Жанр: История
Французское общество времен филиппа-августа
...у заключали в тюрьму, а
ныне
назначают им судебную опеку, во времена Филиппа Августа было более чем шиком -
добродетелью. Расхожее мировоззрение разделялось феодалами и в особенности
поэтами и
жонглерами, жившими за их счет. Это достоинство называлось "щедростью". Ее
прославляли в тысячах строк жест. "Будь щедр ко всем, ибо чем больше ты отдашь,
тем
больше обретешь чести и станешь богаче. Тот, кто чрезмерно прижимист, не
дворянин", -
говорит автор "Доона Майенского". "Скупой король не стоит и денье", - читаем в
"Ожье
Датчанине". То же замечание и в "Песни о Гарене": "Скупому государю нечего и
землей
владеть, от него лишь убытки и огорчения". Нечто вроде общего места у трубадуров
и
труверов - жаловаться, что сеньоры их времен уже не столь щедры, как в минувшие
столетия. Автор "Песни о крестовом походе против альбигойцев" Гийом де Тюдель
говорит
в начале своей поэмы о самом себе:
Мэтр Гийом написал эту песнь в Монтобане, где он оказался. О, если бы ему
повезло и
его бы одарили так же, как одарили стольких глупых жонглеров или проходимцев, и
какой-нибудь достойный и учтивый человек дал бы ему лошадь или доброго
бретонского
коня, дабы легко было ездить по пескам, либо шелковую или бархатную одежду! Но,
видно,
мир так погряз во зле, что богатые люди, люди дурные, которые бы должны быть
доблестны, не дают и пуговицы. Ну, да я не попрошу и грязного пепла из их
очагов. Порази
их Бог, создавший небо и воздух, и Его Матерь Святая Мария!
Не будем слишком порицать поэтов средневековья: все поэты говорят одно и то
же и во
все времена. У них своя причина находить феодалов всегда недостаточно щедрыми -
они
ненасытны. На самом деле все знатные люди того времени - моты, которым
общественное
мнение не позволяло жить скаредно и которые с полнейшей беззаботностью воплощали
в
жизнь добродетель щедрости. Война для них являлась поводом к огромным тратам, и
мы
видели, что она не прекращалась. Но и мир не менее дорого стоит, ибо влечет за
собой
приемы и празднества, религиозные и военные праздники, браки и посвящения в
рыцари.
Ведь в феодальном мире нет праздников без продолжительных кутежей, раздачи
одежд,
мехов, денег и лошадей. Чем выше род, тем больше дают друзьям, вассалам,
рассказчикам,
первым встречным, так что деньги у наших рыцарей протекают сквозь пальцы и
никогда не
задерживаются.
Чтобы составить себе точное представление, чего стоила тогда барону война,
следует
прочитать подробную биографию, посвященную историографом Жильбером де Моном
своему хозяину и сеньору, графу Эно Бодуэну V, тестю Филиппа Августа. Не
проходило и
года, чтобы этот сеньор не совершал многочисленных военных походов, почти всегда
- за
свой счет, либо в своих целях, либо по феодальному долгу, дабы выполнить
вассальные
обязательства. В этой хронике, столь важной для уточнения деталей, на каждой
странице
встречаются фразы вроде: "Граф Эно, отправившись на войну, побыв на ней и
возвратясь,
оставался пять недель в доспехах: его расходы составили 1 850 марок серебром в
полновесной монете". Речь идет о походе, состоявшемся в декабре 1181 г. Но в
1182 г., после
дня Богоявления, война возобновилась - короткое перемирие было сделано лишь на
праздники Рождества, Нового года и Богоявления (Поклонения волхвов). Новая
кампания
продолжилась шесть недель, почти до Великого поста, и стоила графу 1 600 марок
серебром.
Лето 1182 г. - небывалое дело - проходит для Бодуэна V без войны, но осенью он
отправляется на турнир, и там с ним случается несчастье - покуда он был занят
сражением,
люди из Лувена, подданные герцога Брабантского, украли у него всю поклажу,
одежды,
повозки, тягловых животных и верховых коней. Разъяренный Бодуэн объявляет войну
герцогу Брабантскому. Новая кампания предпринимается в октябре-ноябре 1182 г. -
она
прерывается законным перемирием до дня Богоявления 1183 г. Во время перемирия
граф
Эно отправляется на другой турнир, состоявшийся между Бреном и Суассоном. Там он
не
сражался, а довольствовался наймом рыцарей и наемников. В марте 1183 г. он воюет
во
Франции против Филиппа Августа на стороне Филиппа Эльзасского, графа
Фландрского,
своего свояка. Весной 1184 г. ему приходится выехать на сейм в Майнце, где
Фридрих
Барбаросса собирает всех князей империи и около семидесяти тысяч рыцарей. Каждый
барон
должен, следуя обычаю, состязаться там в роскоши и расточительности с прочими -
кто
приведет больше рыцарей под своим знаменем, разобьет больше палаток и самых
богатых
шатров на равнине и бросит больше денег и подарков простым воинам и жонглерам.
По
возвращении с этого разорительного праздника, в июле и августе 1184 г., граф Эно
снова
оказывается в состоянии войны - он выдерживает смертельную схватку с графом
Фландрским и герцогом Брабантским, объединившимися, чтобы его сокрушить. Эта
борьба
продлится весь оставшийся год до Рождества. В 1185 г. - две новых войны: одна -
против
графа Фландрского, другая - против герцога Брабантского. И так до 1195 г.,
который стал
последним годом его жизни. Бодуэн перестал воевать, подвергаться нападениям и
нападать
лишь потому, что смерть вынула из его рук оружие.
Как же могли эти люди выносить вечные переезды, огромную усталость,
бесконечную
борьбу, но главное - как они могли выдержать все это в денежном отношении? Их
выносливость кажется безграничной, но их казна не была неисчерпаемой. Военных
ресурсов
их собственного фьефа было недостаточно, чтобы так часто водить войска в поход;
они
прибегали к помощи наемных рыцарей, которых собирали издалека, отовсюду
понемногу. В
хронике Жильбера Мона есть любопытное место, указывающее, что именно давал в
качестве
платы граф Бодуэн некоторым своим помощникам: одному шестьсот ливров, которые
выплатит деревня близ Валансьена; другому - четыреста ливров с брабантской
деревни;
третьему - землю во фьеф и двадцать ливров. Последний становится сеньором
Белена, около
Валансьена, с доходом в семьсот ливров; некоторые получают фьефы меньшего
значения,
дающие тридцать или двадцать ливров. Но выделением фьефов граф Эно не
ограничивается.
Нужно было время от времени делать подарки, дабы поддерживать рвение и
преданность
этого наемного рыцарства - лошадей, одежды, наличные деньги.
Сравним с вышеприведенным некоторые отрывки из поэмы о Жираре
Руссильонском,
и станет очевидно, что время, нравы, люди - те же. Поэт служит настоящим
комментатором
историка:
Жирар уселся под лавровым деревом и, позвав своего советника Фулька, велел
принести золота и денег и привести мулов, парадных коней и скакунов, чтобы
заплатить
воинам. Он велел изготовить сто писем, скрепил их печатью и отправил рыцарей по
всей
земле. Кто хотел серебра, тому Жирар его давал. Скоро у него оказалось четыре
тысячи
солдат, направившихся к Дижону. Он отправил своих послов к бургундцам, до самых
гор, к
баварцам и немцам до Саксонии. Повсюду, где он узнавал о добром воине, он
повелевал
позвать его, давая ему обещания и богатые дары.
Дальше мы находим изложение теории обязательной расточительности, особенно
в
пользу бедных рыцарей; сеньору следует их поддерживать, как в мирное время, так
и в
военное:
Тогда молодые воины говорят: "Война закончена, больше не будет стычек,
сраженных
рыцарей, разбитых щитов". "Пускай никто не унывает от этого, - говорит Фульк
(один из
героев поэмы), - я по доброй воле дам им пищу и одежду, а то и больше". Фульк
поговорил с
Жираром и королем Карлом Мартеллом. "Теперь, - говорит он, - посмотрим, что
каждый
из вас, графов и знатных баронов, дает бедным рыцарям для поддержания их
существования. Приведите их, чтобы завербовать, как принято в стране, для защиты
земли. И если есть богатые скупцы с вероломным сердцем, для которых поддержка и
дары
стоят слишком дорого, то пускай отберут у них фьеф и отдадут мужикам, ибо
сокровище, оставленное про запас, не стоит и уголька".
Граф Бодуэн (вернемся к истории) был не из числа сих богатых скупцов, ибо,
по словам
Жильбера де Мона, вот что случилось:
Во время Пасхи 1186 г. он собирает в Моне, в своем замке, совет своих
служителей и
приближенных. Здесь доложили о состоянии его финансов. Оно было достаточно
тревожным. Его личные расходы, издержки на помощь и плату рыцарям и сержантам
достигли значительной цифры. Дефицит составлял сорок тысяч валансьенских ливров.
Тогда граф Эно решился, скрепя сердце и стеная, использовать крайний источник.
Он
обложил чрезвычайными налогами жителей своего графства. За семь месяцев он
собрал
средства для уплаты почти всего своего долга".
Что за время, когда суверены могли использовать это удобное средство, чтобы
почти
мгновенно привести в равновесие свой бюджет! Достаточно было немного надавить,
как на
губку, на зависимый люд - крестьян или горожан. Но не все феодалы, особенно
мелкие,
обладали подобными источниками, а поэтому они продолжали обрастать долгами,
копить
дефициты, покуда им не приходилось продать свой фьеф. Они скрывались,
отправляясь в
крестовый поход: такое средство расчета было тогда в ходу.
Тем не менее хотелось бы иметь более точные сведения о финансовом положении
благородного сословия и больше уверенности, но для этого потребовались бы
подробные
счета и бюджетные сметы. Особенно было бы интересно получить книгу поступлений и
расходов одного из баронов, гордившихся тем, что швыряет деньги на ветер. К
несчастью,
для изучаемой нами эпохи документов такого рода почти не существует. Есть лишь
счета
дома Филиппа Августа за 1202 и 1203 гг., но он был далеко не мотом. Что же
касается
сеньориальных бюджетов, то мы обладаем отдельными счетами Бланки Наваррской,
графини Шампанской, за 1217, 1218 и 1219 гг. Изучение этих счетов, какими бы
неполными
и искаженными они ни были, поучительно, и из них можно сделать некоторые общие
заключения, ибо жизнь короля или знатного барона той эпохи в общем не отличается
от
жизни обычного сеньора. На всех ступенях феодальной иерархии у знати были одни и
те же
инстинкты, одинаковые страсти и потребности; они черпали деньги почти из одних и
тех же
источников и тратили приблизительно одним и тем же образом.
Так, счета графини Бланки Шампанской прежде всего сообщают нам, что эта
благородная дама, часто не имея наличности, брала займы. Счета содержат
достаточно
многочисленные упоминания о выплате процентов. Банкиры одалживали ей на довольно
короткие сроки, как правило самое большее - на два месяца, и из 25%
(относительно
умеренная ставка, ставка христианских банкиров - евреи одалживали в то время
обычно из
43% годовых). Но, поскольку ростовщичество было официально запрещено и особенно
преследовалось Церковью, составитель счетов заботится о том, чтобы представить
уплату
такого огромного процента как компенсацию расходов, которые якобы понес
заимодавец.
Как и все фьефы, графство Шампанское воюет, тем более что графине, в
интересах
своего младшего сына, молодого Тибо IV, приходится защищаться от опасного и
озлобленного соперника, Эрара де Бриенна. Военные расходы занимают наибольшее
место в
счетах: приведение в состояние готовности крепостей Шампани и Бри, чистка рвов,
починка
городских стен. Изыскиваются деньги на оплату наемных рыцарей; посылается
продовольствие отрядам, находящимся в Васси. Некоторые суммы расходуются на
перевод
узников в более надежное место, на ремонт доспехов, на шпионов, на покупку
лошадей и
быков, посланных клермонскому войску и пропавших, и т. д. Не только сама война
стоит
денег - надо вести переговоры, содержать поверенных, послов, вести
многочисленные
процессы в Риме и Париже. Затем - подорожные расходы на адвокатов, легистов,
простых
посланников, отправляющихся в Италию, Испанию, к Филиппу Августу, дабы
представлять
там графиню и ее сына и защищать их интересы. И наконец, есть статья подарков,
даров,
милостыни и всевозможных расходов "на щедрость". Прежде всего - подарки
политические:
двести сыров из Бри, отправленных Филиппу Августу; комплект доспехов, посланных
императору Фридриху II; тюки тканей и одежд, направляемых в Рим, чтобы задобрить
Папу
или его кардиналов; в самой Шампани - постоянные дары деньгами, мехами и платьем
для
клириков, женщин, знати, а также милостыня вдовам или больным слугам и,
разумеется,
раздачи одежд только что посвященным рыцарям.
Счета Филиппа Августа, много более подробные, богаты интереснейшими
сведениями.
Военные расходы, естественно, и в них преобладают - это бюджет завоевателя. В
каждой
строке речь идет о плате рыцарям, пешим и конным сержантам, арбалетчикам, о
покупке и
перевозке снаряжения и провианта для войск и гарнизонов, о сооружении и починке
башен,
замков и стен. Затем идут расходы, относящиеся к псовой и соколиной охоте и
охотничьему
снаряжению, милостыня для церковных учреждений, жалование, выделяемое
королевским
служащим, одежды и меха королеве, наследному принцу и детям последнего,ГЛАВА XI. ВЛАДЕЛИЦА ЗАМКА
Когда благородный француз посвящается в рыцари, то есть становится
полноценным
воином и владельцем фьефа, он женится. Его супруга часто приносит ему в приданое
земли,
замки или, по крайней мере, доходы. Для него это единственное средство, если он
хочет
быть соправителем в отцовской вотчине, в ожидании наследства латать дефицит
своего
бюджета, занимая промежуточное место между владельцами замков и суверенами.
Данные
рассуждения подводят нас к интереснейшему вопросу брака и более общей теме
благородной женщины и владелицы замка в феодальной среде.
В конце XII в. феодальный режим признал полностью и окончательно за
женщиной
право наследовать фьеф и владеть сеньориями. Женщина наследует землю и власть,
выходя
из состояния полуприслуги, в котором так долго находилась во франкском обществе.
Чтобы
раскрепостить ее, христианство вело тяжелую борьбу с тогдашними нравами;
феодализм
заставил женщину сделать решительный шаг. С другой стороны, как глава монашеской
общины, аббатиса или должностное лицо аббатства благородная девица все чаще
признается
способной к наставлению душ. Так что в женской судьбе наступает очевидный
прогресс,
тесно связанный с успехом общей культуры. При разговоре об образованной знати и
развитии куртуазности во времена Филиппа Августа прояснится, что эта культура в
некоторых областях сеньориальной Франции пыталась поднять женщину до более
высокого
положения. Но следует признать, что образ жизни знати по большей части не вел к
серьезным последствиям, которые угодно отмечать некоторым историкам. Когда, к
примеру,
мы читаем в одном сочинении Гизо по истории французской цивилизации, что жизнь в
замке
создала семейственность, поощряла домашние добродетели, позволяла расцвести
чувствам
благородной и тонкой учтивости, надо остерегаться безоговорочно принимать это
утверждение на веру. Что такое замок прежде всего? Кордегардия, казарма; и
никогда не
видано было, чтобы казарма становилась благоприятным местом для развития
моральных
изысков и куртуазных чувств, основанных на должном уважении к женщине.
В подавляющем большинстве случаев владелица замка времен Филиппа Августа
еще
остается такой, как в предшествующие феодальные столетия - женщиной с грубым
темпераментом, горячими страстями, с детства привыкшей к физической нагрузке,
разделяющей удовольствия и опасности рыцарей своего окружения. Феодальная жизнь,
чреватая неожиданностями и опасностями, требовала от нее суровой закалки души и
тела,
мужественного характера, почти мужских привычек. Она сопровождает своего отца
или
мужа на охоту; в военное время, если она вдова или ее муж в крестовом походе,
она
руководит защитой сеньории, а в мирное время не боится самых длинных и опасных
паломничеств. Она даже может отправиться в крестовый поход. Так, сестра Филиппа
Августа Маргарита Французская, ставшая вдовой дважды: первый раз - после смерти
молодого английского короля Генриха, старшего сына Генриха II, потом - после
смерти
венгерского короля Белы III, пожелала в 1197 г. прийти на помощь крестоносцам,
сражавшимся в Святой земле. Она продала свою вдовью часть и взяла на Восток,
таким
образом, самостоятельно добытые средства. Высадившись в Тире, куда ее прибыл
встретить
ее зять, граф Генрих Шампанский, она умерла восемь дней спустя после своего
прибытия. Во
Франции в 1218 г. разыгрывается интересное представление в графстве Шампанском.
Война
между графиней Шампанской Бланкой Наваррской, опекуншей своего младшего сына
Тибо
IV, и их соперником Эраром де Бриенном была в разгаре. Бланка лично возглавляла
свои
отряды, руководя военными действиями. Она захватывает Лотарингию, мимоходом
сжигая
Нанси, и идет на воссоединение с армией императора Фридриха II в его лагерь.
Позднее она
сама командует рыцарями, вступает в настоящие битвы, сражения с врагом в
сомкнутых
боевых порядках в окрестностях Жуанвиля или Шато-Вилена и одерживает победу.
Как же воспитывались эти молодые девушки, призванные стать столь
энергичными
женщинами? Исторические документы той эпохи не сообщают об этом. Хронисты
говорят о
женщинах из среды военной аристократии, только чтобы рассказать о их браках,
разводах
или, с генеалогической точки зрения, детях и потомстве. Женщины занимают место
во
всеобщей или локальной истории, лишь поскольку они приносят в приданое или
передают
фьефы, активно способствуя посредством заключения или расторжения союзов
перемещению земель и сеньорий. С другой стороны, о них редко говорится и в
епископской
переписке: самое большее мы находим в произведениях некоторых церковных авторов
письма вроде того, что теолог Адам де Персень писал одной благородной даме,
Матильде
Блуаской, графине Перша. Она просила у него изложения правил поведения, дабы
жить в
миру по-христиански - аббат де Персень дает ей превосходные религиозные и
моральные
предписания, советуя, кроме того, сторониться азартных игр, не тратить время на
шахматы и
не искать удовольствия в непристойных фарсах рассказчиков; он рекомендует ей
также быть
умеренной в нарядах и смеется над платьями с длинными шлейфами, сравнивая
носящих их
дам с лисицами, самым красивым украшением которых является хвост. Из одной
детали
этого письма можно было бы заключить, что владелицы замков были веселыми: мы
знаем
это и по жестам, часто показывающим их занятыми бесконечными партиями в кости
или
шахматы.
Если верить проповедникам и монахам, авторам более или менее сатирических
трактатов о нравственности, у женщин было много и других недостатков. Наименьший
из
них заключался в кокетстве, транжирстве, разорении своих мужей, в ношении
накладных
волос, в том, что они красятся и щеголяют моды ради в платьях со шлейфами.
Авторы
проповедей не перестают метать громы и молнии против чрезмерной длины шлейфов у
платьев, дьявольской выдумки, как они говорят. Но все это банально и слишком
малохарактерно: здесь нет ничего, что было бы присуще исключительно средним
векам. Что
же до более серьезных упреков, то следует знать, до какой степени можно доверять
заявлениям проповедников - в соответствии со своим ремеслом они все видят в
черном
цвете, чрезмерно преувеличивают человеческие слабости и озабочены скорее тем,
чтобы
больнее ударить, нежели справедливостью. Можно ли доверять и сатирам монахов?
Монахи
часто были людьми пессимистичными, готовыми клеветать на все мирское и главное -
привыкшими рассматривать женщину как существо порочное и нечистое, которое
погубило
и всегда будет губить род человеческий. Во всяком случае, в церковной литературе
мы
находим лишь неопределенные общие места. Она нападает на женщину саму по себе,
без
различия социального положения, и было бы очень трудно почерпнуть оттуда точные,
подробные сведения о жизни женщин, рождающихся и живущих в замках.
В поэмах чисто рыцарского характера, где все внимание уделено воину,
играющему
первую роль, роль женщины принесена в жертву. Девушка чаще всего появляется лишь
для
того, чтобы выполнить по отношению к рыцарю, который является гостем ее отца,
обязанности гостеприимства, весьма широко понимаемые. На нее возложена
обязанность
принять его, снять доспехи, приготовить ему покои, постель, приготовить ванну и
даже (на
сей счет у нас есть множество неопровержимых фактов, особенно в "Жираре
Руссильонском") сделать массаж, чтобы помочь ему уснуть. Средневековье следует
принимать таким, какое оно есть, с его наивными нравами. Это общество было много
свободнее, нежели наше, как в словах, так и в действиях: и да будет стыдно тому,
кто дурно
об этом подумает!
По жестам также видно, что именно девушки обычно делают первый шаг в любви
к
рыцарям отцовского манора. Последние походят на Ипполита из греческого мифа: они
помышляют только о войне и охоте. Девушки находят их красивыми и говорят им об
этом
без малейшей неловкости - так они объясняются в любви. Удивительно и то, что их
авансы
порой весьма неблагосклонно принимаются. Конечно, авторы жест, жонглеры, которые
поют, чтобы развлекать баронов после пития, были слишком грубы, чтобы рассуждать
о
деликатнейших вещах. Их наблюдения за поведением и нравами женщины высокого
происхождения не могли ни отличаться большой глубиной, ни браться в наилучших
источниках. Разве во все времена писатели не были склонны подавать как выражение
общей
морали различные скандальные дела или крайние случаи, к которым они
преимущественно и
обращались? Какое представление составит иностранец о французской буржуазии,
если
будет знакомиться с ней только по книгам наших модных романистов?
Так что не следует судить в целом о благородных девицах эпохи, нас
занимающей, по
жестам. Яснее всего можно понять из этих рассказов то, что сами эти авторы
испытывали
очень ограниченное, очень малое уважение к женщине, и это оттого, что в
действительности
в феодальных кругах она рассматривалась лишь как существо низшее, о коем
позволено
злословить и дурно обращаться с ним. Правда, в этих поэмах замужняя женщина в
общем
предстает перед нами в более благоприятном свете, чем девушка, что весьма
необычно. В
эпопее о Гарене Лотарингском, в "Жираре Руссильонском" владелица замка, законная
жена
барона, - особа обычно добродетельная, любящая своего мужа, Верная и преданная
ему.
Например, нам показывают Беатрису, супругу герцога Бегона, которая, будучи
похищенной
негодяем, отчаянно сопротивляется и говорит похитителю: "Я позволю себя скорее
сжечь,
зажарить, чем дам тебе приблизиться ко мне". Жена Жирара Руссильонского графиня
Берта
- образец супружеской верности. Но, с другой стороны, жонглеры и поэты не
испытывают
никаких угрызений совести, показывая нам, как высокородные женщины, даже
королевы,
подвергаются оскорблениям и грубостям рыцарей.
В "Песни о Гарене" жене короля Пипина, Бланшефлер, приходится вырывать из
рук
предводителя бордосцев Бернара де Незиля несчастного посла, отправленного к
королю
противной стороной, которого Бернар собирался поколотить перед всем двором, на
глазах у
суверена. "Вам место было бы в лесу, - добавляет она в негодовании, - чтобы
грабить там
паломников и разбойничать на больших дорогах". - "Молчать! Безумная и распутная
женщина, - отвечает разъяренный Бернар, - король был не в своем уме, когда
связался с
тобой. Злая смерть тому, кто устроил твой брак. От него будет только позор и
бесчестье!" -
"Вы лжете, - продолжает королева, - вор, убийца, негодяй, клятвопреступник!
Король не
должен был бы позволять вам более показываться при его дворе". Затем, после
этого потока
оскорблений, вся в слезах, она скрывается в своих покоях. Вместо того чтобы
вступиться и
защитить свою жену, король безмолвствует. Поэт настроен с очевидной
предвзятостью,
заставляя его играть неприметную, почти смешную роль. За честь королевы мстит
герой
"Песни" Гарен. Он приезжает во дворец в тот момент, когда королева выходит из
своей
комнаты. Лотарингец смотрит на нее и видит ее прекрасные глаза покрасневшими от
слез:
"Прекрасная королева, - говорит он, - кто посмел дать вам повод для
расстройства? Клянусь
Богом живым, любой под небесами, исключая короля, моего сеньора, осмелься он вас
обидеть, станет моим смертельным врагом. Кто же вас оскорбил?". - "Сир, -
отвечает
Бланшефлер, - этот негодяй, разбойник Бернар де Незиль оскорбил меня перед
королем!"
Гарен тотчас же, оттолкнув всех, подходит к Бернару, хватает его за волосы,
швыряет на
землю под ноги, выбивает четыре зуба и оставляет, исцарапав грудь шпорами.
Если верить жонглерам, авторам или исполнителям поэм, которые сами были
мужьями,
в феодальном мире не стеснялись дурно обходиться со своими женами. Достаточно
было
неугодного слова или просьбы. В "Гарене" королева Бланшефлер настаивает пред
королем,
чтобы он высказался в пользу лотарингской стороны. "Король услыхал, и гнев
разлился по
его лицу: он поднял кулак и ударил королеву по носу так, что брызнуло четыре
капли крови". И дама говорит: "Премного вам благодарна. Когда вам будет
угодно,
можете повторить". Можно было бы привести другие сцены такого же рода - всегда
кулаком
в лицо; это становится почти общим местом. В других местах феодальные поэты
горячо
упрекают рыцаря, который идет за советом к женщине, и приписывают своим героям
слова
такого рода: "Дама, убирайтесь отсюда и ступайте со своими служанками в свои
расписанные и золоченые покои есть и пить; займитесь крашением шелка - вот ваше
дело. А
мое - разить стальным мечом".
Следует признать, что подобная манера обращения с женщинами как с
существами
второго сорта, грубое с ними обхождение, когда их резко отсылают на женскую
половину,
является результатом фантазии, которая, во всяком случае, сильно преувеличивает
реальную
действительность. Не говоря о романах куртуазного жанра, принадлежащих к циклу
"Круглого стола", к которым мы обратимся позднее, есть другие поэмы, современные
Филиппу Августу, вроде "Песни о Гийоме Дольском", где женщина и даже девица
играет
очень выгодную роль. В этой поэме действие разворачивается так, что выявляется
храбрость
и ловкость девицы Льеноры, сестры Гийома Дольского: она побеждает клевету,
жертвой
которой стала, и получает награду за свою добродетель, вступив в брак с
императором.
Правда, "Песнь о Гийоме Дольс
...Поділитися у соцмережах
