Жанр: История
ТРИ ПОРТРЕТА ЭПОХИ ВЕЛИКОЙ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ
...предрешались важнейшие
государственные постановления; за сыром говорить о делах уже не разрешалось;
мадам Дюбарри прикладывала розовый
пальчик ко рту, и все понимали: теперь надо говорить о чем-то совершенно ином,
приятном королю, например о финансовых
затруднениях австрийской императрицы Марии-Терезии или о семейных неурядицах
испанского короля.
Людовика XV это развлекало и радовало; он прикладывал руку щитком к уху и
громко переспрашивал:
- Что? Что? Так у императрицы мало денег? Что? Казна пуста?
Графиня Дюбарри прикладывалась своими свежими, чуть влажными губами к его
уху и убежденным голосом хорошо
осведомленного человека подтверждала:
- Она просто нищая! Никто не платит налогов! Не
известно, может быть, ей даже придется продавать
Шенбруннский дворец...
Король, очень довольный, смеялся - казна была пуста не только у него одного
- и, попивая маленькими глотками кофе, с
удовольствием повторял:
- Продавать Шенбрунн! Ха-ха-ха! Ах, значит, у
нее тоже трудные времена! Ха-ха-ха!
Потом все почтительно откланивались. Засиживаться никому не разрешалось.
Король, утомленный, - он все-таки успел решить несколько важных
государственных дел - удалялся в свой кабинет; там
его ждала удобная уютная софа; он расстегивал пуговицы жилета, устраивался
поудобнее и незаметно впадал в приятную,
послеобеденную дрему.
Графиня Дюбарри постепенно, не навязчиво убедила его в том, что он устал от
государственных забот, что он слишком
много взял на свои плечи, что теперь следует быть осторожнее: его огромные
знания, долголетний опыт необходимы
королевству, и поэтому силы надо расходовать экономно, не утруждая себя
чрезмерно, сберегая себя на долгие годы.
Королю и в самом деле стало казаться, что он слишком много сил отдал
государственным делам; шутка ли сказать, уже
почти полвека он царствует, все бесконечные государственные заботы, трудности,
тяготы - все на нем одном. Он теперь
никогда не вспоминал о прежних кутежах, ночных сатурналиях, подорвавших его
здоровье. Он никогда не вспоминал о
мадам Шатору, о маркизе де Помпадур. Если все же всплывали в его памяти какие-то
женщины, то только вызывая
раздражение, потому что они мешали ему в государственных занятиях, не облегчали
ему тяжкий изнурительный труд
монарха-самодержца.
Он все больше привязывался к этой маленькой Дю-барри потому, что она сумела
понять, как он устал от государственных
дел; она поняла, что король - тоже человек, которому нужен отдых, покой, тишина;
она освободила его от многих
обременительных и вряд, ли необходимых тягостных обязанностей.
Так постепенно, незаметно, как если бы это совершалось само собой, вопреки
ее воле и желаниям, мадам Дюбарри взяла в
свои руки нити управления королевством. Сначала ей было трудно разобраться в
этом сложном и плохо слаженном
государственном механизме, тем более что каждый из влиятельных сановников тянул
в свою сторону (это она поняла
довольно скоро), но ее помощником и наперсником служил герцог Эгийон; он по всем
вопросам имел определенные
суждения, и на первых порах она слушалась его советов. Потом она заметила вокруг
себя множество молодых (и не только
молодых) людей, готовых ей всячески угождать и услужить; все, склоняя головы,
предлагали ей свои, услуги - любого рода.
Раньше ее выбирали мужчины, теперь она стала сама выбирать, кто ей больше
подходит; она быстро сообразила, что не так
уж трудно заменить одного другим, более подходящим; и, оказывая все необходимые
знаки внимания и почтения королю,
радея о его покое, о его здоровье, она на деле стала вершитель-вицей судеб
королевства.
Эта - большая часть версальского высшего света - "партия короля", или
"партия Дюбарри", была фактически правящей
партией. Ей принадлежала сегодня власть в королевстве, и молодые аристократы,
надеющиеся на продвижение по службе
сановники и чиновники, искатели приключений, предприимчивые дельцы, ищущие
знаков отличия литераторы - словом, вся
эта пестрая, разнородная часть придворного окружения, торопившаяся получить от
королевской власти "все и сразу",
составляла свиту всесильной графини Дюбарри.
Этой правящей партии, "партии сегодняшнего дня", противостояла "партия
завтрашнего дня" - люди, составлявшие
окружение "малого двора" - дофина, будущего короля Людовика XVI, и его супруги
МарииАнтуанетты. Количественно она
была меньше первой и политически менее влиятельна. Но "малый двор" был не только
более молодым; он слыл более
элегантным, изящным, более современным. Его считали, может быть даже без должных
к тому оснований, более
либеральным, прогрессивным. Здесь были в моде не только новейшие танцы,
неутомимой любительницей которых была
Мария-Антуанетта, но и литературные вечера, встречи с модными, широко известными
философами и писателями, еще чаще
музыкантами - Мария-Антуанетта любила музыку и считалась строгой ей
ценительницей. Здесь были дозволены, в меру
конечно, завуалированные, но достаточно понятные критические замечания о главных
действующих лицах "большого
двора"; в общей, несколько отвлеченной форме признавалась польза и даже
необходимость известных реформ. Словом,
партия "малого двора", "партия Марии-Антуанетты" слыла партией Франции будущего.
Вне этих соперничающих группировок и вполне независимо от них и относясь
даже с нескрываемым пренебрежением к
ним заметную роль играла при дворе заносчивая группа "золотой молодежи",
возглавляемая принцами королевской крови -
графом д'Артуа, принцем Конти и другими младшими отпрысками королевского дома.
Они видели свое призвание в том, чтобы сохранять или даже приумножать
ставший уже традиционным для последних
Бурбонов, особенно для молодого Людовика XV, особый дар прожигания жизни.
"Золотая молодежь" торопила счет времени
в кутежах и оргиях, распутстве, во всех пороках, на которые был так
изобретателен высший свет XVIII столетия.
Граф Оноре де Мирабо с интересом присматривался к этому столь эффектному
издали и столь отталкивающему на
близком расстоянии блеску версальского высшего света. Дамы, как это бывало
обычно, отнеслись к нему благосклонно. Но
эта спесивая, заносчивая молодая знать пыталась смотреть на него сверху вниз и,
если бы это ей удалось, третировать его как
пария. Мирабо держался с ними как равный с равными и умел их ставить на место.
Наглый, дерзкий принц де Конти, раздраженный независимым поведением Мирабо,
подошел к нему и при всех
вызывающе спросил:
- А что ты сделаешь, если тебе дадут пощечину?
Широкоплечий, массивный, с могучими кулаками, способными дробить булыжник,
Мирабо смерил взглядом тщедушную,
по сравнению с ним, фигуру де Конти. Но он сдержался и, не задумываясь, холодно
и спокойно ответил:
- Этот вопрос мог бы быть затруднительным лишь до изобретения пистолета и
обмена двумя выстрелами.
Де Конти, ничего не сказав, торопливо отошел от Мирабо. Он понял: с этим
лучше не связываться.
Трех месяцев в Версале было для Оноре-Габриэля более чем достаточно. Этот
яркий, разноцветный мир нарядных дам,
парадных туфель на высоких красных каблуках, чванливых шевалье, степенных
сановников, несших высокую придворную
службу, прелатов с непроницаемым выражением лица, мир утомительно долгих
торжественных церемоний, обязательных
богослужений, вечерних музыкальных представлений, невеселых, почти
принудительных костюмированных балов и
маскарадов, этот мир приглаженных, безразличных улыбок, скрытых за ласковыми
словами тайных интриг,
замаскированных козней, борьбы соперничающих влияний, это расцвеченное
непрерывное кружение придворной карусели
стали для него невыносимы. Он был ими пресыщен; он бежал из этого внушавшего
отвращение, столь заманчивого издали,
слепящего своим блеском версальского мира.
К тому же для жизни при дворе требовалось много денег. Маркизу де Мирабо
импонировало независимое положение,
занятое его старшим сыном при королевском дворе, но год от году теоретик школы
физиократов становился все более
скупым.
У Оноре-Габриэля, терзаемого не переносимым для молодого знатного дворянина
пороком - скудостью средств, оставался
лишь один давно известный среди людей его круга выход: выгодно жениться.
С некоторых пор он все чаще наведывался в дом одной из самых богатых
наследниц в Провансе, Эмили де Мариньян.
Мадемуазель де Мариньян была образованна, умна, миловидна; она обладала приятным
голосом, немного пела, немного
музицировала.
Но Оноре-Габриэля в то время личные достоинства Эмили не привлекали: более
двух лет он был близким другом всеми
почитаемой госпожи де Лиме-Кориолис; она владела большим поместьем в Провансе,
была лет на восемь старше своего
любовника, переживала пору последнего цветения, и Мирабо торопился навестить
уютный дом мадам де Лиме-Кориолис,
подгоняемый не корыстными расчетами, а ради нее самой.
Его многоопытной возлюбленной нетрудно было сообразить, что время работает
против нее и что вскоре более молодая
соперница оттеснит ее. Самым верным способом удержать Оноре дольше - было
способствовать его женитьбе на
мадемуазель де Мариньян; она полагала, что позже сможет конкурировать с Эмили.
Подталкиваемый своей метрессой, Мирабо стал усердно посещать дом
Мариньянов, но вскоре убедился, что опоздал. То
ли ради личных достоинств Эмили, то ли ради ее будущих богатств, но на огонек
нарядного особняка де Мариньяна в Эксе
слетелось множество претендентов на руку и сердце невесты. Один из них, сын
главы магистрата-Экса кавалер д'Альберта,
пользовавшийся особым расположением отца Эмили, преуспел больше других;
общественное мнение называло его
официальным женихом мадемуазель де Мариньян.
Мирабо не спасовал. Та одержимость, та сила напора, которые помогали ему
преодолевать столько препятствий в жизни,
обеспечили его победу над соперником. Драгунский капитан склонил на свою сторону
Эмили, но оставалась еще одна
труднопреодолимая преграда: непреклонная решимость господина де Мариньяна выдать
дочь за избранного им жениха.
Здесь нет нужды рассказывать об изобретательных усилиях графа де Мирабо
завоевать симпатии своего будущего тестя.
Все старания остались безрезультатными.
Тогда Мирабо, может быть даже по совету госпожи де Лиме-Кориолис,
остававшейся его незримой наставницей в этом
неожиданно трудном деле, решился на крайние меры.
Его экипаж был оставлен на всю ночь, до позднего утра, перед подъездом дома
де Мариньяна. Эмили была
скомпрометирована, и ее отцу ничего не оставалось, как, подавляя ярость и гнев,
дать согласие на этот брак, ставший
необходимостью.
Переговоры об условиях брачного договора взял в свои руки маркиз де Мирабо:
по обычаям того времени старший сын
приобретал полйоту прав лишь при достижении двадцати пяти лет; Мирабо-младший,
следовательно, не достиг еще в то
время совершеннолетия, и отец полностью отстранил сына от решения вопросов,
касавшихся прежде всего самого Оноре.
Переговоры были трудными. Родители молодоженов по мотивам, не требующим
пояснений, не питали друг к другу
симпатий. Господин де Мариньян был вынужден скрепя сердце дать дочери приличное
приданое; что же касается главных
богатств, к которым жадно тянулись руки Мирабо старшего и младшего, то господин
де Мариньян отнюдь не обнаружил
склонности передавать хотя бы акр земли.
Словом, повторилась ситуация, хорошо знакомая старому маркизу де Мирабо по
его собственному печальному опыту с
Марией-Женевьевой де Вассан. Быть единственной наследницей огромных богатств
означало нечто совершенно иное, чем
быть их владелицей.
23 июня 1772 года в церкви Святого духа в Эксе состоялось торжественное
бракосочетание графа Оноре де Мирабо и
Эмили де Мариньян. Свадьба не была ни веселой, ни радостной. Отец невесты не мог
скрыть раздражения по поводу того,
что его принудили к этому браку вопреки его воле. Со стороны жениха не было ни
отца, ни матери: по разным мотивам они
не пожелали принять участия в церемонии. Семью Мирабо представляла его сестра -
Луиза де Кабри.
Недочеты церковной церемонии Оноре-Габриэль стремился возместить
послесвадебными торжествами. Отец передал
старшему сыну фамильный замок Мирабо; дядюшка - судья Мирабо - перебрался в
другой замок семьи, в Руэрг.
Молодоженам старались не мешать.
Но Оноре-Габриэль хотел напомнить Провансу, что он старший сын, будущий
глава самэй знатной и богатой семьи края.
Он обновил и разукрасил старый замок, обтянул внутренние стены главных комнат
новой яркой тканью, проложил широкие
дороги к замку, устлал их розами" и цветами.
На протяжении ряда недель в старом замке Мирабо шли пышные приемы. Молодой
Мирабо приглашал чуть ли не всех
обитателей края, большинство из приглашенных были дайке незнакомы ни "ему, ни
старым слугам в замке. Он хотел,
видимо, всех поразить, ошеломить: вот как празднует свою свадьбу граф де Мирабо!
Развлекайтесь и веселитесь! Граф
Мирабо ничего не пожалеет для своих гостей! Он покупал экипажи с лошадьми,
мебель, платье, драгоценности для Эмили;
он хотел ее потрясти: вот как богаты Мирабо! Они не считают денег; расходы
никого здесь не заботят!
Но Эмили, воспитанная в достатке, в неге и холе, Эмили, наблюдательная,
рассудительная в двадцать лет, недоуменно
пожимала плечами. Ей было непонятно ни это бессмысленное мотовство, ни эти
ночные кутеж-и с людьми, которых муж не
знает в лицо, даже по имени, ни эти странные, кажущиеся ей подозрительными
господа, спешащие, отталкивая один другого,
предлагать ее мужу деньги на огромных, надо думать, процентах. Ей не нравился
этот кажущийся парадным замок с цветами,
которые так быстро здесь вянут, с покрытыми нарядными тканями холодными,
скользкими стенами, где в углах плетут
густую темную паутину пауки, где ночью слышится писк крыс, раздаются какие-то
странные шорохи. Она боялась ходить
одна по этим бесконечным коридорам и анфиладам комнат, запертых огромными
заржавленными замками, которых,
наверно, лет сто уже никто не открывал.
Ее пугал в этом старом замке даже собственный муж. В Эксе он казался таким
добродушным, простым, понятным. Здесь
она не могла его постичь: у него всегда озабоченное выражение лица; глаза
неспокойны; он почти всегда не в духе,
встревожен, и, даже когда он говорит ей ласковые слова, они только внешне, по
видимости обращены к ней; он думает о чемто
совсем другом.
Нет, жизнь в замке Мйрабо - это не безмятежное счастье молодых, любящих
друг друга супругов. Так ли представлялся ей
медовый месяц с этим веселым капитаном драгунов в нарядном синем мундире?
Не успел пройти и год, как безрассудное расточительство привело Оноре к
полному финансовому краху. За год он успел
растранжирить, бросая деньги на ветер, и крупное состояние жены, полученное в
приданое, и средства, предоставленные
отцом, и, наконец, все полученные им от ростовщиков Марселя деньги. Имя Мира-бо
- первое в Провансе. И кто посмеет
отказать в кредите графу де Мйрабо? Но зато какие проценты он должен был платить
- 100, 200, 300! Проценты возрастали
по мере того, как для кредиторов становилась все более очевидной неспособность
молодого графа оплачивать в срок свои
долги. Когда было прокучено все приданое жены и сделано на 120 тысяч франков
долгов, старый маркиз решил, что ему пора
снова вмешаться.
В октябре 1773 года в семье молодоженов произошло важное событие: родился
сын, наследник славного имени. Ему дали
имя деда - Виктор, и Оноре надеялся, что этим актом сыновней почтительности он
возвратит расположение отца.
Но "Друга людей" этим не проймешь. Он оказался перед необходимостью
оплачивать долги своего старшего сына, чтобы
не бесчестить имя семьи, и он был полон решимости положить конец этому
мотовству.
В декабре 1773 года графу де Мирабо власти представляют новое lettre de
cachet короля; оно пока еще милостиво:
находящемуся под государственным надзором графу запрещается покидать родовое
поместье; старый маркиз надеется, что
его старший сын не сможет совершать путешествий в Марсель и заключать с
ростовщиками новые заемные сделки на
кабальных условиях.
Но сына невозможно приучить к расчетливости, к умению сообразовывать
расходы с доходами. Он любит, чтобы в
карманах всегда бренчало золото. Он приказывает слугам не пускать впредь в замок
кредиторов; если слова не достигают
цели, травить их собаками. Он находится под надзором королевской власти, он не
волен собой распоряжаться, покидать
замок. Если кредиторам так не терпится, пусть обращаются к маркизу де Мирабо.
Его раздражение против отца все более
возрастало: подумать только, "Друг людей" не пожелал даже взглянуть на своего
внука!
Чтобы досадить отцу, а главное, чтобы всегда бренчало золото, он находит
простое решение: в замке Мирабо много
старинных дорогих картин, много фамильных драгоценностей.
Он стал их сперва осторожно, потом все смелее распродавать. G чисто
дворянским пренебрежением к драгоценному
металлу он не входил в рассмотрение соответствия цены стоимости; лишь бы звенело
в карманах золото!
Но один из первых экономистов Франций, маркиз де Мирабо, не пожелал
мириться с таким попранием экономических
законов, затрагивающим к тому же его кровные материальные интересы. У маркиза
были верные люди, они всегда
своевременно доносили о всем совершавшемся в старом замке. Разорению семьи
должен быть положен предел.
И вот маркиз де Мирабо посыпает песком легко и быстро написанное письмо в
столицу; у маркиза немало друзей во
влиятельных кругах; пока он жив, он остается главой и распорядителем всех
владений и собственности дома Мирабо. Оноре
не будет больше распродавать фамильные ценности.
Графу Оноре-Габриэлю де Мирабо остается лишь подчиниться распоряжению
королевской власти. Согласно новому
предписанию, он должен был переселиться с женой и сыном в маленький, затерянный
в Альпах городок Маноск; он до сих
пор о нем не слышал, но по распоряжению властей он обязан жить в Маноске
безвыездно.
С апреля 1774 года Оноре-Габриэль де Мирабо - обитатель Маноска. На какой
срок он заточен в этот неведомый городок
в горах? Его снова никто не допрашивал, никто ни в чем не обвинял; никто вообще
не интересовался, чего он хочет, к чему
стремится, с чем согласен или не согласен, - он, достигший совершеннолетия,
двадцатипятилетний мужчина, отец семейства,
драгунский капитан, владелец поместий, граф де Мирабо, старший сын, будущий
фамилий родовитой знати Франции.
Боже! Что творится в этой стране! Если так поступают с ним, графом де
Мирабо, то какая участь уготована простому
крестьянину, бедному горожанину, любому подданному короля из третьего сословия?!
Он снова с жадностью, наслаждением, душевным соучастием перечитывает
обличительные строки великого Руссо, Дидро,
Вольтера!
Нет, мало, разделяя взгляды, читать эти полные огня творения "партии
философов", идти мысленно в их рядах. Надо
самому писать. Надо ввязаться в битву, обнажить меч, надо атаковать противников!
В Маноске Мирабо - наконец-то! - берется за дело. Он оттачивает остро
гусиные перья и торопливо пишет, торопливо
потому, что чувства опережают мысли. Ему так не терпится скорее вылить на бумаге
все свое негодование, накопленное за
долгие годы раздражение, все свои обиды, возмущение, ярость, что он не в
состоянии сразу придать этим бушующим
чувствам должную, логическую, подчиненную строгим литературным правилам форму.
Название приходит раньше всего; оно ясно и определенно: "Опыт о
деспотизме"7. В этом названии нет лишней,
неуместной чувствительности и вполне точно обозначен противник. Деспотизм - вот
враг! Вот главный противник, по
которому следует вести прицельный огонь.
В том же 1774 году в Лондоне на английском языке вышла книга автора, по
понятным причинам пожелавшего остаться
неизвестным. Но, несмотря на английское издание и прямые указания автора на то,
что сочинение написано в связи с
нашумевшим в то время "делом Уилкса", содержание сочинения заставляло полагать,
что анонимный автор, вероятнее всего,
был французом и испытал сильное влияние французской просветительной мысли.
Книжка называлась "Цепи рабства" ("The
chains of slavery" ). Сочинение обратило на себя внимание; позже, в 1793 году,
на французском языке оно было издано во
Франции. В этой сравнительно небольшой по объему, но экономно и в энергичном
стиле написанной книге была дана
последовательная и систематизированная критика деспотизма на множестве примеров
прошлого и некоторых, не всегда
точно обозначенных, фактах современности8.
Автор повторил в качестве названия своего сочинения заголовок известного
политического памфлета Джона Лильберна
эпохи английской революции XVII века. Хотя в предисловии говорилось, что книга
подсказана задачами избирательной
кампании, сочинение было произведением не столько английской общественной мысли,
сколько французской.
Автор "Цепей рабства" 1774 года шел от Жан-Жака Руссо. Он не только открыто
провозглашал себя его последователем,
но и принимал полностью аргументацию Руссо, повторял ее и развивал дальше. В
частности, он делал, несомненно, важный,
значительный шаг вперед от Руссо, принимая как непреложный тезис о праве народа
на сопротивление, на противодействие
тирании деспотизма. Автор подвергал конкретному рассмотрению - теоретически и с
точки зрения практики - вопросы
вооруженной борьбы или даже вооруженного восстания народа, против ига деспотии.
"Цепи рабства" и обратили на себя внимание современников именно потому, что
в этой книге впервые в политической
литературе того времени проблемы борьбы против деспотизма переносились из плана
морального осуждения в сферу
реальных, конкретных практических действий. Это значило, говоря иными словами,
что в книге ставился вопрос не только о
том, что такое "цепи рабства", в чем проявляется и какие формы приобретает
деспотизм, но и как его уничтожить, как
разбить "цепи".
Автором сочинения, остававшимся еще ряд лет загадочным, был живший в ту
пору в Англии известный в медицинских
кругах доктор медицины университета святого Эндрьюса в Эдинбурге,
естествоиспытатель, биолог и физик, уроженец г.
Будри, кантона Невшатель в Швейцарии, Жан-Поль Марат, вошедший позже в историю
под именем Друга народа - по
названию газеты, издаваемой им в годы Великой французской революции.
Знал ли Оноре-Габриэль Мирабо "Цепи рабства" анонимного автора? С полной
определенностью ответить на этот вопрос
затруднительно, но можно утверждать с большой долей вероятности, что, когда он
начинал собственное сочинение о
деспотизме - весной 1774 года, он этого произведения не знал. Он его и не мог
знать, хотя бы потому, что "Цепи рабства"
вышли из печати в конце 1774 года9, а Мирабо начинал свой "Опыт о деспотизме" в
апреле - мае того же года. Может быть,
он с ним познакомился позже? Такое допущение возможно, но существенного значения
оно не имеет.
Сопоставление "Цепей рабства" Марата с "Опытом о деспотизме" Оноре де
Мирабо заслуживает внимания прежде всего
потому, что оба автора, не знавшие друг друга, пришли самостоятельно к весьма
близким, чтобы не сказать тождественным,
заключениям.
В "Опыте о деспотизме" Мирабо писал: "Долг, интерес и честь предписывают
сопротивляться высшим распоряжениям
монарха и даже вырвать у него власть, если злоупотребления его могут уничтожить
свободу и не остается иных средств ее
спасти"10.
Достаточно сопоставить эти строки с соответствующими страницами "Цепей
рабства" Марата11, чтобы убедиться, что
оба автора одновременно и вполне независимо друг от друга пришли к общему,
принципиально важному и новому в
развитии французской общественной мысли XVIII века заключению. Выраженные
разными словами положения Жан-Поля
Марата и Оноре-Габриэля де Мирабо заключались в том, что если деспотизм власти
(монарха) попирает свободу, то народ не
только вправе, но и обязан оказать сопротивление покушению на свободу, вплоть до
свержения власти монарха, если это
окажется необходимым.
То был политический вывод капитальной важности.
Кажущееся случайным на первый взгляд совпадение дат - и Жан-Поль Марат, и
Мирабо, ничего не знавшие в ту пору друг
о друге, пришли к этому выводу одновременно, в 1774 году, - в действительности
имеет определенное объяснение и в какойто
мере закономерно.
За годы, прошедшие со времени написания "Общественного договора" Жан-Жака
Руссо, произведения, справедливо
считавшегося самым передовым в мировой прогрессивной мысли XVIII века, за
минувшие одиннадцать-двенадцать лет
кризис феодально-абсолютистской системы во Франции настолько обострился,
атмосфера общественного недовольства
настолько накалилась, что абстрактно-теоретические выводы Руссо уже оказывались
недостаточными. 1774 год - год
преддверия так называемой мучной войны - широких, принимавших угрожающий для
властей характер крестьянских
выступлений, во многих случаях вооруженных, прокатившихся почти по всему
королевству. "Мучная война" разразилась в
1775 году, но вызревала она ранее. Предпосылками крестьянских восстаний и
выступлений 1775 года были
прогрессирующее обнищание и голод среди подавляющего большинства производителей
хлеба и других необходимых
жизненных благ. Непомерная, всевозрастающая алчность сеньоров, помещиков,
интендантов, откупщиков, местных
сборщиков налогов, судебных властей, церкви с ее "десятиной", полиции и
жандармерии во всех их разветвлениях, всего
чудовищно огромного аппарата феодально-абсолютистской монархии и
привилегированных сословий, существующих и
богатеющих за счет беспощадной эксплуатации крестьянства, привела его к концу
60-х - началу 70-х годов к полному
разорению.
Кризис режима, нараставший и углублявшийся на протяжении многих лет,
коренился прежде всего в аграрных
отношениях, в оскудении сельского хозяйства, в разорении крестьянства, в крайнем
обострении классовых противоречий
между крестьянством и всеми угнетавшими, эксплуатирующими его паразитическими
группами феодально-абсолютистской
монархии. Освобождение крестьян от феодальных повинностей, поборов и всех прочих
форм угнетения, порожденных
режимом феодального "старого порядка", становилось условием его существования.
Это, конечно, все
...Закладка в соц.сетях
