюрем, с почетом освободить политических, сбить ржавые цепи с
истомленных каторгой славных бойцов за свободу.
Кто-то всхлипнул за спиною Мариши. И у самой к горлу подступало
волнение... Может быть... кажется... и в самом деле, на пользу, если он
вступит. Ведь главное сейчас, чтобы настоящая установилась свобода... И...
кажется, будет. В
Известиях
, в первом же номере, без возражений
напечатали в приложении большевистский партийный манифест...
Большевистский — один только. Другие партии не дали, растерялись, не
успели. А в манифесте все ясно сказано — и против войны и против
буржуазии.
— Товарищи! Войдя в состав Временного правительства, я остался тем
же, чем был, — социалистом, республиканцем, отдавшим всю жизнь народу и
готовым умереть за народ. Даете ли вы мне ваше доверие, доверие революцией
поднятых, революцией овеянных бойцов, товарищи?
Голос потонул в надсадном, бешеном хлопанье и приветственных кликах.
Марина повела взглядом вокруг, разыскивая своих. Не видать. Попался на
глаза Покшишевский, с Айваза. Красный весь, растаращенный, бьет в ладони
неистово... Наташа... Марина ее не видала все эти дни. Где она, что она? И
с кем она здесь? Наташа хлопала тоже. И кричала... Как безумная.
Керенский, пошатываясь, оперся на протянутые к нему руки, слез со
стола, на котором говорил. Его зыбкая, худая, горбящаяся фигура в простой,
короткой, заношенной тужурке мелькнула в дверях. Ушел. Председатель
Чхеидзе уже звонил в колокольчик.
Солдат, с Мариною рядом, в драной шинели, явно окопник, вытер крутой
потный лоб.
— Вот говорит, мать честна. Накрутил, в год не распутать.
И вдруг крикнул во весь голос:
— А ты скажи: войну будешь кончать? Революционный закон... А почему
приказ нумер первый из полков изымают? Почему отмена, я говорю? Нет, стало
быть, свободы солдату?
Марина тронула голову рукой. Окопник, самый простой, неграмотный,
наверно, и тот... Что это на нее нашло... Забаюкал? Стыд!
— Шкурник! — злобно крикнул Покшишевский. — О революции речь, а тебе
только б шкура цела? Из войны вон?
В президиуме зашикали. Чхеидзе сказал картавым своим голосом:
— Вопрос о вступлении товарища председателя Совета рабочих и
солдатских депутатов, Александра Федоровича Керенского, в кабинет
министров, с сохранением за ним обязанностей товарища председателя Совета,
разрешен, таким образом, в положительном смысле единогласно.
— Отнюдь! — отозвался голос, и в голосе этом Марина узнала сразу:
Василий. — Вопрос не обсуждался. Прошу открыть прения.
Чхеидзе тревожно глянул по сторонам, вдоль председательского стола.
Рядом с ним тотчас встал кто-то, незнакомый Марине, укоризненно шевеля
белокурой бородкой. По рядам — возмущенный и угрожающий — нарастал шум.
Вставший заговорил, взволнованно, откидывая назад длинные мягкие
волосы. И в голосе была скорбная укоризна.
— Сегодня великий всенародный праздник: в сбросившей тысячелетние
цепи, свободной отныне стране провозглашается волей народа первое
свободное правительство. И в эти незабвенные, светлые часы, когда весь
народ охвачен одним радостным порывом, находятся люди, которые пытаются
ненужными и неуместными прениями омрачить этот всенародный наш праздник,
разорвать братское единение, в котором сливает нас всех победа революции.
Кто эти люди — не надо, собственно, называть. Конечно же, большевики.
Партия, которая воображает себя единственно революционной, которая не
считается ни с кем, всегда срывает дружную общую работу партий, вносит
распад и склоку в ряды революционной демократии... Но на этот раз мы не
дадим сорвать наше единство. Тем более, что и среди них мы на этот раз
найдем, я уверен, достаточно сильную поддержку против фанатиков. Такие
большевики есть!
— Ложь! — не помня себя, крикнула Марина. — Имя?
Из рядов поднялся Василий.
— Я прошу слова.
Чхеидзе покачал головой отрицательно.
— Я не дам. По этому вопросу чего говорить. Этого нет в повестке. И
пора кончить: в Екатерининском зале Временное правительство ждет иметь
честь представиться революционному пролетариату и революционным солдатам.
Я не буду открывать прения.
— Голосовать вы во всяком случае обязаны.
Чхеидзе осклабился:
— Для вас лучше, чтоб без голосования. Очень будет видно. Вы
настаиваете?
— Больше, чем когда-либо.
Чхеидзе приподнялся.
— По требованию фракции большевиков я голосую: кто за вступление
товарища Керенского?
Взметнулся лес рук. Марина увидела! Наташа со всеми подняла руку,
восторженно. У нее права голоса нет. Сколько здесь таких... зрителей...
— Кто против? Раз... — Марина первая взбросила быструю руку, — два...
шесть... одиннадцать... тринадцать... семнадцать... двадцать два.
— Жидковато! — засмеялся кто-то и басом, низким, запел
Марсельезу
.
Чхеидзе встал, улыбаясь, пожал руку белокурому.
Депутаты толпой двинулись к выходу.
В Екатерининском зале, только что выйдя из комнаты Исполкома, Марина
натолкнулась на Наташу.
— Пасха! — сказала Наташа, стряхивая с ресниц счастливые, градом,
слезы. — Пасха!
Пасха господня
— Пасха?
Марина повернулась лицом к колоннаде.
Временное правительство не дождалось, пока закончится заседание
Совета: представление уже началось. Зрители давно собрались, давно стоял в
зале нетерпеливый гомон разночинной огромной толпы. Во дворец на сегодня
сошлись, как на былые премьеры, должно быть весь Петербург, кроме знати,
здесь налицо. А быть может, — и знать? Мелькают в толпе именитые по
иллюстрациям
Нивы
,
Огонька
, приложениям к
Новому времени
, знакомые
лица — артисты, писатели, адвокаты, чиновники. Праздничные лица и платья.
Не знамена — цветы в руках. Так и быть должно. Кончена
революция
—
воскресает
жизнь
: снова становится на привычные, наезженные пути быт.
Как в тропарях пасхальных поется, действительно:
Праздник из праздников и
торжество из торжеств
.
В этой толпе растворились, незаметными стали вышедшие с заседания
рабочие и солдаты.
На галерее, меж белых, строгих колонн, сияя серебром седины и
багровым от голосовой натуги лицом, кончал
тронную
свою речь Милюков,
отныне министр иностранных дел. Двадцать лет шел он к заветному этому
посту — то во весь рост, то ползком. И вот, наконец, совершилось.
Марина усмехнулась невольно, глядя на седоусое, торжественное,
именинное милюковское лицо.
— Благовествует! Чем, в самом деле, не пасха! И поп на амвоне.
Почти с ненавистью глянула на Марину стоявшая рядом Наташа. Как она
может!.. Белокурый верно сказал: только б сорвать, только б потемнить
другим радость... Потому что их кучка всего — против всех!.. Так, в
отместку...
Она отошла в сторону, прочь. Надо уйти ночевать сегодня к Самойловой:
они теперь вместе работают в информационной комиссии Совета: Соколов после
арсенала
устроил. Самойлова звала ночевать. И вообще надо куда-нибудь
переехать.
Милюкова снесли на руках, под гром аплодисментов. Заговорил другой —
никому в лицо не известный: тоже, вероятно, министр. Новоявленный.
К Марине подошел Василий. С ним — Иван, Федор, Мартьянов, Адамус, еще
трое рабочих. Поздоровались молча. У Василия усталое очень лицо. Но
спокойное. Марина спросила:
— Не будете говорить?
Иван махнул рукой, раньше, чем Василий ответил:
— Не дадут, если б и захотели. На лесенке там, к хорам, видите,
застава какая: сам Чхеидзе коршуном на перилах. Нахохлился как, гляди! И
клюв раззявал. А любо было б им обедню испортить — слово правды сказать...
Эх, был бы в Питере товарищ Ленин. От него бы небось Чхеидзе в момент под
лестницу порхнул... Его, к слову, когда можно ждать? Какие от товарища
Ленина вести?
— Никаких, — слегка развел руками Василий. — Уже несколько телеграмм
послали ему в Швейцарию, в Цюрих, — никакого ответа. Наверное,
перехватывают. Наши опасаются, что его вообще не пропустят в Россию: ведь
никого империалисты — и наши, и западные — так не боятся, как его.
Помолчали. Федор тронул Василия за рукав.
— По домам, что ли? Чего эту ектению слушать. Тем более завтра у нас
в восемь часов районный комитет, а мы, собственно, с той ночи, двадцать
седьмого, не спавши.
Василий зевнул.
— Подождать бы, собственно, надо — посмотреть, как окончат... А
впрочем, в самом деле пойдем. Через сад. Тут, по коридору направо, есть
выход.
Пошли. Но еще на полпути по залу треск хлопков, неистовый,
прокатившийся под колоннадой, заставил их обернуться.
— Ура!
— Керенский!
Большевики остановились. Они не сразу отыскали глазами. Где?
Вот. Не на центральной площадке, с которой говорили все предыдущие, а
на самом левом крыле хоров, далеко от всех. Мариша в первый момент не
узнала его. Керенский? Этот недвижный, прямой, как свеча, весь точно
накрахмаленный человек?.. Не человек — сановник! Не в затрапезной уже,
затрепанной куртке, — в застегнутом доверху, шелком отворотов
поблескивающем на ярком огне люстр сюртуке. Рука заложена за лацкан.
Невидящим над толпою, куда-то вдаль смотрящим взглядом напряжены странно
опустелые, тусклые глаза. И по-новому звучит
чеканящий
слова,
хрипловатый, торжественный голос:
— Я, гражданин Керенский, министр юстиции...
Опять дрогнул криками зал. Керенский смолк, пережидая.
— ...объявляю во всеуслышание: Временное правительство вступило в
исполнение своих обязанностей по соглашению с Советом рабочих и солдатских
депутатов.
Бескровная рука медлительно скользила глубже за лацкан. Министр вынул
красный, кровяным пятном заалевший шелковый платок и махнул им, овевая
лицо.
И, как на сигнал, новою бурею аплодисментов отозвалась толпа.
Отозвалась волнами всплесков, приглушая чей-то одинокий голос, напряженно
выкрикнувший что-то, чего никто не расслышал, но поняли все.
Понял и Керенский. Он потемнел. И ответил. На вызов — вызовом.
— Соглашение, заключенное между Исполнительным комитетом
Государственной думы и Исполнительным комитетом Совета рабочих депутатов,
одобрено Советом большинством нескольких сот голосов против пятнадцати.
И снова взвился, как флаг, красный платок, и снова, еще исступленней
застучали ладони.
Щеки Марины горели. Актер. Подлый актер. Как она могла хоть на
секунду поверить... хоть на секунду поддаться...
Она шепнула Ивану:
— Не могу я больше. Пойдем.
Пулеметчики
Они шли по пустому коридору — мимо сорок первой, сорок второй...
Сзади, вдогон, гремела, покрывая медью труб неистовое ура,
Марсельеза
.
— Кончил... Фокусник! От-то шут!
Иван оглянулся на презрительный, небрежный голос Федора и покачал
головой:
— Шут-то шут, а ловок говорить, этого у него не отымешь... Не то что
дамочки какие-нибудь, а даже, я приметил, — из наших, и то кой-кто здорово
слушал. Конечно, кто похлипче...
Опять вспыхнула стыдом Марина. Иван видел? Нет, быть не может. Она не
могла не заметить, если он стоял близко. Да и он не сказал бы сейчас так,
если б подумать мог, что она... Он же чуткий, он настоящий товарищ, Иван.
И если б сказал, так прямо, без намека. В лицо. По-большевистски.
Иван вздохнул, подравнивая шаг к Василию.
— А я все-таки, правду сказать, товарищ Василий, не ожидал, что до
такой точки народ податлив. Ведь на митингах здорово нас — меня даже —
слушают. А как до настоящего дела в упор дошло — смотри на милость:
двадцать два голоса всего и собрали...
— По Керенскому — пятнадцать, — язвительно откликнулся Федор. — И тут
не смог не смошенничать, революционный законник. А насчет
несознательности — это признать надо. Плохо разбирается еще народ.
Василий свернул в дверь направо. Тесным проулочком вышли в сад.
Мартьянов неодобрительно крякнул:
— Непорядок. Смотри, пожалуйста, даже часового нет: входи кто хочет.
А в сад не то что через калитку Кирочную — через ограду с любой стороны
ход: и с Таврической, и с Кирочной, и с Парадной... Тут взвода одного
довольно, пулеметов парочку — и Временное это правительство поминай, как
звали.
Федор вопросительно глянул на Василия: намекает как будто на что-то
Мартьянов. По заставам рабочая гвардия — за большевиками. Может, и в самом
деле...
Но Василий не сказал ничего. Только свел брови неодобрительно.
Мартьянов переглянулся с Адамусом, и Адамус спросил сейчас же:
— Так как же, насчет... дальнейшего, товарищ Василий? Я толк потерял.
До сегодня считал: Совет — власть. Как вы же нам разъясняли на
общепартийном собрании: орган власти рабочих и крестьян, диктатуры
рабочего класса.
— Так и есть, — подтвердил Василий и ускорил шаг. Опять сбился с ноги
Адамус.
— А Временное правительство? Сейчас, стало быть, две власти?
Василий кивнул. Федор вмешался сумрачно:
— Какая Совет власть, ежели он собственной волей правление уступил
буржуазам.
Василий сказал не оборачиваясь:
— Двадцать два голоса. С этим двоевластием не снимешь. Но существо
Совета, как органа диктатуры, не изменяется от того, что у большинства
солдат — да и рабочих — еще глаза заслеплены. Вы не забудьте — целые
миллионы сейчас впервые вступают в политику: голос у них есть, а понимания
политического еще нет; им легко глаза отвести. Притом Россия сегодняшняя —
самая мелкобуржуазная в мире страна: недаром у нас такой ход меньшевикам и
эсерам.
— Что ж будем делать?
— Разъяснять будем. Что не только нового строя, но даже и мира не
будет, пока не установится власть Советов.
Один из рабочих отозвался недовольно:
— Время сколько уйдет.
— Терпеньем запастись придется, — кивнул Василий. — Ничего не
сделаешь: надо брать жизнь, как есть, на правду глаз не закрывать, иначе
ввек не перестроишь жизнь.
— Против всех партий придется идти, — тихо проговорил Иван. — Нынче
что было — в Совете-то... И впредь не будут, пожалуй, давать говорить...
Эдак ввек не разъяснишь.
— Газету поставим — сразу легче станет, — уверенно сказал Федор. — На
послезавтра, на пятое, товарищ Молотов первый номер
Правды
готовит. И по
районам сбор идет уже в
Фонд рабочей печати
. Свою типографию ставить
надо: не хотят типографщики-хозяева большевистскую газету печатать... Как
Правда
выходить начнет — совсем иное пойдет дело. Печать — это, знаешь,
брат, какая сила... Не то, что ты там: поговорил и пошел. Тут рабочий в
каждое слово вникнет.
— Положим! — отозвался Иван. — С живого слова крепче доходит.
Василий засмеялся.
— Поспорьте, поспорьте... специалисты. Все хороши, и всем работы
будет выше головы. Вы что такая смиренная сегодня, Мариша? Очень устали?
Он остановился. Остановились и остальные. И тотчас сквозь тихую
морозную ночь дошли от Кирочной какие-то странные, скрежещущие, словно
железо об снег, звуки. Прислушались.
— Го! Ты, что ли, накликал, Мартьянов? С Кирочной будто на
Таврическую сворачивают, слышишь...
Бегом почти, по целине прямо, по сугробам, к ограде, что вдоль
Таврической улицы. Жуткие, лязгающие звуки стали громче и ближе. Уже
слышен топот шагов, скрип снега под сотнями подошв.
Мартьянов перегнулся через ограду: из-за угла, из-за поворота —
медлительный, тяжелый, многерядный — вливался в Таврическую серый людской
поток. Ближе, ближе... Шеренга за шеренгой, волоча за собой на веревках
старательно укутанные войлоком — диковинными зверями какими-то
казавшиеся — пулеметы. Скрежещут по мерзлому снегу низкие широкие
колесики, холодной медью поблескивают ленты, крест-накрест перекрывающие
серые, накрахмаленные морозом, взгорбившиеся нагрудники зябких солдатских
шинелей.
— Ораниенбаумцы, — сказал Мартьянов, стряхивая налипший на грудь с
ограды снег. — Первый пулеметный полк. О нем еще в Солдатской секции
сведение было: пешим порядком идет на усиление революции. В час добрый.
Может, и в самом деле подсобят.
Первая весть
6/19 марта 1917, Цюрих.
Наша тактика: полное недоверие, никакой поддержки новому
правительству. Керенского особенно подозреваем, вооружение пролетариата
единственная гарантия. Никакого сближения с другими партиями.
Телеграфируйте это в Петроград.
По тревоге
— Слышал? От Ленина весть!
Мартьянов сбросил ноги с клеенчатого дивана. Он спал, не раздеваясь,
в помещении президиума Солдатской секции, как всегда: в казарму ходить
неудобно, а квартиру — где ее, квартиру, солдату искать. На какие деньги.
— Откуда? Едет?
Адамус потряс головой:
— Насчет приезда нет ничего. О партийной линии телеграмма. И
Керенского товарищ Ленин за каким отдаленьем, — вот, скажи пожалуйста! —
верно определил, кто он есть. Ну, глаз! А насчет других партий...
Он оборвал резко. Драпировка, отделявшая президиум от соседнего зала,
где круглый день, с раннего утра толпились солдаты — местные и
фронтовые, — откинулась: вприпрыжку вошел вихрастый и маленький секретарь
Исполкома Вавелинский.
—
Чуть свет — уж на ногах!
, — рассмеялся он,
...Закладка в соц.сетях
