Жанр: История
Накануне
...оброго вина — это же
делает поэта, это дает полет!
Иона исчез. Только сейчас пришел в себя Андрей. Зачем он так... Вышло
ж совсем, совсем не то, за чем он бежал... и...
Корректор молча пододвинул к нему длинные, полосками нарезанные белые
листки, запер дверь на защелку, присел за дальний столик и стал писать
быстро, мелким почерком, на обороте гранок. Заметив, что Андрей следит
глазами за ним, он кивнул дружески:
— Не беспокойтесь: я не о том... Хлеба не отобью.
Он дописал, собрал гранки, надел шубу и шапку и вышел.
Глава 4
Вторая сенсация
Корректор, выйдя, прошел в конец коридора, толкнул шатучую дверь и по
узенькой деревянной лесенке спустился в нижний этаж. Лесенка вывела прямо
в наборную. За кассами было пусто. Наборщики одевались у вешалки,
приткнутой к задней стене. Метранпаж, худой и лысый, испуганно уставил на
корректора зрачки.
— Правка? Так матрицы ж давно готовы... Номер в машине.
Корректор помахал рукою успокоительно:
— Идите, идите, товарищи! Одного кого-нибудь попрошу задержаться...
Материал будет срочный... Может быть, завтра экстренный выпуск...
— Экстренный? — Наборщики приостановились. — Случилось что?
— Да ничего особого, — беззаботно сказал корректор. — Знаете нашего
Иону... Он из пустого места умеет делать событие на целую полосу.
Сутулый, волосы прямые, рабочий сбросил накинутый было на плечи
тулупчик.
— Что ж, я, пожалуй, останусь: к праздничку на сверхурочных
подработать. Вы как, товарищи?
— До дому, — досадливо отозвался голос. — Черта в них, в
сверхурочных. Все равно голодом сидим: и за деньги ничего не купишь.
Рабочие вышли. Корректор сказал быстро:
— Ну, Федор, — дело такое: Распутина убили.
Наборщик ахнул и прикрыл рот рукой.
— Та-ак! Скандал!.. Как же царица теперь — без мил-друга, без божьего
советника?
— Небось! — усмехнулся брезгливо корректор. — Другого найдут... Были
ж и до Григория разные там... боговдохновенные старцы. Не в Распутине
дело, а в распутинщине... А ее из царского строя не вытравишь. Факт
примечательный, конечно, но перемен от него не приходится ждать. Офицерики
думали, наверно, что двор после такого камуфлета одумается, так на то они
и офицеры. Как было, так и будет, пока...
Он протянул листки.
— Вот, по этому поводу... Набери-ка скоренько. До утра на американке
успеем оттиснуть. Я по росписи видел: Фролов нынче в ночной смене.
— Не вышел сегодня Фролов на работу, — озабоченно шепнул в ответ
Федор. — Я и то боюсь, не случилось ли чего: позавчера утром повез на
Выборгскую листовку...
—
Кому нужна война?
Ту, что в воскресенье печатали?
Федор кивнул:
— Она самая. Две тысячи тиснули. Повез — и больше мы его не видали. А
в городе, слыхать, вчера и позавчера большие аресты были...
— Маришу не спрашивал?
— Не удосужился сходить: у себя в районе делов было — не продохнуть.
Он поднес рукопись близко к глазам, разбираясь.
— А вот пишете вы больно неразборчиво, товарищ Василий, да и мельчите
зря. Странное дело: в Женеве, сами рассказывали, в типографии ленинской за
кассой стояли: должны б знать, Ленин, наверное ж, не так пишет: со
вниманием к наборщицким глазам. Набирать как? На кегль десять?
Ловкие, привычные пальцы забегали по кассам:
Пролетарии всех стран, соединяйтесь!
За дверью затрещали визгучие лестничные ступеньки: кто-то бежал
опрометью.
Федор опустил верстатку.
— Что там... Пожар, что ли?
Кто-то, растрепанный, вломился в дверь, задыхаясь, натягивая пальто
на бегу.
— Обыск. Полковник жандармский, пристав, сереньких и жандармов —
сила... Нелегальное, будто, у нас отпечатано... ищут... Сволочи, делать им
нечего! Откуда у нас быть нелегальному?
Он перевел дух, прислушиваясь.
— Задержались... Какого-то там... за статью застукали...
разбираются... Ходу, Федор... Дмитрий Павлович, пошли! С той стороны, со
двора, пока что не оцеплено... А то заберут, потом доказывай...
Он умчался дальше. Федор поспешно рассыпал набор. Василий рвал
листки, вдоль, узкими лентами.
— Эх... Сел Фролов... не иначе...
— Спичку давай... Да скорей же!
Гранки вспыхнули факелом. Наборщик заторопил, помахивая ими над
ведром.
— Идите, в самом деле, товарищ Василий, пока ход есть... Калитку во
дворе знаете — в соседнее владение?
— А ты?
Федор отмахнулся.
— Мне чего будет? Первого разряда наборщик! Иона зубом вырвет, не
даст... Да и за что меня брать? Какое против меня доказательство? А вы
комитетский, вам особо беречься надо, да и в охранке — черт их знает,
может, от заграницы или здешнего старого подполья какие карточки есть: вы
ж не как мы, — давний. Да идите ж! Как что будет, через Маришу дам знать,
на Айваз... Скребутся, слышь?
В самом деле, уже стучали по лестнице шпоры. Василий, пригнувшись,
вышел в низенькую боковую дверь.
Телефон
На Айвазе, в механической мастерской, митинг шел к концу. Не митинг,
собственно: летучая сходка. Потому что по-прежнему бежали трансмиссии
всегдашним вздрагивающим бегом, громыхали станки: не останавливая их,
сошлись к проходу, к середине цеха рабочие. По теперешнему времени такие
летучки часты: неспокойно стало в цехах. Больно сильно жмет разруха: с
продовольствием туго, мяса давным-давно нет, хлеба — в обрез, картошки — и
той не добудешь. Нет дров, нет керосина, у пустых лавок зря мерзнут в
вечных очередях женщины. Все из-за войны, из-за царской политики. Накал
поэтому по заводам нынче велик. Старики говорят: не сравнить даже с пятым
годом. И чтобы такую вот летучку собрать — довольно кому-нибудь выйти на
середину и крикнуть:
— Товарищи!
И мастера в таких случаях уже не заводят скандала, как бывало раньше,
а выходят бочком на это время из цеха вон, чтобы не получилось с их
стороны пособничества незаконному сборищу. Инструкция дана министерством
внутренних дел — вести с рабочими осторожную, ласковую политику, положения
отнюдь не обострять и так опять пошли по заводам забастовки, месяц от
месяца круче. А мастерам — и за себя приходится особо беречься: чуть что —
глазом не успеешь моргнуть — на тачке вывезут. Только и следят мастера,
чтобы хоть посторонних-то, агитаторов, в мастерских на собраниях не было.
Сегодняшнюю летучку в своем механическом цехе мастер Ефимов проверил:
чужих нет. Со стороны в цех зашла только Марина Никольская, фельдшерица
заводской амбулатории. Но ей по ее должности свободный пропуск во все
цеха: свой заводской человек, притом не рабочий, а служащий, — а служащие,
известно, люди хозяйские. Впрочем, для точности доклада начальству,
присутствие Никольской Ефимов себе отметил.
Точностью докладов своих Ефимов законно гордился. Не в пример другим
мастерам, он каждый раз достоверно излагал, кто и что именно говорил. Ибо,
не в пример другим мастерам, он каждый раз незримо, так сказать,
присутствовал на летучке: из конторки в цех в стене просверлен был им
самолично слуховой ход — просверлен столь искусно, что незнающему нипочем
не найти. Если приложить к ходу ухо, — слышно отчетливо.
На сегодняшний день мастер Ефимов допустил, однако, промашку: не
сразу прислушался, первое слово, начальное, пропустил: наверно, было
короткое. Говорил, уже возражая кому-то, Шиханов, и из возражения было
видно, что внесено предложение на девятое января объявить забастовку в
память расстрела пятого года.
Кто внес? Ефимов обругал себя крепко и тихо: для доклада ж очень
существенно, кто. Ежели б Павлова, слесаря, третьего дня не взяло
охранное, можно было бы голову прозакладывать, что именно он. Павлов в
таких делах всегда был первый застрельщик: в докладах ефимовских ему
всегда было поэтому главное место: за то и взят.
Шиханова мастер слушал сначала лениво. Шиханов говорит неторопливо и
в однозвучье, обстоятельно и пространно говорит: степенный человек,
числился в рабочей группе Военно-промышленного комитета — стало быть,
лучший помощник администрации против всякого расстройства работ. Затем и
учредил эту группу председатель комитета господин Гучков, именитейший
коммерсант и заводчик. Насчет царя и капиталистов он, конечно, тоже
выражается, без этого к рабочему нынче не подойти. Тем более, Шиханов
значится социал-демократом, меньшевиком. Но ведь от слова не сбудется. Это
только говорится так: бритва скребет, а слово режет. На деле же слово что!
Летун!
В октябре — не будь Шиханова, не миновать бы на Айвазе стачки:
сумел-таки уговорить. И сейчас тоже — против забастовки девятого ведет
доводы... Хоть не слушай.
Ефимов совсем было отодвинулся от хода, передохнуть, но тотчас же
снова, насторожившись, вжался ухом в стену:
— Вместо девятого Рабочая группа предлагает однодневную забастовку в
день возобновления занятий Государственной думы — в знак приветствия и
поддержки.
Бастовать? Рабочая группа? Ефимов в первый момент даже понять не мог:
это что же — и Военно-промышленный поворачивает всем прочим вслед. А с
войной как же?
Об этом не сказал, кончая долгую свою речь, Шиханов: только Думе —
похвальное слово. В цеху захлопали довольно дружно, и тотчас заговорил —
по визгу слышно — токарь из поляков, Покшишевский. Ефимов наморщился.
Этот — свистун. Как начнет, так и кончит:
В борьбе обретешь ты право
свое
.
Долой, долой
— через каждое слово, только звон по мастерской. И о
нем Ефимов докладывал, а почему-то охранное не берет.
И сейчас разоряется. Ясное дело, рад стараться: и за девятое, и за
Государственную думу особо... И про Керенского особо кричит...
Похлопали и ему.
Переждал, послушал опять... Не сразу признал по голосу. Сосипатр
Беклемишев, как будто. Верно. Сосипатр и есть... Ефимов насторожился,
напряг слух, опять прилип ухом к ходу. До сего времени не было еще случая,
чтобы Сосипатр выступал. Парень, прямо сказать, на образец: хотя молодой
еще, всего двадцать пять лет, но уже высокой квалификации, приличного
заработка, хорошо грамотеи. Притом, из наследственных, так сказать,
айвазовцев: и отец и дед до самой смерти на заводе слесарями работали. И
политикой будто вовсе не был зашиблен: когда в Рабочую группу выборы шли,
его по цеху против Шиханова выставляли: в цеху Сосипатра особо уважают и
любят. Отказался, не пошел в группу. И на митингах никогда голоса не
подымал.
А сейчас...
А сейчас... прямо слуху своему не поверил Ефимов. Начал Беклемишев
будто ладно: против забастовки в день Думы, против того, чтобы
думских
звонарей
поддерживать, но дальше — о
кровавом воскресенье
, о том, чтобы
девятого обязательно бастовать... Да в каких словах... Хоть Павлову в
пору...
Ефимовская спина, согнутая, давно уже ныла, но мастер не отгибался от
телефона
, ловя каждое слово. Голос Сосипатра, вздрагивавший сначала от
непривычки, должно быть, на людях говорить, звучал уже ровно и крепко.
— Девятого, стало быть, бастовать. Но я еще так скажу, товарищи.
Одной забастовки, безусловно, мало. Стачка, какая б она ни была, все же
дело, так прямо сказать, домашнее: дальше своего квартала, много,
района, — не уходит. И получается вроде того, что у себя дома кулаком по
столу стучать. По прежнему времени для острастки хозяину, для повышения
заработка и иных, домашнего — так скажем — порядка дел, — и стачки,
конечно, было достаточно. Но сейчас перед рабочим классом...
У Ефимова быстрым частым дрогом заморгали ресницы.
Классом
? Да он
что, социал-демократ? Только от них о
рабочем классе
и слышишь.
— ...перед рабочим классом покрупнее задачи: нынче надо крепко, под
самый корень брать. Пора от таких забастовок, розничных, вообще,
выступлений, переходить к общей организованной борьбе за общие требования.
Пора выходить за фабричные стены — на улицу.
На улицу? — задохся от волнения Ефимов. — Это что ж будет? К чему
зовет?
А Сосипатр продолжал. В цехе тихо стало совсем: никто не шаркнет, не
кашлянет.
— На улицу надо выходить, товарищи. В уличных выступлениях
соединяться — по районам, по заставам, по всему рабочему городу. Рабочих в
Питере — четыреста тысяч. Одних нас, металлистов, без малого тысяч сто
шестьдесят... И вся беда в том, что мы еще — вроссыпь, без единства
живем... А если мы соединимся, — такая сила будет, товарищи! Прямо скажу —
необоримая сила. Начнем выступать вместе в общих демонстрациях, под общим
кличем, — каждый эту силу почувствует и поймет... И поймет, что одна у
рабочих дорога и борьба одна, — и в каждом из нас от этого силы вдесятеро
прибавится. Вот с девятого, я предлагаю, так и начнем.
Голос чей-то перебил тонким вскриком:
— На расстрел зовешь? Как в пятом году было.
Ефимов хихикнул тихонечко:
— Гришка старается... Ах, и мастак же, стерва... А ну-кася, Сосипатр,
вывернись... Что это... Смеется, никак...
Сосипатр смеялся действительно. И голос — еще звонче.
— Нашел чем пугать. Безусловно, правительство войска выставит.
Встретимся... Но нынче, я скажу, солдат не тот, что до войны. И в пятом
году не каждая винтовка стреляла, а сейчас... На массовки, у нас же, в
лесу, за Айвазом, мало ходит солдат?.. Солдату от войны — еще круче
нашего... Нам только б сойтись, только бы встретиться, только б дошло до
них правильно, чего мы, рабочие, хотим, за что боремся... В казарму, как в
тюрьму, не пробраться живому слову, а на улице рта не зажмешь: услышат! А
услышат — побратаемся живо.
— А не побратаемся — сомнем к черту, дьяволу, — задорно отозвался
голос, и Ефимов за слуховым ходом своим без ошибки отметил: Никита, первый
на заводе гармонист и забияка. — В пятом рабочих поп-провокатор вел
аллилуйя, а нынче...
Дальше Ефимов не смог дослушать. В дверь постучали тем особо
осторожным, вкрадчивым стуком, каким никогда не стучат рабочие; да и
некому из рабочих стучать — все на летучке. Мастер отпер торопливо. И в
самом деле; рассыльный из конторы.
Директор спешно требует господина Ефимова.
Однофамильцы
В кабинете директора с порога еще увидел Ефимов серебряные
жандармские, с красной просветиной, погоны и знакомого толстого пристава.
Пристав кивнул ласково и сказал, наклоняясь к сидевшему рядом усатому
ротмистру:
— Вот-с, он самый: мастер Ефимов.
Жандарм подщелкнул шпорой, по-прежнему сидя вразвалку, протянул руку.
Ефимов с почтением пожал мягкую ротмистрскую ладонь: в эдакое смутное
время нет человеку полезней протекции, как жандармская.
Жандарм спросил, поигрывая серебяным пузатеньким наконечником
аксельбанта:
— Разрешите осведомиться, уважаемый... как имя-отчество? Петр
Семенович? Ваш цех на заводе — самый беспокойный по сообщению господина
директора...
Он наклонился в сторону письменного стола, за которым сидел
директор-распорядитель, и директор, поспешно наклонясь навстречу
жандармскому кивку, подтвердил тенорком:
— Так точно. Можно сказать без преувеличения: руководящий цех.
— Так вот, уважаемый Петр Семенович, будьте добры указать, кто у вас
там... главный заводчик смуты, — заглавный, так сказать,
оратор-организатор.
Сосипатр? Так теперь надо сказать! Но язык не повернулся. У мастера
даже в виски стукнуло. С чего это... не сказалось. Потому что лучший
работник в цехе? Или потому что первый раз? Сказалось сразу другое, уже
привычное имя:
— Покшишевский.
Жандарм кивнул равнодушно:
— Имеем сведения. Проходит у нас по списку
социалистов-революционеров. Звание вроде как динамитное, однако сейчас,
как изволите знать, динамитчики эти за войну до победного конца. Со всеми
здравомыслящими верноподданными. Черт с ним, пусть пока бродит... Нет, вы
мне такого назовите, что против войны: это признак вернейший.
На этот раз имя сказалось легко:
— Сосипатр Беклемишев.
— Как? — расхохотался ротмистр. — Беклемишев? Вот анекдот!
Знаменитому адмиралу однофамилец?
— Знаменитому? — спросил любопытно директор. — Простите... Не
приходилось слышать. Чем именно знаменит?
— Помилуйте, — пояснил с готовностью ротмистр. — Любимец его
величества: чин за чином, орден за орденом так и хватает! Умнейшая
голова — нашел ход. Он, знаете, когда на доклад к государю приезжает,
испросит разрешения пройти в апартаменты августейших детей, залезет под
стол во всей парадной форме — представляете себе: мундир, шитье, эполеты,
сабля, ордена во всю грудь — и лает оттуда по-собачьи, арти-ети-чески
лает! Ну, натурально, все от смеху — в лоск! А известно, кто умеет
насмешить, тех больше всяких других любят. На этом его карьера пошла...
Так Беклемишев, вы говорите... Он какой масти?
— Волос черный, а лицо кругом бреет.
Ротмистр рассмеялся опять:
— Да я не о том: не все ли мне равно, какое у него мурло: мне с ним
не целоваться. Какой партии, я спрашиваю.
И снова у Ефимова сжало виски. Непонятно. Словно боится чего. Молчать
нельзя: неисполнительно. Мастер вильнул.
— Виноват, не вполне разбираюсь... Раньше было безусловно просто:
против царя говорит, стало быть, социал. А нынче...
На этот раз рассмеялись все, кто был в комнате.
И Ефимову самому стало весело.
— А нынче все против царя говорят? — сказал сквозь смех ротмистр. —
Правильно: разберись тут... в партиях! Однако же все-таки надо
разбираться, почтеннейший Семен Петрович: время сугубое...
— Так они ж, ораторы, когда говорят, не называются, — пробормотал
мастер.
Ротмистр скривил рот.
— А определять надо, — как птицу по полету. К примеру, можете вы
доложить что-нибудь из высказываний означенного Сосипатра?
— Могу, — бодрясь и вытягиваясь, сказал Ефимов. Речь, только что
слышанная, была у него в памяти до слова свежа. Он так и стал повторять,
слово за словом, и сразу же не только ротмистр, но и пристав, до той поры
благодушно посапывавший, и директор в величественном кресле своем, и
старший инженер, и начальник цеха настороженно вытянули из высоких,
стоячих крахмальных воротников подбритые шеи.
На улицу? С солдатней брататься?
Ротмистр встал. Усы встопорщились, совсем другое стало лицо — не
узнать.
— Большевик, не иначе... Только большевики могут такие лозунги... Да
еще во время войны... Это надо пресечь немедля... Немедля изъять. До
начала митинга, чтоб он не успел свою ересь...
Ефимов дрогнул.
— Какого митинга?
— Вас разве не предупредили? — Ротмистр оглянулся на директора. —
Сегодня, по постановлению, изволите видеть, комитета преступного
сообщества, присвоившего себе наименование Российской
социал-демократической партии большевиков, по всем заводам имеют быть
организованы митинги с призывом бастовать 9-го января. Министерством
предписано изъять главнейших ораторов до митингов, дабы сорвать. В ночь
сегодня мы поработали. А сейчас добираем: у меня с собой люди.
— Виноват... — пробормотал, не смея поднять глаз, мастер. — Митинг...
идет уже... Сосипатр на митинге, именно...
— Как! — гаркнул ротмистр. — Так чего ж вы тут муру разводите... Я же
вам сказал — приказано митингов этих не допускать... Придется теперь из-за
вас в открытую: наряд вызывать для разгона и ареста...
— Бога ради! — умоляюще воскликнул директор. — Это же невозможно! На
заводе, знаете, что будет. Забастуют сегодня же... А если станет Айваз,
сейчас же перекинется на другие... Район здешний до последней степени
буйный.
— Правильно, — подтвердил пристав. — Хуже Выборгского во всем городе
района нет. Где-где, а тут обязательно подхватят. Только предлог дай...
Ротмистр покусал губы.
— Я из командировки с пустыми руками никогда не возвращался, за всю
службу. Митинг... черт с ним: случилось — назад не вернуть; да он и отошел
уж, пожалуй. Но Сосипатра вашего я возьму.
— Ваше высокородие! — Ефимов в волнении забылся настолько, что
дотронулся даже до ротмистрской руки. — Христом богом свидетельствуюсь:
ежели Сосипатра тронуть — не то что цех, весь завод на дыбы станет: очень
его рабочие уважают. А в цеху у меня такие есть... Никиту, хотя б, взять.
Мальчишка, и фамилия ему будто безразличная — Сизов, но яростный в
действиях: прямо зверь из бездны, как в Апокалипсисе определено. Слова не
скажи — он уж и кулаки сжал. И другие есть, ему в масть. Действо
получится, я говорю... Все одно, что разгон.
Ротмистр подумал.
— Ликвидировать все же необходимо... И немедленно. Но, пожалуй,
действительно, лучше... без шума: чтобы, так сказать, без вести пропал...
Присядьте, господин Ефимов. Сейчас мы стратегию эту сообразим.
И обернулся к директору:
— Н-да! Со всей откровенностью скажу: паршивые пошли времена! Из-за
какого-то там слесаришки... В прежнее время сгреб бы его за шиворот
посреди мастерской, стукнул мордой о станок и отправил куда следует. А
сейчас, изволь радоваться, целый аппарат воздвигай. Роман с похищением.
Дабы не обеспокоить, изволите видеть, пролетариат!
Роман с похищением
Надолго все же задержался в конторе Петр Семенович. В цехе
отмитинговали, приняли Сосипатрову резолюцию, разошлись, переговариваясь,
по станкам. Сосипатр окликнул собравшуюся уходить фельдшерицу:
— Сестрица... Не посмотрите ли? Что-то у меня с пальцем. В суставе
чего-то...
Отошли к окну, чтобы посветлей. Угол дальний — станки в стороне,
никого поблизости нет. Сосипатр проговорил запинаясь:
— Ну... как? Коряво?.. Для первого разу: блин — комом?
Она ответила ласково, не подымая глаз, шевеля один за другим суставы,
крепкого, грубокожего пальца.
— Хорошо, очень, очень хорошо, родной... Лучше Павлова, честное
слово... И если так дальше пойдет...
Он дернул руку.
— Не посрамил, значит?.. Вы... не в утешение мне, товарищ Марина? Ой,
да и рад же я... Ежели бы сейчас не народ...
Она спросила, смеясь одними глазами (губами нельзя: медицинская
консультация).
— Ежели б не народ, так что бы вы?
Он смутился.
— Нет... Я так... Ну, спасибо. Пошел.
— Постойте, — остановила она. — Я палец перевяжу: мне еще надо
сказать.
Достала из карманчика белого халата бинт. Никите от станка окликнул
озорно:
— Сосипатр! В штрафные запишут.
И запел скороговоркою, косясь на него и Марину:
Мой то миленький хорош, таки хорош,
Он не ходит без резинковых калош.
Сосипатр нахмурился сердито. Марина, словно не слыша, медленно
бинтовала палец.
— Нынче в ночь такой провал был — не запомнить: товарищей — человек
сорок. И вся техника села.
У Сосипатра дрогнули губы. Ничего, если кто и увидит, подумает: в
суставе свербит. Марина продолжала не глядя:
— Четвертый номер
Пролетарского голоса
взяли, брошюру против войны.
И типографию... в районе у нас, в Новой Деревне, подпольная была...
Сосипатр покрутил головой, забыв всякую конспирацию:
— Нечисто дело... Не иначе, как пролез кто... Такие дела только с
провокации делаются... Комитетские-то целы? Товарищ Андрей? Товарищ
Черномор?
— Целы, — успокоила Марина. — Так вот: люди до последней меры нужны.
Вы хоть и... только что из кружка... в первый раз сегодня выступали... а
придется вас вплотную взять в работу.
— Товарищ Марина... — задыхаясь от волнения, сказал Сосипатр.
От станков дошел смех: что-то опять брякнул Никита.
— Смотрят, — шепнула Марина и рассмеялась, обернувшись лицом к
цеху. — Надо идти, а то ребята нас с вами окончательно женят. После смены
приходите в Выборгский кооператив. Знаете? Спросите товарища Василия...
Пароль
Николай кланяется и...
. Впрочем, я сама там буду... До скорого.
Она кивнула, помахала рукой Никите и прочим и пошла к выходу. В самый
раз: на пороге показался мастер Ефимов. Он поклонился Марине ласково, но в
глазах — настороженность.
— Что долго загостились? У меня по санитарной будто все в порядке.
— Авария! — засмеялась Марина. — Палец вправляла. Благодарите, а то
без меня дирекции пришлось бы платить за увечье.
Ушла быстрым, легким шагом. Мастер посмотрел вслед. Ладная девушка:
черноглазая, черноволосая, плечи крепкие... Отец по метрике из рабочих, а
эта выбилась: в медицинском институте учится, здесь, на заводе, в
амбулатории фельдшерицей подрабатывает. Он как-то у доктора
полюбопытствовал: хвалит.
Ефимов пятый год вдовец. Вот бы такую.
...Закладка в соц.сетях
