Жанр: История
Французское общество времен филиппа-августа
... анархии.
Поэтому
кажется, что священник, обращаясь специально к этому классу несчастных, должен
бы
прежде всего произнести слова сочуствия, ободрения и утешения. С этой точки
зрения
интересно прочитать проповедь, которую Жак де Витри написал для земледельцев и
ремесленников (ad agricolas et operarios). Но, читая ее, мы испытываем немалое
разочарование. В ней нет никакого свидетельства сочувствия или симпатии, ни
малейшего
намека на бедствия сельских жителей. Проповедник просто начинает с того, что
говорит им,
какое доброе дело физический труд, ведь его вменяет в обязанность Священное
Писание и
без него государству не выжить. Он напоминает им, что из-за грехопадения Адама в
наказание на его сыновей была возложена обязанность трудиться, и Господь сказал:
"В поте
лица твоего будешь добывать хлеб твой". Вне сомнений, он считает, что делает им
великий
комплимент, когда говорит: "Крестьянин, который трудится на земле с намерением
нести
это наказание, наложенное на человека Господом, заслуживает того же, что и
священник,
возносящий целый день в церкви молитвы или бдящий ночь до заутрени". И он
заканчивает
свою преамбулу следующим заявлением: "Я видал много бедных земледельцев,
содержащих
своим трудом жен и детей. Они больше трудятся, чем монахи в монастыре и клирики
в своей
церкви". Конечно же, подобное приравнивание обездоленных землепашцев к
духовенству
уже было смелостью, за которую следует быть благодарным Жаку де Витри: таким
образом
он поднимал крестьянина в его собственных глазах.
Однако заметим, что он не жалеет его, не ищет теплых слов, способных
ободрить в
столь тяжких условиях. Этот наставник душ в основном стремится исправлять
недостатки, и
его проповедь - это сатира. И здесь он сразу находит больное место. Главный
порок крестьян
- корыстолюбие и жадность: вот что побуждает их совершать столько неправых
поступков.
Жак де Витри показывает им, как они губят свои души за клочок земли. Крестьянин
заводит
свой плут на поле соседа, чтобы отрезать у него несколько борозд; подобное
смещение
границы позволяет и его скотине пастись там, где ей не положено. Он порицает
всех
крестьян за черствость, немилосердие сердца. Зачем запрещать нищим собирать
остатки
урожая в полях и виноградниках? Почему бы не дать неимущим малую часть от своего
урожая, тем самым принеся ее Богу? Вместо того чтобы подать милостыню, отдав
свою
старую одежду, они предпочитают ее сгноить. Когда же они нанимают батраков, то
плохо
обходятся с ними, не платят или задерживают плату. Но и у самих этих поденщиков
нет
совести: когда нанявший их крестьянин на месте, они торопятся и принимаются за
работу, но
когда он поворачивается спиной, они ничего не делают, segnes sunt et otiosi.
Однако не в этих упреках отражается то, что на самом деле волнует людей
церкви
больше всего. У них есть два других, суровых и много более серьезных упрека по
отношению к крестьянину: прежде всего то, что он противится уплате десятины, а
затем -
что он не выполняет надлежащим образом свой религиозный долг. Например, он
недостаточно почитает закон о воскресном отдыхе. Жаку де Витри приходится
напоминать:
Берегитесь, как бы скупость не заставила вас работать по воскресеньям и в
праздничные дни. В эту пору вы не должны выполнять сервильных повинностей, а
обязаны
трудиться лишь над спасением своей души. Вы не можете ни покупать, ни продавать,
если
только это не требуется вам в этот день на жизнь; а еще лучше вы поступите,
ежели
запасетесь покупками накануне. В праздничные дни не следует устраивать базаров,
судебных разбирательств и заседаний судов. Даже животные должны отдохнуть, и их
запрещается запрягать в воскресенье.
И проповедник добавляет поговорку, характеризующую эту эпоху:
Только если вам не удается пахать и жать из-за врага, который всю неделю
захватывает и убивает тружеников поля, тогда воскресенье остается вам для
безопасного
труда: ибо необходимость творит закон.
Но как узнать, какой день праздничный? Ведь их так много! А для этого,
отвечает Жак
де Витри, надо ходить всегда по воскресеньям в церковь: священники вам скажут,
сколько
праздников и какие следует отмечать. К несчастью, среди вас встречаются столь
нерадивые,
столь дикие, что редко заглядывают в церковь. Вот они-то и не ведают, когда
настают
праздничные дни, и узнают о них только замечая, что на полях нет телег и не
слышно треска
срубаемых деревьев. Есть крестьяне, которые не только работают в праздничные
дни, но,
видя, как другие отправляются на мессу, пользуются этим, чтобы обокрасть
отсутствующих:
и, поскольку в полях и виноградниках нет никого, эти негодяи идут обирать
виноградники и
грабить сады своего ближнего.
Эти подробности о нравственности сельских жителей начала XIII в. весьма
любопытны, но чего удивляться невысокому моральному уровню униженных серважем,
каждодневным гнетом, вечным страхом людей? Священник, правда, очень свободных
взглядов - тот, кто сочинил знаменитую поэму на латинском языке "Елена и
Ганимед", в ту
же эпоху заявил, что мужики, крестьяне являются лишь разновидностью скота
(rustici, qui
pecudes possunt appellari). Надо признать, что в отдельных случаях образ жизни и
нравы
несчастных отнюдь не могут поднять их в глазах господствующих классов.
Сохранился
интересный отрывок из трактата аббата Омона Филиппа Арвана о целомудрии клира,
где он
сообщает следующий факт:
В прошлом году некоторые из наших братьев были посланы в кое-какие области
Фландрии, дабы защитить там интересы нашей Церкви. Дело было летом. Они увидели,
что большая часть крестьян прогуливается туда-сюда по деревенским улицам и
площадям
совершенно без одежды, даже без штанов, чтобы не было так жарко. И вот, совсем
голые,
они занимались своими делами, не обращая никакого внимания ни на прохожих, ни на
запрещения мэров. Когда наши братья с негодованием спросили их, почему они
расхаживают обнаженными, как животные, они ответили: "Вы-то что? Вы нам не
указ".
И аббат, вместо нравоучения, добавляет: "Меня удивляет не скотское
бесстыдство сих
мужиков, а целиком заслуживающая порицания терпимость тех, кто видит их и не
мешает
поступать подобным образом".
Очень надо было хозяевам земли и сеньории заботиться об образе жизни этого
человеческого стада! Единственное, что их интересовало - служба и деньги,
получаемые от
него. Находящемуся на барщине и оброке предоставляли жить по-скотски, как ему
хотелось:
достаточно было, чтобы он справлялся со своими обязанностями. Большего от него
не
требовалось.
Непристойная и забавная, но весьма реалистическая литература, сказки и
фаблио,
является единственным, после проповедей, историческим источником, с определенной
точностью сообщающим нам о материальном и моральном состоянии крестьянина. Все,
что
можно сказать, это то, что она к нему неблагосклонна - ведь это прежде всего
литература
городская, а горожане испытывали тогда к крестьянину то же презрение, что и
феодалы. Так
что рассказчики в основном подчеркивают физические и моральные уродства
деревенских
жителей. Прежде всего их показывают смешными и дурного телосложения. Вот как их
отделывает автор фаблио об Алуле: "Один глаз у них косой, другой кривой и оба
глядят в
разные стороны; одна нога прямая, другая искривленная". Их неопрятность
отталкивает.
Один мужик, погонщик ослов, проезжает через Монпелье по улице Бакалейщиков мимо
лавки, где слуги толкут в ступке душистые травы и пряности; вдохнув эти ароматы,
к
которым он не привык, крестьянин тут же падает в обморок. Дабы привести его в
чувство, не
находят ничего лучше, как поднести к его носу лопату навоза: погонщик приходит в
себя,
ибо тут он в своей стихии. Мораль же истории состоит в том, что "никто не должен
выходить из своего естественного состояния". Позднее Рютбеф скажет в одном из
своих
фаблио, что дьяволу не нужны в аду крестьяне, потому что они очень плохо пахнут.
Насмешка в их адрес часто становится очень злой. Даже не допускается, чтобы
им
хотелось иметь хорошую пищу. "Говорят, что они едят чертополох, колючий
кустарник,
терновник и простую солому, а по воскресеньям сено. И будто бы видели, как они
пасутся на
равнинах вместе с рогатым скотом и ходят совсем голыми на четвереньках". Эти
люди в
высшей степени неприятны, вечно недовольны и злобны. "Все им не нравится, все
вызывает
досаду. Они бранят хорошую погоду и ненавидят дождь. Они отвращаются от Бога,
если он
не посылает им то, чего они от него требуют". Их тупость переходит все границы,
как, к
примеру, тупость крестьянина из Байе, которого его жена приняла за мертвого. Они
грубы и
необузданны и обращаются со своими женами, как с вьючным скотом. Один из них
таскает
жену за волосы и бьет с удвоенной силой, не будучи в гневе, а просто из
следующего
соображения: "Надо, чтобы у нее было занятие, покуда я буду в поле:
бездельничая, она бы
думала о дурном, а если я побью ее, она проплачет весь день, что позволит ей
скоротать
время, а вечером, по моему возвращению, она будет только нежнее". Впрочем, все
это
полностью согласуется с теорией авторов фаблио относительно женщины как существа
низшего, которое можно бить и не кормить. Один рассказчик буквально так и
говорит: "Бог
создал женщину из ребра Адама; а кость не чувствует ударов и не нуждается в
пище".
Тем не менее эти дикие натуры в некотором отношении интересны. Крестьянин
фаблио
не всегда бездеятелен: порой его изображают жизнерадостным, изворотливым,
дерзким даже
со знатью, простаком, который умеет отыграться. Одна из таких сказок выводит на
сцену
сеньора, хлебосольного и гостеприимного; подобная щедрость приводит в ярость его
алчного и ворчливого сенешаля, принимающего всех приходящих в предурном
настроении.
Он замечает уродливого грязного крестьянина, который не знает, где сесть, грубо
бранит его
и в конце концов дает ему затрещину, buffe , говоря: "Присядь на этот сундук
(buffet)", ибо
слово buffe имеет два значения. Тем временем сеньор предлагает автору наилучшего
фарса в
качестве вознаграждения платье красного сукна. Жонглеры и сказители начинают
отпускать
шутки и петь. Вдруг крестьянин, которому наконец удалось пообедать, подходит и
закатывает крепкую затрещину сенешалю. Небывалый скандал! Сеньор задает грубияну
вопрос. "Сеньор - отвечает тот, - послушайте меня. Только что, когда я сюда
входил, мне
повстречался ваш сенешаль. Он дал мне сильную пощечину, а потом злобно велел мне
пойти
и сесть на этот "шкаф", заявив, что он мне его уступает. И вот теперь, когда я
поел и попил,
сир граф, что же мне остается делать, как не возвратить ему его пощечину. И вы
видите, что
я готов отпустить ему еще одну, если этой недостаточно". Сеньор рассмеялся и
пожаловал
крестьянину награду.
Другой крестьянин, которого святой Петр отказывался впустить в рай под
предлогом
того, что рай не создан для ему подобных, показывает, как хорошо подвешен его
язык. Он
горячо порицает апостола, упрекая его в твердости, превосходящей камень, и
троекратном
отречении от своего Учителя. Святой Павел, посланный образумить незаконно
вторгшегося,
был принят не лучше: крестьянин называет его страшным тираном и напоминает, что
тот
повелел забросать камнями святого Стефана. Наконец вмешивается сам Бог-Отец, и
мужик
не смущаясь излагает ему свое дело: "Покуда мое тело жило на этом свете, оно
вело честную
и чистую жизнь. Бедным я подавал хлеб и обогревал их у своего очага; я не
отнимал у них ни
штанов, ни рубахи. Я исповедовался по всем правилам и получал должным образом
причастие. Тому, кто умер при подобных обстоятельствах, как говорили нам в
церкви, Бог
прощает все грехи. Вы не отступитесь от своих слов". - "Крестьянин, - сказал
Бог, - жалую
тебя: ты со своей защитительной речью заслужил себе рай; хорошую школу ты прошел
и
умеешь складно говорить".
Здесь крестьянин играет положительную роль. Он же герой и другого рассказа,
озаглавленного "Констан дю Амель", в котором он сопротивляется всем деревенским
властям и торжествует над теми, кто хочет его одурачить и посмеяться над ним.
Еще нигде
наши авторы не рассказывали более живо и точно о двойном и тройном притеснении,
от
которого деревенское население страдало повсюду. У некоего селянина, Констана дю
Амеля,
такая красивая и мудрая жена, что ее желают три местных самодура - кюре, прево и
лесник.
Однажды трое претендентов собираются в кабаке и, выпив, устраивают заговор, дабы
заставить пасть ту, что им сопротивляется, и уничтожить ее мужа. И вот что за
хитроумное
средство придумывает приходской священник. Он начинает преследовать Констана и
во
время проповеди в заполненной церкви обвиняет его в женитьбе на собственной
куме.
Констана отлучают, выгоняют из храма, и анафема снимается лишь после уплаты
суммы в
семь ливров. 1. В виде исторического комментария надо отметить, что одна из
статей
Руанского собора 1189 г. обвиняла приходских священников в скандальном
злоупотреблении
правом изгонять из церкви и лишать таинств прихожан, которые не нравились или
тех, из
кого клирики хотели извлечь пользу. Так что средство, употребленное нашим кюре
из
фаблио, было в обычае.
Прево, в свою очередь, вызывает несчастного крестьянина на свой суд, и тут
происходит сцена, которая, по-видимому, весьма часто имела место в исторической
действительности. Прево начинает с приказа заковать мужика и угрожает ему еще
худшей
участью: "Вас повесят". Потом он говорит своему слуге Клюньяру: "Быстро ступай и
скажи
моему сеньору, что я схватил негодяя, кравшего его пшеницу". - "Ах, сир прево, -
восклицает Констан, - спаси меня Бог, я не виновен". Прево отвечает: "Это пакля,
которой
ты хочешь заткнуть мне рот - по следу просыпанного краденого зерна дошли до
самого
твоего сада". - "Сеньор, - говорит крестьянин, - это мои враги приписывают мне
такое
преступление; но прежде чем откроется правда, возьмите мое имущество, дабы
уладить все
миром". - "И что же ты дашь моему сеньору, если я освобожу тебя?" - "Сир, я дам
ему
двадцать ливров". - "Ну хорошо, можешь вернуться к себе домой". В фаблио все
прево
похожи друг на друга и одинаково нагло грабят своих подчиненных. Их изображают
выскочками, скупыми, алчными и грубыми по отношению к беднякам; один из них,
приглашенный к столу своего сеньора, тайком прячет еду для своей завтрашней
трапезы;
другой отвечает бедной женщине, у которой отнял двух коров: "Право же, старуха,
я вам
верну их, когда вы мне заплатите свою долю полновесными денье, спрятанными у вас
в
горшке". Это просто разбойники.
И вот, наконец, лесник, "тот, кто охраняет леса сеньора" - "очень красивый
и
величественный, вооруженный луком и мечом". Лесник обвиняет Констана дю Амеля в
том,
что тот ночью срубил в хозяйском лесу три дуба и бук. Невиновный в негодовании
выходит
из себя, но лесник, угрожая обнаженным мечом, велит забрать его быков, и
Констану за
мнимое правонарушение приходится заплатить сто су. По многочисленным
историческим
текстам этой эпохи известно, что лесник был одним из самых страшных и
ненавистных
сеньориальных служащих для сельского люда, отягощаемого его штрафами. В письме,
адресованном одному из друзей, Петр Блуаский горячо порицает его за то, что тот
состоит
писарем при королевских лесниках и кичится своим положением: "И вы собираетесь
корпеть
над записями тиранских вымогательств, жертвами коих являются бедные люди? Знайте
же,
что несчастные, внесенные в штрафные списки, заставят Господа вписать вас в
книгу
смерти".
Прево и лесники, все эти служащие, агенты или арендаторы сеньора, которые
душат
поборами крестьян, являются, возможно, главным источником их страданий, их самым
тяжким бичом. Проповедник Жак де Витри в проповеди "к знати" сравнивает их то с
пиявками, в свою очередь выжимаемыми сеньором, чтобы заставить их извергнуть
награбленное, то с вороньем, кружащим над трупом, обобранным их хозяином, в
ожидании
возможности доесть остатки. И это тоже историческая правда.
По понятным причинам мы не будем рассказывать, как жене Констана дю Амеля и
ее
служанке удалось заманить к крестьянину одновременно всех трех персонажей,
желавших
его погибели: как они все трое в более чем легкой одежде оказались в бочке с
перьями и как
крестьянин, полностью отомстив своим врагам, выпустил их, спустив на них всех
деревенских собак. Нас интересует не столько победа (довольно редкая)
крестьянина над
своими мучителями, сколько подробное описание методов угнетения и картина
сеньориального вымогательства.
Мы знаем и другой, намного более подробный, датирующийся, по всей
вероятности,
началом XIII в. документ, озаглавленный "Поэма о версонских вилланах". По правде
говоря,
рассказ не имеет никакого отношения к фаблио, разве что написан, как и многие из
них,
восьмисложным стихом. Это поэма в двести тридцать пять стихов, которую
обнаружили в
одной описи из архивов Кальвадоса. Она сообщает нам о восстании в деревне
Версон,
захотевшей освободиться от барщины и повинностей, которые она выполняла в пользу
аббата Мон-Сен-Мишеля. Автор, настроенный враждебно по отношению к народному
движению, приводит лишь туманные и немногочисленные сведения об этом восстании,
но
он прилагает бесконечное перечисление повинностей, ложившихся на крестьян.
Красноречивее рассказа о страданиях сельского населения, чем этот простой
перечень, нет.
На святого Иоанна версонские крестьяне должны были косить луга сеньора и
возить в
манор сено. Затем они обязывались чистить рвы. В августе наступало время
отработочной
ренты, сбора урожая зерна, который надобно свезти в ригу. С их же собственных
земель
взимают шампар (полевую подать) - они идут за сборщиком налогов, который увозит
их
снопы на своей тележке. В сентябре они вносят подать свиньями: если у них восемь
свиней,
то две лучших они отводят к сеньору, который выберет не самую худшую, а за
каждую из
остальных семи они платят по денье. На святого Дионисия крестьяне платят чинш,
потом
вносят плату за разрешение огородить свои поля. Если они продают землю, сеньор
имеет
право на тринадцатую часть суммы. С наступлением зимы возникает новая повинность
- им
надо приготовить сеньориальную землю к севу, взять зерно для посева, засеять и
пройти
бороной по каждому клочку земли. На святого Андрея, за три недели до Рождества -
повинность пирогами "в личные покои". На Рождество они относят сеньору кур, и
если те не
"добрые и жирные", прево забирает их залоги, ибо каждый крестьянин вносил в
превотство
залог, который забирали в случае попытки уклониться от своих обязанностей. Затем
крестьяне платят подать из двух сетье ячменя и девяти четвертей пшеницы.
Неумолимый список продолжается. Если версонский крестьянин выдает замуж
дочь
вне сеньории, он платит три су, и автор поэмы спешит заметить, что некогда
крестьянин
"приводил свою дочь за руку и передавал ее своему сеньору". Но заметим, что
здесь, как и в
значительной части других текстов, знаменитое право сеньора на "первую брачную
ночь"
упоминается только в связи с обычаями минувших времен. На Вербное воскресенье
вносят
налог овцами, и если крестьяне в этот день не могут заплатить, то отдаются на
милость
сеньора. На Пасху новая повинность: надо опять идти за зерном, сеять и боронить.
Потом
крестьяне отправляются в кузницу подковать своих лошадей, ибо наступает время
ехать в
лес рубить дрова; но тут им дают "хорошую плату", как говорит поэт - по два
денье в день.
Наконец, они выполняют извозчичью повинность.
Последняя страница поэмы напоминает крестьянам, что они обязаны нести
подати за
пользование мельницами и печами. Мельник берет с них меру зерна, совок муки, и
чем
больше "пригоршня", тем больше он имеет прав требовать службы по перетаскиванию
мешков. Наконец, описывается, как жена крестьянина идет печь хлеб и пироги в
общей печи,
приносящей доход феодалу. Но жена пекаря вечно не в настроении, "заносчива и
горда", а
сам пекарь брюзжит. Он говорит, что ему не платят положенного, клянется зубами
Господа,
что печь будет плохо истоплена и он не спечет доброго хлеба, что хлеб неважно
пропечется
и будет "плохо выглядеть".
Казалось бы, перечисление этих налогов, поборов и страданий, которые они
доставляли, должно взволновать того, кто их описывает. Но нет, напротив, он
негодует и
угрожает: "Ступайте и заставьте их заплатить. Подите и заберите их лошадей,
коров и телят,
ибо мужики чрезвычайно коварны". И его последние слова таковы: "Сир, знайте, что
под
небесами я не встречал более подлого люда, чем версонские крестьяне". Феодалы не
довольствовались угнетением крестьянина - они хвастали своими бесчинствами и не
понимали, что жертва может попытаться сбросить ярмо.
Тем не менее далеко не везде крестьяне мирились со своим жалким положением,
подобным положению животного, которое живет и умирает там, где привязано. Часто
они
стремились избавиться от него, изменить свою участь, что достигалось тремя
различными
средствами: крестьянин мог убежать из сеньории и спрятаться в соседней; он
отказывался от
уплаты налогов, восставал и силой завоевывал полное или частичное освобождение;
наконец, он мог купить освобождение, привилегии у сеньора и получить хартию
вольности
мирным путем. Последуем же за ним этими тремя разными путями и посмотрим, к чему
он
придет.
Сначала - уход из сеньории, бегство, переселение отдельных лиц или даже
целого
народа: это случалось в средневековой Франции гораздо чаще, чем порой думают.
Нам
кажется, что крестьянин того времени неподвижен, прикован к своему полю. Однако
же все
обстоит иначе, и при внимательном рассмотрении документов мы можем отметить
очень
активное и интенсивное передвижение сельского населения. Оно было тогда много
менее
оседлым, более кочующим, чем сегодня. Наряду с классом оседлых земледельцев не
только
существовал класс земледельцев бродячих, распахивающих новь - "госпитов",
сделавших
своим занятием передвижение из леса в лес, но категория таких "госпитов", вне
сомнения,
всегда пополнялась бежавшими от серважа крестьянами. Подобные побеги, отдельные
или
массовые перемещения, переходы из одной сеньории в другую были делом настолько
частым, что начиная с XII в. некоторые местные законы, особенно в Бургундии и
Франш-Конте, в конце концов разрешили крестьянину покидать фьеф, к которому он
принадлежал, при двух условиях: он отказывался от всего своего имущества,
движимого и
недвижимого, и должен был уходить голым из сеньории; и затем актом, называвшимся
"отказ", он уведомлял своего сеньора о намерении признать себя подданным
другого. Но,
думается, этот обычай не стал всеобщим, и такая законная льгота, предоставляемая
переселенцам, была неприемлема для большей части феодальных собственников.
Итак, чтобы вырваться от них, другого средства, как бросить фьеф и бежать,
не было.
Но положение беглого серва, в отношении которого хозяин и его служащие всегда
могли
осуществить свое право преследования или возвращения, продолжало оставаться
достаточно
тяжелым. Сеньоры объединялись, чтобы помешать сервам бежать: они заключали
соглашения, по которым предоставляли друг другу право преследовать беглых
крестьян на
принадлежащих им территориях и обещали не удерживать соседского серва. Так,
Филипп
Август подписал с сеньором Сюлли-сюр-Луар в 1187 г., а с графиней Шампанской в
1205 г.
соглашения, по которым договаривающиеся стороны поклялись не укрывать чужих
сервов и
выдавать их. В 1220 г. королевские служащие, проживавшие в Шартре и близлежащих
областях, получили от короля циркуляр, составленный следующим образом:
Филипп, Божией милостью король Франции, ко всем бальи и прево, кои получат
послание, с приветом. Приказываем вам сим указом задерживать сервов Абонвиля,
Буавиля
и Жерминьонвиля, которые отказываются повиноваться нашему дорогому и верному
аббату монастыря Бога-Отца в Шартре. Вы можете хватать их повсюду, где найдете,
за
исключением кладбища, церкви и святого места. Держите их под крепким замком и
освободите только тогда, когда аббат Бога-Отца попросит вас об этом.
Несмотря на подобные объединения сеньоров, побегов и переселений
становилось все
больше: помешать крестьянину покинуть свою сеньорию было настолько трудно, что
сеньоры, вместо того чтобы пресекать бегство серва и заключать его в тюрьму,
решили
позволить ему перемещение и даже поселение на чужой земле. Феодалы лишь
подписывали
между собой договоры о "переезде" и "обмене" (percursus или intercursus). Это
было
великодушнее и безопаснее. Договаривающиеся стороны предоставляли друг другу
право
удерживать своих сервов и возмещали убытки путем их обмена. Такие договоры об
обмене
многочисленны в эпоху Филиппа Августа. Достаточно привести договоры, заключенные
в
1204 г. герцогом Бургундским и графиней Шампанской и в 1205 г. графиней
Шампанской и
графом Неверским Пьером де Куртене. Но такой договор порой становился
обыкновенным
надувательством, особенно когда одним из подписавших его был французский король:
поскольку королевские земли были спокойнее и меньше подвергались разбою, сервы
светских и церковных сеньоров стекались на них, а соседние с капетингским
доменом
сеньории пустели в пользу сеньории короля.
На самом же деле, несмотря на договоры и клятвы, сеньоры делали все, чтобы
увести
друг у друга сервов, привлечь и удержать чужих крестьян и помешать им уйти. И в
этом
малопочтенном занятии король Филипп Август отличился более, чем кто-либо другой.
То
же, что делал в своем домене он, делал каждый барон и в своем: речь шла о том,
чтобы как
можно больше заработать и как можно меньше потерять. Когда Филипп Август в 1205
г.
подписал договор об обмене беглыми крестьянами с графиней Шампанской, последняя
начала жаловаться, что якобы сервы массово бегут в Димон, свободный королевский
город,
король же заявил, что сохранит за собой всех, укрывшихся до подписания договора.
В 1212
г., когда епископ Неверский тоже пожаловался, что его земля лишается сервов в
пользу
короля, Филиппу было угодно предложить ему следующий пункт договора: "Если
епископский серв придет жить в наш домен, мы повелеваем схватить его и после
дознания о
его положении, ежели будет до
...Закладка в соц.сетях
