Жанр: История
Семья Тибо
...арший брат, что он думает о ней "по-другому". Возможно
ли это? Может быть, она все это сама выдумала? Но нет, даже в письмах,
которые он писал ей, двусмысленных, слишком нежных и полных недомолвок, она
не могла обнаружить тихой привязанности прежних лет. И вот, вернувшись во
Францию, она стала инстинктивно избегать его и за эти две недели ни разу не
поговорила с ним наедине. Чего он хочет от нее сегодня?
Она вздрагивает. Вот и Антуан: это его быстрые, мерные шаги. Он входит
и, улыбаясь, останавливается. Лицо немного усталое, но лоб ясен, глаза
счастливые, оживленные. Жиз, совсем было обессилевшая, приходит в себя
достаточно Антуану показаться, и кругом словно растекается часть его
жизненной энергии.
- Здравствуй, Негритяночка! - говорит он с улыбкой. (Это очень давнее
прозвище его придумал в один прекрасный день, будучи в хорошем настроении,
г-н Тибо еще в те времена, когда мадемуазель де Вез, вынужденная принять на
себя заботы об осиротевшей племяннице, взяла Жиз к себе и ввела в буржуазный
дом Тибо эту дочь мадагаскарской мулатки, во всем походившую на маленькую
дикарку.)
Чтобы сказать что-нибудь, Жиз спрашивает:
- У тебя сегодня много больных?
- Уж такое ремесло! - весело отвечает он. - Хочешь, пройдем в кабинет?
Или лучше остаться здесь? - И, не ожидая ответа, он усаживается рядом с ней.
- Ну, как ты живешь? Мы теперь совсем перестали видеться... У тебя красивая
шаль... Дай мне руку... - И он без стеснения берет руку Жиз, которая не
противится этому, кладет ее на свой сжатый кулак, приподнимает. - Она уже не
пухленькая, как раньше, твоя ручка...
Жиз для приличия улыбается, и Антуан замечает, что на ее смуглых щеках
появляются две ямочки. Она не убирает руки, но Антуан чувствует ее
напряженность, готовность ускользнуть. Он уже собирается прошептать: "Ты
стала такая нехорошая с тех пор, как вернулась", - но спохватывается, хмурит
брови и замолкает.
- Твой отец снова лег в постель, из-за ноги, - говорит она уклончиво.
Антуан не отвечает. Ему уже давно не случалось, как сейчас, сидеть
вдвоем с Жиз. Он продолжает смотреть на маленькую темную руку прослеживает
узор жилок до тонкой и мускулистой ладони один за другим осматривает все ее
пальцы старается рассмеяться.
- Можно подумать, красивые светлые сигары...
Но в то же время, словно сквозь теплую дымку, он ласкает взором изгиб
этого стройного, перегнувшегося пополам тела, от мягкой округлости плеч до
колена, выступающего из-под шелковой шали. Какое очарование таится для него
в этой томности, такой естественной, - и в этой близости! Внезапный буйный
порыв охватывает его... жар крови... поток, готовый прорвать плотину...
Сможет ли он совладать с желанием обнять ее за талию, привлечь к себе это
юное и гибкое тело? Он довольствуется тем, что склоняет голову, прикасается
щекой к маленькой ручке и шепчет:
- Какая у тебя нежная кожа... Негритяночка...
И взгляд его, взгляд пьяного попрошайки, тяжело поднимается к лицу Жиз,
которая инстинктивно отворачивает голову и высвобождает руку. Она решительно
спрашивает:
- Что ты хотел мне сказать?
- Я должен сообщить тебе ужасную вещь, бедная моя детка...
Ужасную? Мучительное подозрение, как молния, пронзает мозг Жиз. Что?
Значит, на этот раз все ее надежды рухнули? Взглядом, полным отчаяния, она в
несколько секунд осматривает всю эту комнату, с тоскою задерживается на
каждом предмете, напоминающем ей о любимом.
Но Антуан уже заканчивает начатую фразу:
- Знаешь, отец очень болен...
Сперва у нее такой вид, точно она не расслышала. Ей нужно опомниться...
Потом она повторяет:
- Очень болен?
И, произнося эти слова, соображает, что знала это раньше, чем кто-либо
мог ей сообщить. Она поднимает брови, глаза ее полны немного деланного
беспокойства.
- Настолько, что?..
Антуан утвердительно кивает головой и затем говорит тоном человека,
который давно уже знает правду:
- Операция, которую произвели этой зимой - удаление правой почки, -
дала только один результат: теперь уже не приходится строить иллюзий насчет
того, какого рода эта опухоль. Другая почка почти сразу же после операции
подверглась поражению. Но болезнь приняла несколько иную форму,
распространилась на весь организм, - к счастью, если можно так сказать...
Это помогает нам обманывать больного. Он ничего не подозревает, он не знает,
что дни его сочтены.
После короткого молчания Жиз задает вопрос:
- Сколько еще, по-твоему?..
Он смотрит на нее. Он доволен. Из нее вышла бы отличная жена врача. Она
умеет владеть собой, что бы ни случилось она не пролила ни слезинки.
Несколько месяцев, проведенные за границей, сделали ее взрослым человеком. И
его охватывает досада на себя: почему это он всегда склонен считать ее
ребенком?
Он тем же тоном отвечает:
- Два-три месяца, самое большее. - Затем быстро добавляет: - Может
быть, гораздо меньше.
Несмотря на то, что Жиз не отличается способностью схватывать на лету,
она угадала, что в этих последних словах скрывается что-то, касающееся ее
лично, и она испытывает некоторое облегчение оттого, что Антуан наконец
снимает маску.
- Скажи мне, Жиз, оставишь ты меня одного теперь, когда тебе все
известно? Неужели ты все-таки вернешься туда?
Не отвечая, она тихо смотрит прямо перед собой блестящими, неподвижными
глазами. На ее круглом лице не дрогнула ни одна черточка, но между бровей
образуется и исчезает, снова появляется и опять стирается маленькая морщинка
- единственный знак происходящей в ней внутренней борьбы. Первым чувством,
овладевшим ею, была нежность: этот призыв взволновал ее. Она никогда не
думала, что может явиться поддержкой для кого-либо, тем более для Антуана,
который сам был всегда опорой семьи.
Но нет! Она чует западню, она хорошо понимает, почему он стремится
удержать ее в Париже. И все ее существо восстает против этого. Пребывание в
Англии - единственная для нее возможность выполнить свое великое намерение,
единственный смысл ее существования! О, если бы она могла все объяснить
Антуану! Увы, это значило бы открыть тайну своего сердца, и открыть ее
именно тому сердцу, которое наименее подготовлено выслушать такую
исповедь... Впоследствии, может быть... Письмом... Но не сейчас.
Ее взгляд по-прежнему устремлен вдаль с выражением упорства, которое,
как представляется Антуану, уже само по себе не предвещает ничего хорошего.
И все же он настаивает:
- Почему ты мне не отвечаешь?
Она вздрагивает, сохраняя упрямое выражение лица.
- Да нет же, Антуан, ты не прав! Теперь я больше чем когда-либо должна
постараться скорее получить этот английский диплом. Мне придется начать
заботиться о себе гораздо раньше, чем я предполагала...
Антуан прерывает ее сердитым движением.
Он удивлен, он подметил в выражении ее сомкнутых губ, в ее взгляде
какую-то безысходную грусть и в то же время странный блеск, какое-то
возбуждение, похожее на безумную надежду. В ее чувствах для него нет места.
Внезапная досада овладевает им, и он решительно поднимает голову. Досада,
отчаяние? Отчаяние побеждает: горло его сжимается, на глазах слезы. И на
этот раз он даже не пытается удержать их или скрыть: может быть, они даже
помогут ему одолеть ее непонятное упорство...
Жиз действительно очень взволнована. Она никогда не видела Антуана
плачущим, даже не представляла себе, что он может плакать. Она старается не
смотреть на него. Ведь она чувствует к нему нежную и глубокую привязанность,
всегда, всегда думает о нем с каким-то внутренним порывом, энтузиазмом. В
течение трех лет он был единственной ее поддержкой, сильным, испытанным
товарищем, чья близость стала единственным утешением ее жизни. Зачем же
теперь вместо восхищения и доверия он требует от нее чего-то другого? Почему
она не может больше выказывать ему сестринские чувства?
А в передней раздается звонок. Антуан машинально прислушивается. Кто-то
стукнул дверью затем снова тишина.
Неподвижно, молча сидят они друг подле друга, и их мысли, такие
несходные, все мчатся и мчатся вперед...
Наконец телефонный звонок. В передней раздаются шаги. Леон приоткрывает
дверь.
- Это от господина Тибо, барышня. Пришел доктор Теривье.
Жиз сразу же поднимается с места.
Антуан усталым голосом подзывает Леона:
- Сколько человек в приемной?
- Четверо.
Антуан, в свою очередь, поднимается. Жизнь вступает в свои права. "А
Рюмель-то ждет, что я приду без десяти пять..." - вспоминает он.
Не приближаясь к нему, Жиз говорит:
- Мне нужно торопиться, Антуан... Прощай.
Он как-то странно улыбается и пожимает плечами:
- Ну что ж, иди... Негритяночка!
И его собственная интонация напоминает ему прощальные слова отца: "Ну
иди, дорогой!" Неприятное сопоставление...
И он добавляет совсем другим тоном:
- Не передашь ли ты Теривье, что в данную минуту я не могу отлучиться?
Если он хочет поговорить со мной, пусть зайдет сюда, когда будет спускаться
вниз. Хорошо?
Она кивает головой и открывает дверь затем, словно приняв внезапное
решение, оборачивается к Антуану... Но нет... Что она может ему сказать? Раз
ей нельзя поведать ему все, то для чего же?.. И, плотнее закутавшись в шаль,
она исчезает, не поднимая глаз.
- Лифт спускается, - говорит Леон. - Не угодно ли барышне подождать?
Она отрицательно качает головой и начинает подниматься по лестнице.
Медленно, так как настроение у нее подавленное. Вся ее энергия теперь
сосредоточена на одной, одной только мысли: "Лондон! Да, уехать как можно
скорее, не дожидаясь конца отпуска! Ах, если бы Антуан знал, что значит для
нее это пребывание за Ла-Маншем!"
Два года тому назад, в одно сентябрьское утро (через десять месяцев
после исчезновения Жака), мезон-лаффитский почтальон, которого Жиз случайно
встретила в саду, передал ей корзину с этикеткой одного из лондонских
цветочных магазинов, адресованную на ее имя. В изумлении, предчувствуя
что-то важное, она, никем не замеченная, прошла к себе в комнату, развязала
шнурок, сорвала крышку и чуть не упала в обморок, увидев простой букет роз
на ложе из влажного мха. Жак! Их розы! Пурпурные розы, маленькие пурпурные
розы с черной сердцевиной, совсем такие же, как те! Сентябрь, как раз
годовщина! Смысл этой анонимной посылки был для нее так же ясен, как смысл
шифрованной телеграммы, к которой она имела бы ключ. Жак не умер! Г-н Тибо
ошибается. Жак живет в Англии! Жак любит ее... Она уже было метнулась к
двери, чтобы широко раскрыть ее и крикнуть во весь голос: "Жак жив!" - но, к
счастью, вовремя удержалась. Как могла бы она объяснить, что эти маленькие
пурпурные розы сказали ей так много? Ведь ее засыпали бы вопросами. Все что
угодно, только не выдать тайну! Она закрыла дверь, моля бога дать ей силы
молчать, - по крайней мере, до вечера: она знала, что Антуан должен приехать
в Мезон к обеду. Вечером она отвела его в сторону и рассказала ему о
таинственной посылке: о цветах, которые пришли из Лондона, где она никого не
знала... Жак?.. Следовало во что бы то ни стало направить поиски по этому
новому пути. Антуан, заинтересованный, но полный скептицизма, - ибо все
попытки, сделанные им в течение года, ни к чему не привели, - тем не менее
сообщил в Лондон, чтобы предприняты были все необходимые шаги. Цветочница
дала очень точное перечисление примет покупателя, сделавшего заказ, но
приметы эти ни в какой мере не совпадали с приметами Жака. След этот был
оставлен.
Всеми, кроме Жиз. Ибо она одна сохранила полную уверенность. Она ни о
чем больше не говорила: она молчала, проявив такое самообладание, какого
вряд ли можно было ожидать от нее в семнадцать лет, но приняла непоколебимое
решение самой отправиться в Англию и во что бы то ни стало найти там след
Жака. Проект этот казался почти невыполнимым. В продолжение двух лет с
изворотливым и скрытным упорством, унаследованным от нетронутых цивилизацией
предков, она мало-помалу подготовила возможность своего отъезда и до
тонкости разработала его план. Ценой каких усилий! Теперь ей вспоминался
каждый этап. Сколько терпения и ловкости пришлось ей употребить, чтобы в
упрямую голову тетки проник десяток новых идей. Прежде всего нужно было
заставить ее признать, что девушка, не имеющая средств, даже если она из
хорошей семьи, должна как-нибудь зарабатывать себе на жизнь затем доказать
ей, что призвание племянницы, так же как и ее собственное, - воспитывать
детей убедить, наконец, что конкуренция создает в настоящее время большие
трудности и что учительнице совершенно необходимо бегло говорить
по-английски. Потом нужно было устроить так, чтобы у Мадемуазель завязалось
знакомство с одной учительницей из Мезон-Лаффита, которая только что
закончила образование в своеобразном английском учебном заведении, которое
содержали неподалеку от Лондона католические монахини. По счастью, г-н Тибо,
которого тоже пришлось расшевелить, получил об этом институте самые
благоприятные сведения. Наконец, после тысячи отсрочек, прошлой весной
мадемуазель де Вез согласилась на разлуку с племянницей. Жиз провела лето в
Англии. Но эти четыре месяца не дали результатов, на которые она надеялась:
она стала жертвой недобросовестных сыщиков и только нажила неприятности.
Теперь же, продав кое-какие драгоценности и накопив некоторую сумму денег,
она собиралась действовать разумно, связаться с нужными людьми. Ей удалось
наконец вступить в переговоры с солидным сыскным агентством и - самое
главное - заинтересовать своим романтическим предприятием дочь лондонского
Comi io er of Metro olita olice*, у которого ей предстояло завтракать,
как только она вернется в Лондон хозяин дома мог оказать ей неоценимую
поддержку. Как же можно было не надеяться?..
______________
* Начальника столичной полиции (англ.).
Жиз поднялась наверх, в квартиру г-на Тибо. Ей пришлось позвонить:
тетка никогда не доверяла ей ключа от квартиры.
"Да, как же можно не надеяться?" - сказала она самой себе. И внезапно
уверенность в том, что она разыщет Жака, до такой степени овладела ею, что
она преисполнилась душевной бодрости. Антуан сказал, что г-н Тибо сможет
протянуть месяца три. "Три месяца? - подумала она. - Я разыщу его раньше!"
Тем временем там, внизу, в комнате Жака, взгляд Антуана, стоявшего
перед дверью, которую, уходя, закрыла за собой Жиз, словно расплющивался об
эту плотную, непроницаемую деревянную перегородку.
Он чувствовал, что дошел до предела. До сих пор его воле, - которая
обычно крепла тем больше, чем большие трудности вставали перед ней, и
выходила из борьбы победительницей, - никогда не приходилось бесплодно
рваться к неосуществимому. Но теперь что-то как будто отрывалось от него. Он
был не из тех людей, которые упорствуют, не питая надежды на успех.
Он нерешительно сделал два шага, заметил в зеркале свое отражение,
приблизился, облокотился на каминную доску и, напрягая черты лица, несколько
секунд созерцал свой облик, глядя прямо себе в глаза. "А что, если бы она
вдруг сказала: "Да, женись на мне"?.. Он вздрогнул: запоздалый страх. "Как
глупо играть такими вещами!" - пробормотал он, повернувшись на каблуках, и
вдруг вспомнил: "Черт возьми, пять часов... А королева Елизавета!"
Он быстрыми шагами направился в лабораторию. Но Леон со своим неизменно
тусклым взглядом и блуждающей, слегка насмешливой улыбкой остановил его:
- Господин Рюмель ушел. Он записался на послезавтра, в тот же час.
- Отлично, - с облегчением произнес Антуан.
И этого маленького удовлетворения оказалось в данную минуту достаточно,
чтобы почти развеять его тревогу.
Он прошел к себе в кабинет, пересек его по диагонали и, приподняв
портьеру привычным жестом, который всегда доставлял ему известное
удовольствие, открыл дверь в приемную.
- Смотри-ка, - сказал он мимоходом, слегка ущипнув за щеку бледного
мальчугана, который подошел к нему, порядком робея. - Ты один - как большой?
Ну, как поживают папа и мама?
Он завладел ребенком, привлек его к окну, сел на табурет спиной к свету
и осторожным, но властным движением откинул назад послушную головку, чтобы
посмотреть его горло.
- Отлично, - пробормотал он, - вот теперь это и вправду можно назвать
миндалинами...
Он сразу же обрел тот живой и звонкий, немного резкий голос, который
действовал на больных, как тонирующее средство.
Теперь он сидел, внимательно склонившись над своим юным пациентом но
внезапно его охватил прилив оскорбленной гордости, и он не мог удержаться от
мысли: "Все равно, если захочу, ее всегда можно будет вызвать
телеграммой..."
Провожая мальчугана, он очень удивился, увидев, что в передней на
скамейке сидит мисс Мэри, англичанка с нежным румянцем...
Когда он подошел к ней, она встала и встретила его долгой, молчаливой,
чарующей улыбкой а затем с решительным видом протянула ему голубоватый
конверт.
Все ее поведение, столь не похожее на сдержанность, которую она
проявляла два часа тому назад, загадочный и вместе с тем решительный взгляд
невольно подсказывали Антуану мысль, что все это неспроста.
Пока он стоял, заинтересованный, в передней и разрывал конверт,
украшенный гербом, англичанка сама направилась к нему в кабинет, дверь
которого оставалась открытой.
Разворачивая письмо, он последовал за ней.
"Дорогой доктор!
У меня к вам две небольшие просьбы, и, чтобы они не были дурно приняты,
я поручаю передать их вам самому привлекательному посланцу, какого только
смогла отыскать.
Во-первых, по своей глупости, только после того, как мы ушли от вас,
моя легкомысленная Мэри призналась мне, что уже несколько дней чувствует
себя скверно и что по ночам кашель не дает ей спать. Не будете ли вы так
любезны внимательно осмотреть ее и что-нибудь прописать?
Во-вторых, у нас в имении есть человек, бывший егерь, которого ужасно
мучит суставной ревматизм. В такое время года это просто пытка. Симон
сжалился над несчастным и делает ему впрыскивания для успокоения боли. В
нашей домашней аптечке всегда был морфий, но после недавних приступов его
запас совершенно иссяк, и Симон велел мне привезти еще, а без рецепта это
невозможно. Я совсем забыла сказать вам об этом, когда была у вас. Было бы
очень мило с вашей стороны, если бы вы передали моей очаровательной
посланнице рецепт, если возможно, с правом повторить, так чтобы я могла
сразу получить пять-шесть дюжин капсул по кубическому сантиметру.
Заранее благодарю вас за исполнение второй просьбы. Что же касается
первой, дорогой доктор, то не знаю, кто из нас кого должен благодарить. У
вас, наверное, достаточно пациенток, осматривать которых значительно менее
приятно...
Искренне расположенная к вам
Анна-Мария де Батенкур.
. . Вы, может быть, удивитесь, почему Симон не обратился к местному
врачу? Это ограниченный и тупой человек, который всегда голосует против нас
и не может нам простить, что в замке у него нет клиентов. Иначе я не стала
бы вас беспокоить.
А."
Антуан дочитал письмо, но еще не поднимал головы. Первым его душевным
движением был гнев: за кого его принимают? Но затем он нашел всю эту историю
довольно пикантной и весьма забавной.
Антуан по собственному опыту знал игру двух зеркал, висевших в его
кабинете. Он стоял, облокотившись на камин, и в этом положении ему легко
было увидеть англичанку, не шевельнув головой и лишь переводя зрачки под
опущенными веками. Что он и проделал. Мисс Мэри сидела несколько позади и
снимала перчатки она расстегнула манто, освободила верхнюю половину тела и
с деланной рассеянностью смотрела на кончик своего ботинка, игравший
бахромой ковра. Она казалась в одно и то же время смущенной и бесстрашной.
Думая, что со своего места он не может видеть, она внезапно подняла длинные
ресницы и метнула в него короткую синюю молнию взгляда.
Эта неосторожность окончательно устранила последние сомнения Антуана, и
он обернулся.
На его лице заиграла улыбка. Все еще держа голову опущенной, он в
последний раз пробежал глазами искусительное письмо и медленно сложил его.
Затем, не переставая улыбаться, выпрямился, и взгляд его встретился со
взглядом Мэри. Эту встречу взглядов оба ощутили как толчок. Одну секунду
англичанка находилась в нерешительности. Он не произнес ни слова полузакрыв
глаза, он только несколько раз неторопливым движением справа налево и слева
направо отрицательно покачал головой. При этом он не переставал улыбаться, и
лицо его было так выразительно, что Мэри не могла обмануться. Нельзя было
сказать более дерзким образом: "Нет, мадемуазель, не старайтесь: этот номер
не пройдет... Не воображайте, что я возмущен: мне просто забавно, я еще и не
то видывал... Но, к моему великому сожалению, должен вам сказать, что даже
за такую цену меня купить нельзя..."
Она поднялась со стула, не проронив ни звука, с заалевшим лицом. И
споткнулась о ковер, пока отступала к передней. Он следовал за нею, как
будто не было ничего естественнее этого поспешного бегства ему все еще было
очень весело. Она убегала, опустив глаза, не произнося ни слова, и пыталась
на ходу застегнуть воротник манто дрожащей рукой без перчатки, которая
казалась бескровной рядом с пылающими щеками.
В передней ему пришлось подойти к ней совсем близко, чтобы открыть
входную дверь. Она как-то неопределенно кивнула головой. Он собирался
ответить на ее прощальное приветствие, но в этот момент она сделала резкое
движение: прежде чем он успел сообразить, в чем дело, она с ловкостью
карманного воришки выхватила у него письмо, которое он все еще держал между
пальцами, и выскочила за дверь.
Не без досады он должен был сознаться, что у нее не оказалось
недостатка в ловкости и в хладнокровии.
Возвращаясь обратно в кабинет, он думал о том, какой вид у них будет -
у англичанки, у прекрасной Анны и у него самого, когда в скором времени они
опять встретятся все вместе. При этой мысли он снова улыбнулся. На полу
лежала перчатка он поднял ее, вдохнул ее запах и только после этого весело
бросил в мусорную корзину.
Ах, эти англичанки!.. Гюгета... Какова будет жизнь маленькой калеки
между этими двумя женщинами?
Сумрак сгустился.
Вошел Леон, чтобы закрыть ставни.
- Госпожа Эрнст пришла? - спросил Антуан, заглянув в листок.
- О, уже давно, сударь... Целая семья: мать, мальчик и старый папа.
- Хорошо, - бодро сказал Антуан, приподнимая портьеру.
Действительно, к нему приблизился невысокий человек лет шестидесяти.
- Прошу вас, доктор, сначала примите меня: мне нужно сказать вам
несколько слов.
Речь была тяжеловесная и несколько тягучая манера держаться - скромная
и полная достоинства.
Антуан плотно закрыл дверь и указал на стул.
- Моя фамилия - Эрнст... Доктор Филип, наверное, говорил вам...
Благодарю вас... - пробормотал он, садясь.
Выражение лица было симпатичное. Глаза очень впалые, взгляд
выразительный и грустный, но горячий, блестящий и молодой. Лицо, наоборот,
казалось совсем старческим: усталое, изможденное, мясистое и вместе с тем
высохшее, все в мелких провалах и бугорках, без единого ровного места
казалось, кто-то измял, точно глину, истыкал пальцами лоб, щеки, подбородок.
Короткие и жесткие темно-серые усы словно рассекли пополам лицо. Редкие
бесцветные волосы черепа напоминали траву, какая растет на дюнах.
Заметил ли он, что Антуан исподтишка рассматривал его?
- У нас такой вид, точно мы дед и бабка нашего мальчика, - грустно
заметил он. - Мы очень поздно поженились. Я доцент университета и преподаю
немецкий язык в лицее Карла Великого.
"Эрнст, - повторил про себя Антуан, - и этот акцент... Наверное,
эльзасец".
- Не желая злоупотреблять вашим временем, доктор, я все же полагаю,
что, раз вы соглашаетесь заняться малышом, мне нужно кое-что сообщить вам
совершенно конфиденциально... - Он поднял глаза, омраченные какой-то тенью,
и пояснил: - Я хочу сообщить вещи, неизвестные моей жене.
Антуан в знак согласия наклонил голову.
- Итак, - начал его собеседник, как бы призывая на помощь все свое
мужество. (Видно было, что он заранее обдумал то, что намеревался
рассказать он заговорил, устремив глаза куда-то вдаль, неторопливо,
размеренно, как человек, привыкший много говорить.)
У Антуана создалось впечатление, что Эрнст предпочел бы, чтобы на него
не смотрели.
- В тысяча восемьсот девяносто шестом году, доктор, мне исполнился
сорок один год, и я был преподавателем в Версале. - Внезапно его голос стал
неуверенным. - Я был женихом, - сказал он как-то протяжно эти три слова
вышли у него удивительно звонкими, словно ноты арпеджио. Он продолжал более
твердым голосом: - При этом я был ярым сторонником капитана Дрейфуса. Вы
слишком молоды, доктор, и не переживали в свое время этой драмы совести...
(Он произнес "траммы" с какой-то хриплой и несколько торжественной
интонацией.) Но вы, хорошо знаете, что в те времена трудно было состоять на
государственной службе и быть в то же время воинствующим дрейфусаром. - Тут
он прибавил: - Я принадлежал к тем, кто не боялся скомпрометировать себя. -
Тон его был сдержанный, без всякой бравады, но достаточно твердый, чтобы
Антуан мог догадаться, как велики были пятнадцать лет назад неос
...Поділитися у соцмережах
