Жанр: История
Семья Тибо
...Жерома, маленький
брат Даниэля, ее ребенок, - он будет принадлежать ей одной... Она готова
была упасть на пол, обнять колени Жерома и, подняв лицо к нему, шепотом
заклинать: "Я хочу иметь от тебя ребенка!" Но ведь ради прихоти она
поставила бы под удар все свое будущее, на которое положила столько труда.
Внутренне она затрепетала, и ее взор на миг погрузился в несбыточную мечту и
сразу потух. "Нет, нет", - сказала она про себя.
- А как поживает Даниэль? - вдруг спросила она.
- Кто? Даниэль, мой сын? Разве ты его знаешь? - смущенно спросил он.
Ринетта почему-то надеялась, что Даниэль имеет какое-то отношение к
приходу Жерома. Она тут же пожалела, что произнесла его имя, и решила больше
ничего не говорить. Пусть отец и сын никогда не узнают, какой любовью, какой
путаной любовью... И она уклончиво ответила:
- Знаю ли я его? Да его весь Париж знает. И я с ним встречалась.
Жером еще сильнее заволновался. Однако что-то помешало ему спросить:
"Здесь?"
- Где же? - выговорил он.
- Да повсюду. Во всех ночных кабачках.
- Так я и думал. Я уже говорил ему, как отношусь к его образу жизни!
Она поспешила добавить:
- О, это было давно... Право, не знаю, бывает ли он еще там. Может
быть, остепенился, как и я...
Жером взглянул на нее, но ничего не сказал. С искренним огорчением
размышлял он о том, как развращена молодежь, о падении нравов, об этом
злачном месте и об этом вот существе, погрязшем в пороке... "Как нелепо
устроена жизнь!" - подумал он и вдруг почувствовал какую-то подавленность,
угнетение и раскаяние.
Ринетта же, снова увлеченная грезами о будущем, устроить которое она
так теперь старалась, уже мечтала вслух, пощелкивая круглой подвязкой.
- Да, теперь-то я уже почти выкарабкалась. Оттого-то больше на вас и не
сержусь... Если я и впредь буду рассудительна да старательна, то года через
три - прощай Париж! Ваш мерзкий, нищий Париж!
- Почему же через три года?
- А вот почему, считайте-ка: еще и месяца нет, как я сюда определилась,
а у меня уже пятьдесят - шестьдесят франков в день чистоганом. Четыреста
франков в неделю. Значит, за три года, а может, и поскорее я прикоплю
тридцать тысяч франков. И в тот же день - конец Крикри, Ринетте и всему
прочему! Хватает Викторина свою кубышку, все свои манатки - и скок на поезд
в Ланьон! Прощайте, друзья-приятели!
Она хохотала.
"Нет, все же я не так плох, как мои поступки, - думал Жером с какой-то
мрачной убежденностью. - Право, нет, все гораздо сложнее. Я стою большего,
чем моя жизнь. Но ведь если б не я, эта девчушка... Если б не я..." Из
глубин его памяти снова выплыли пророческие слова: "Горе человеку, из-за
которого свершается бесчинство..."
- А родители твои живы? - спросил он.
Одна мысль, пока еще смутная, от которой он даже старался отделаться,
медленно зарождалась в его уме.
- В прошлом году, в день святого Йова, умер отец.
Она запнулась, хотела было перекреститься, но раздумала.
- Из всей родни у меня осталась только тетка, живет в собственном
домике на площади за церковью. В Перро-Гиреке не бывали? У старушки, значит,
одна я наследница. Добра-то у нее никакого нет, зато есть дом. А живет она
на ренту в тысячу франков в год. Она долго была в служанках у одних дворян.
К тому же сдает напрокат стулья в церкви, а это тоже доход... И вот, -
продолжала Ринетта, и лицо ее просветлело, - на тридцать тысяч капитальца,
как говорит мадам Жюжю, я могу иметь такую же ренту или около того. Да
постараюсь вдобавок и подработать. Будем с ней жить вдвоем. Мы и прежде
ладили. А ведь там, - заключила она с глубоким вздохом, пошевеливая ногой и
глядя на носок своей атласной туфельки, - там ведь никто обо мне ничего даже
и не слышал. Со всем покончу, все и забудется...
Жером встал. Замысел его ширился, захватывал его. Он прошелся взад и
вперед по комнате. Проявить великодушие... Искупить...
Он остановился перед Ринеттой:
- Как видно, вы очень любите свою Бретань?
Ее до того удивило обращение на "вы", что она даже не сразу ответила.
- Еще бы! - вымолвила она наконец.
- Ну, раз так, вы туда возвратитесь... Да... Слушайте же.
Он снова начал шагать по комнате. Им овладело нетерпение балованного
ребенка... "Если не сделать этого сейчас же, - подумал он, - то я ни за что
не ручаюсь..."
- Так выслушайте же меня, - повторил он прерывистым голосом. - Вы туда
возвращаетесь. - Глядя ей прямо в глаза, он изрек: - Сегодня же вечером!
Она рассмеялась:
- Я-то?
- Да, вы.
- Сегодня вечером?
- Да.
- В Перро?
- В Перро.
Она больше не смеялась, смотрела на него исподлобья с недобрым
выражением. Зачем он сейчас-то над ней насмехается, зачем же он над всем
этим шутит?
- Если б вы, как ваша тетка, имели тысячу франков в год... - начал
Жером. Он улыбнулся. Улыбка не была злой.
"С чего это он заговорил о тысяче франков?" Она не спеша все
подсчитала, разделила на двенадцать.
Он продолжал уже без улыбки.
- Как фамилия нотариуса в ваших краях?
- Нотариуса? Какого? Господина Беника?
Жером приосанился:
- Так вот, Крикри, даю тебе честное слово, что ежегодно первого
сентября господин Беник будет вручать тебе тысячу франков - от меня. А за
этот год вот, получай, - добавил он, открывая бумажник. - Здесь тысяча
франков с гаком для вашего устройства в тамошних краях. Берите.
Она сидела, расширив глаза, кусая губы, не говоря ни слова. Деньги были
тут, перед ней, - только руку протяни... В ней еще сохранился такой запас
наивности, что она была лишь озабочена, но недоверия не испытывала. Вот она
наконец взяла банкноты, которые настойчиво протягивал Жером, сложила их в
тугой сверточек, запрятала в чулок и взглянула на Жерома, не зная, что
сказать. Ей даже и в голову не пришло поцеловать его. Она совсем забыла, кто
она и чем они были друг для друга: снова он стал для нее "господином
Жеромом", другом г-жи Пти-Дютрей, и она снова робела перед ним, как и в
первые дни знакомства.
- Ставлю одно условие: отправитесь вы сегодня же вечером, -
присовокупил он.
Она пришла в смятение:
- Вечером? Сегодня? Ну нет, сударь. Это невозможно.
Он скорее бы отказался от своего доброго поступка, но исполнение его не
отложил бы ни на день.
- Да, нынче же вечером, малышка, и при мне.
Она сразу поняла, что он не уступит, и вдруг рассердилась. Вечером? Вот
бессмыслица! Главное - это самый разгар работы. А все ее вещи в гостинице? А
подруга, которая пополам с ней снимает комнату? А мадам Жюжю? Да и белье у
прачки. Главное, отсюда ее не выпустят так просто... Она металась, словно
птица, попавшая в сети.
- Я схожу за мадам Розой, - выкрикнула она со слезами на глазах,
выложив все доводы. - Сами увидите, это просто невозможно. Главное, я не
желаю.
- Ступай, ступай скорее.
Жером приготовился к бурному отпору и собирался заговорить в повышенном
тоне. Его очень удивила благосклонная улыбка мадам Розы.
- Ну конечно, - сказала она в ответ, тотчас заподозрив полицейскую
ловушку, - все наши дамы совершенно свободны, мы их никогда не задерживаем.
Она обернулась к Ринетте и, похлопывая пухлыми ладонями, сказала тоном,
не терпящим возражения: - Деточка, идите скорее одеваться, вы же видите,
господин ждет.
Ошеломленная Ринетта ломала руки и смотрела то на Жерома, то на
хозяйку. Крупные слезы размывали краску на ее лице - множество
противоречивых мыслей перепутались в ее мозгу. Она была беспомощна,
разъярена, растерянна. Она ненавидела Жерома. Она боялась уйти из комнаты,
пока не даст ему понять, чтобы он ни словом не обмолвился о двух банкнотах,
которые она спрятала в чулок. Мадам Роза до того рассвирепела, что схватила
Ринетту за руку, подтолкнула ее к двери.
"Извольте повиноваться, мадемуазель". ("И чтобы ноги твоей здесь не
было, полицейская сучка!" - процедила она сквозь зубы.)
Через полчаса такси домчало Жерома и Ринетту в меблированные комнаты,
где она жила.
Ринетта больше не плакала. Она уже стала свыкаться с мыслью о своем
нежданном-негаданном отъезде, да и ничего другого ей не оставалось делать. И
все же время от времени повторяла, словно припев: "Через три года - дело
другое. А вот сейчас... Ну нет..." Жером молча похлопывал ее по руке. Он
твердил еле слышно:
- Сегодня вечером, именно сегодня вечером.
Он чувствовал, что в силах преодолеть любое сопротивление, но отлично
знал, что силам его скоро наступит предел нельзя было терять времени.
Он распорядился, чтобы принесли счет за месяц и расписание поездов.
Поезд отходил в девятнадцать пятнадцать.
Ринетта попросила его помочь ей, и они вытащили из-под вешалки старый
деревянный сундучок, покрашенный в черный цвет, - там хранился сверток с
какими-то вещами.
- А это платье, которое я носила в горничных, - сказала она.
И тут Жерому вспомнился гардероб Ноэми, который Николь оставила хозяйке
номеров в Амстердаме. Он сел, посадил Ринетту к себе на колени и не спеша,
но с жаром, от которого дрожал его голос в конце каждой фразы, принялся
убеждать ее, что ей надо бросить все наряды - наряды продажной женщины, что
она должна от всего отречься, вся, до конца, возвратиться к простой и чистой
- к прежней своей жизни.
Слушала она чинно. Его слова находили отклик в каких-то забытых уголках
ее души. "Да и верно, - думала она наперекор себе. - Куда у нас в этих
тряпках пойдешь? К большой обедне? За кого бы они меня приняли?" Но как
бросить или отдать кому-нибудь кружевное белье, кричащие платья, на которые
ушло столько сбережений? Впрочем, она должна была двести франков подруге, с
которой жила вместе как только речь зашла об отъезде, этот долг стал немало
тревожить Ринетту, а вот теперь, оставляя все это тряпье подруге, она
покроет долг и даже не притронется к банкнотам Жерома. Все улаживалось. А
при мысли, что сейчас она оденется в старенькое платьице из черной саржи,
Ринетта захлопала в ладоши, как будто собираясь идти на маскарад в
нетерпении она мигом соскочила на пол и разразилась каким-то нервическим
смехом, дрожа, как от рыданий. Жером отвернулся, чтобы она переоделась без
стеснения. Подошел к окошку, погрузился в созерцание стен, окружавших
дворик.
"Да, я все же лучше, чем обо мне думают", - рассуждал он. Доброе дело
искупало в его глазах вину, за которую, откровенно говоря, он никогда себя и
не корил. Однако для полного душевного умиротворения ему еще чего-то
недоставало. Не оборачиваясь, он крикнул:
- Ринетта, скажите, что вы больше на меня не сердитесь!
- Да нет же.
- Тогда скажите мне это. Скажите: "Я вас прощаю".
Она колебалась.
- Будьте же добры, - умолял он, глядя по-прежнему в окошко. - Ну
произнесите эти три слова!
Она покорилась:
- Ну ясно, что... что я вас... прощаю, сударь.
- Благодарю.
Слезы подступили к его глазам. Ему казалось, будто он вновь вступает в
согласие с окружающим миром, вновь обретает душевный покой, которого лишен
был долгие годы. На окне нижнего этажа заливалась канарейка. "Я человек
добрый, - мысленно повторил Жером. - Судят обо мне неверно. Не понимают
меня. Я стою больше, чем моя жизнь..." Сердце его переполнилось какой-то
беспредметной нежностью, состраданием.
- Бедняжка Крикри, - сказал он негромко.
Он оглянулся, Ринетта застегивала черный шерстяной корсаж. Она зачесала
волосы назад, ее чисто вымытое лицо опять стало таким свежим, - перед ним
опять была застенчивая и упрямая служаночка, которую Ноэми вывезла из
Бретани шесть лет тому назад.
Жером не выдержал, подошел к ней, обнял за талию. "Я человек добрый, я
лучше, чем обо мне думают", - все повторял он про себя, словно припев. А его
пальцы уже машинально расстегивали ее юбку, пока губы прикасались к ее лбу
отеческим поцелуем.
Ринетта вздрогнула, - испугалась почти так же, как тогда, давным-давно.
А он все крепче и крепче прижимал ее к себе.
- У вас те же духи, верно? Пахнут лимонадом...
Она улыбнулась, подставила ему губы для поцелуя и закрыла глаза.
Как еще она могла доказать ему свою благодарность? Как еще Жером мог в
минуту мистического восторга выразить до конца то возвышенное сострадание,
которое переполняло его душу?
Когда они приехали на Монпарнасский вокзал, поезд уже подали. И только
тут, увидев на вагоне дощечку с надписью "Ланьон", Ринетта ясно поняла, что
все это происходит с ней наяву. Да, тут нет никакого "подвоха". Ведь так
близко осуществление мечты, которую она вынашивала в душе многие годы!
Почему же ей до того тоскливо?
Жером занял ей место, и они стали прохаживаться мимо ее купе. Больше
они не разговаривали. Ринетта думала о чем-то, о ком-то... Но не решалась
прервать молчание. Жерома тоже, казалось, мучила какая-то тайная тревога, -
он не раз оборачивался к ней, будто собираясь что-то сказать, но сразу
умолкал. И вот наконец, даже не глядя на нее, он признался:
- Я сказал тебе неправду, Крикри. Госпожа Пти-Дютрей умерла.
Она не стала выпытывать подробности, заплакала, и ее молчаливое горе
было приятно Жерому. "Какие же мы оба хорошие", - подумал он с умилением.
Они не обменялись ни словом до самого отъезда. Если бы Ринетта посмела,
она бы в два счета отдала деньги Жерому, вернулась к мадам Розе, упросила бы
взять ее обратно. А Жером, которому надоело ждать, уже не испытывал никакой
радости от того, что затеял всю эту душеспасительную канитель.
Когда поезд наконец тронулся, Ринетта набралась смелости, выглянула из
окна и крикнула:
- Сделайте милость, сударь, передайте поклон Даниэлю!
Поезд грохотал, и Жером ничего не расслышал. Она поняла, что он не
разобрал ее слов, губы ее задрожали, а рука, прижатая к груди, судорожно
дернулась.
А он улыбался, радуясь, что она уезжает, и изящно помахивал ей шляпой.
Им уже завладел новый замысел, и он был вне себя от нетерпения: с
первым поездом он вернется в Мезон, падет к ногам жены, сознается во всем -
почти во всем. "К тому же, - подумал он, зажигая папиросу и быстрым шагом
выходя из вокзала, - пусть Тереза знает об этой ежегодной ренте: она так
аккуратна, что никогда не пропустит срок".
Несколько раз в неделю Антуан заходил за Рашелью, и они вместе
отправлялись обедать.
В тот вечер, перед самым выходом, она подошла к зеркалу, стала вынимать
пудреницу из сумочки и уронила какую-то бумажку, сложенную вдвое, которую
Антуан и поднял.
- А, благодарю.
В ее голосе ему почудилось какое-то замешательство Рашель тут же
отгадала его мысль.
- Ну, вот, - начала она, стараясь все обратить в шутку. - Что ты
выдумал? На, читай. Это расписание поездов.
Бумажку он не взял, и она снова спрятала ее в сумочку. Но немного
погодя он спросил:
- Отправляешься в путешествие? - На этот раз ему бросилось в глаза, что
ресницы у нее дрогнули, улыбка стала явно натянутой. - Рашель!
Она уже не улыбалась. "Нет, я не хочу... - подумал Антуан, и его
внезапно охватила тоска. - Нет, я не перенес бы даже недолгой разлуки". Он
подошел к ней, тронул ее плечо она разрыдалась, припала к его груди.
- Да что с тобой?.. Что? - тихо допытывался он.
Она поспешила ответить, роняя отрывистые фразы:
- Ничего. Ровно ничего. Просто настроение плохое. Да ты сейчас сам
увидишь, пустяки это: все из-за могилы девочки, знаешь, там, в Ге-ла-Розьер.
Просто я давно уже туда не ездила, а съездить надо, понимаешь? Ах, как я
тебя напугала! Прости меня. - Но вдруг, сжав его в объятиях, она жалобно
спросила: - Скажи, котик, ты и вправду так ко мне привязался? Значит, тебе
было бы очень тяжело, если бы я когда-нибудь?..
- Молчи, - шепнул он, испуганный тем, что впервые осознал, какое место
заняла Рашель в его жизни. И робко спросил: - А на сколько дней ты...
уедешь?
Она освободилась из его объятий и с искусственным смехом подбежала к
зеркалу обмыть глаза.
- До чего же глупо так плакать, - проговорила она. - Постой-ка, все
произошло тогда тоже вечером, в это же время, как раз перед обедом. Я была
дома, у меня собрались друзья, - ты их не знаешь. Вдруг раздается звонок -
телеграмма: "Девочка больна, состояние очень тяжелое, приезжайте". Я все
поняла. Бросилась на вокзал в чем была - в кружевной шляпе с блестками и
открытых туфельках вскочила в первый же поезд. Ехала всю ночь одна, в
оцепенении. Как я не сошла с ума? - Она обернулась к нему: - Потерпи
немного, пусть пообсохнут - так будет лучше. - Ее лицо вдруг оживилось: -
Знаешь, как было бы мило, если б ты поехал со мной! Послушай, можно
обернуться за два дня - субботу и воскресенье. Переночуем в Руане или в
Кодбеке а на следующий день отправимся на кладбище, в Ге-ла-Розьер. Вот
было бы здорово, проехались бы, да еще вдвоем! Верно ведь?
Они отправились в путь в последнюю субботу сентября, в погожий
послеобеденный час ехали в полупустом поезде, одни в купе.
Антуан радовался двум дням отдыха, да еще вдвоем с Рашелью. Нервное
напряжение у него прошло, помолодевшие глаза смеялись, он был оживлен, как
мальчишка, подшучивал над Рашелью - над тем, что у нее столько свертков,
завалила почти всю сетку, - и отказался сесть рядом, а устроился напротив,
чтобы вдоволь на нее насмотреться.
- Да угомонись ты, пожалуйста, - проговорила она, когда он снова
вскочил, чтобы опустить занавески на окне. - Я ведь не растаю.
- Конечно. Зато я слепну, когда тебя освещает солнце!
И правда: когда яркий свет падал на ее лицо и зажигал волосы, долго
смотреть на нее было невозможно - слепило глаза.
- Мы ведь еще ни разу не путешествовали вдвоем, - заметил он. - Ты об
этом подумала?
Она даже не улыбнулась, сжала губы с каким-то непокорным, своевольным
выражением. Он наклонился:
- Что с тобой?
- Ничего... Поездка...
Он умолк, думая о том, как эгоистично ведет себя, совсем забыл о цели
путешествия. Но она вдруг сказала:
- Меня всегда волнует отъезд. Пейзажи, мелькающие мимо... А впереди -
неизвестное.
На миг ее взгляд задержался на линии горизонта, убегающей назад.
- Покаталась я в жизни на всех этих поездах да пароходах!
Ее лицо омрачилось.
Антуан перебрался к ней, растянулся на диване и положил голову ей на
колени.
- Um ilicu icut crater e ur eu *, - прошептал он. Потом, немного
помолчав и ясно чувствуя, что мысли Рашели витают где-то далеко, он спросил:
- О чем задумалась?
______________
* Пупок твой подобен сосуду из слоновой кости (лат.).
- Да ни о чем. - И она постаралась прикинуться веселой. - О твоем
каком-то учительском галстуке! - воскликнула она, и ее палец скользнул под
полоску материи. - Ну, скажи, пожалуйста, неужели, даже собираясь в дорогу,
ты не можешь повязать его повольнее, чуть посвободнее? - Она потянулась и,
снова улыбнувшись, добавила: - Нам повезло, мы с тобой одни... Ну, говори
же... Расскажи что-нибудь.
Он рассмеялся.
- Но ведь всегда рассказываешь ты, а что у меня? Больные, экзамены... О
чем же рассказывать? Всегда я жил, как крот в своей норе. А ты меня вытащила
из темной ямы и показала вселенную.
Никогда еще он не делал ей такого признания. Она наклонилась, обхватила
обеими руками его голову, лежавшую на ее коленях, и долго смотрела на
любимое лицо.
- Правда? Истинная правда?
- Знаешь что, - продолжал он, не меняя позы, - на будущий год мы с
тобой не будем торчать все лето в Париже.
- Ну что ж!
- В этом году я не брал отпуска постараюсь получить две недели.
- Хорошо.
- А может быть, даже и три.
- Хорошо.
- Поедем куда-нибудь вместе, все равно куда... Верно?
- Хорошо.
- Если хочешь - в горы. В Вогезы. Или в Швейцарию. А может быть, и еще
дальше?
Рашель сидела, задумавшись.
- О чем ты думаешь? - спросил он.
- Да все об этом. Хорошо, поедем в Швейцарию.
- Или же на итальянские озера.
- Ну нет!
- Почему? Тебе не нравятся итальянские озера?
- Не нравятся.
Он все еще лежал - его убаюкивала легкая тряска вагона, и он
согласился:
- Ну что ж, поедем в другое место... Куда захочешь. - Но после паузы он
переспросил санным голосом: - А почему тебе не нравятся итальянские озера?
Она поглаживала кончиками пальцев лоб Антуана, его ресницы, поглаживала
виски, чуть впалые, как и щеки, и не отвечала. Он закрыл глаза, и в его
дремлющем мозгу засела упорная мысль:
- Значит, не хочешь говорить, почему ты против итальянских озер?
Она сделала чуть приметную недовольную гримаску:
- Да ведь там умер Арон. Ну да, мой брат, ты же знаешь? В Паланце.
Он подосадовал на свою настойчивость и все же осведомился:
- А разве он там жил?
- Да нет же он там путешествовал. Совершал свадебное путешествие.
Она нахмурилась и немного погодя, как бы отгадав мысли Антуана,
прошептала:
- Чего только мне уже не привелось в жизни увидеть...
- Ты что, в ссоре со своей невесткой? - спросил он. - Ты никогда о ней
не говорила.
Поезд шел медленно. Она поднялась, выглянула в окно. Но, очевидно,
услышав вопрос Антуана, обернулась, спросила:
- Что? С какой невесткой? С Кларой?
- С женой твоего брата: ты же сказала, что он умер во время свадебного
путешествия.
- Она умерла вместе с ним. Я же тебе рассказывала об этом... Нет? - Она
не отрываясь смотрела в окно. - Оба утонули в озере. Так никто и не узнал,
как все это произошло. - Она поколебалась: - Никто, кроме, пожалуй, Гирша...
- Гирша? - воскликнул он, приподнимаясь на локте. - Значит, он был там
вместе с ними? Но... тогда и ты тоже?
- Ах, не будем говорить об этом сегодня, - умоляюще сказала она и снова
села. - Передай-ка мне сумочку. Ты не голоден?
Она развернула плитку шоколада, сжала ее зубами и протянула Антуану -
он, улыбаясь, подхватил игру.
- Так всего вкуснее, - сказала она, и в ее глазах мелькнуло что-то
сластолюбивое. Неожиданно она произнесла резким тоном:
- Клара была дочерью Гирша. Теперь-то понимаешь? Через дочь я и
познакомилась с отцом. Неужели я тебе никогда не рассказывала об этом?
Он отрицательно покачал головой, но больше ни о чем не выведывал,
стараясь сопоставить новые для него подробности с теми, о которых слышал
раньше. К тому же Рашель, как всегда, когда он прекращал расспросы, начала
обо всем рассказывать по собственному почину:
- Ты не видел фотографии Клары? Я разыщу и покажу тебе. Она была моей
подругой. Мы познакомились еще в младшем классе. Но она пробыла в Опере
всего лишь год. Здоровье у нее было слабое, А может быть, Гирш предпочитал
держать ее при себе, что вполне возможно... Мы с ней подружились. По
воскресеньям я отправлялась к ней, в манеж Нейи. Тогда-то я и начала учиться
верховой езде, в одно время с ней. А позже, по заведенной привычке, мы
вместе катались верхом - все трое.
- Кто же это - все трое?
- Ну да - Клара, Гирш и я. А начиная с пасхи я стала заезжать за ними
три раза в неделю к шести утра. В восемь мне уже следовало быть в Опере. В
эту пору весь Лес принадлежал нам одним было чудесно.
Она ненадолго замолчала. Он смотрел на нее, облокотясь на полку, и
совсем притих.
- Она была сумасбродка, - продолжала Рашель, отдаваясь воспоминаниям. -
Очень смелая, очень добрая обаятельная обаятельная и немного озорная, а
иногда взгляд у нее становился жуткий - совсем отцовский. В те времена она
была моей лучшей подругой, а мой брат уже несколько лет был в нее влюблен:
он и работал, поставив перед собой цель в один прекрасный день жениться на
ней. Но Клара не желала. Гирш, разумеется, тем более. И вдруг она сразу
перерешила, причем я сначала не могла понять почему. Впрочем, и во время
помолвки я еще ни о чем не подозревала. А потом уже было слишком поздно -
вступиться я не могла. - Она помолчала. - Ну а потом, недели три спустя, я
получила телеграмму от Гирша, который звал меня в Паленцу. Я понятия не
имела, что он поехал к ним, но когда выяснилось, что он там, я мигом почуяла
трагическую развязку. Да тут и тайны никакой нет. Ведь на шее у Клары
виднелись кровоподтеки. Он наверняка задушил ее.
- Кто это - он?
- Арон. Ее муж. В тот вечер он нанял лодку, собрался покататься по
озеру - один. Гирш ему не препятствовал: это ему было на руку основания у
него, верно, были: он знал, что Арон думает покончить с собой. Да и Клара
тоже подозревала это Гирш за ней не уследил, и она, улучив минуту, вскочила
в лодку, которая уже отчаливала от берега. По крайней мере, я до всего этого
мало-помалу сама дошла, потому что Гирш... - Она вздрогнула: - Гирш
непроницаем, - отчеканила она.
Она снова замолчала, и Антуан спросил.
- Но зачем же было кончать самоубийством?
- Арон вечно говорил об этом. Такой у него был конек с детства.
Поэтому-то я и не решилась что-нибудь ему сказать, и из-за моего
попустительства он женился. Ах, как я корю себя за это, - добавила она с
глубокой скорбью. - Быть может, если б я тогда сказала... - И, глядя на
Антуана так, будто он мог оправдать ее перед ее же совестью, продолжала: -
Ведь я открыла их тайну. Но сообщать о ней Арону не стоило. Правда? Ведь он
столько раз грозился покончить с собой, если Клара не выйдет за него замуж.
Он бы так и сделал, скажи я ему обо всем, что случайно обнаружила... А как
по-твоему?
Антуан не знал, что отвечать, но повторил:
- Случайно?
- Ну да, совершенно случайно как-то утром я пришла за Кларой и Гиршем,
чтобы вместе отправиться в Лес. Поднялась прямо в спальню Клары подхожу
ближе и слышу шум, словно кто
...Поділитися у соцмережах
