Жанр: История
Французское общество времен филиппа-августа
... нем нечего менять. И лишь в виде исключения смелые
умы
время от времени дерзают придумывать иной. Вспоминается цитированный выше
проповедник начала XIII в., который хотел, чтобы общество избавилось от знати и
горожан-предпринимателей: от знати как от разбойников, а от бюргерства - как от
ростовщиков, потому что те и другие ничего не производят и в целом вредны, и
оставило бы
только священников и трудящихся, то есть тех, кто работает умственно и
физически. Но это
уже из области личной фантазии, чрезвычайно необычной. Общественному же мнению
была
известна только теория трех сословий - молящихся, сражающихся и тех, кто кормит
и
одевает два первых. Таким образом, все устроено гармонично, и средневековье
осуждает
желающих эту гармонию нарушить: оно не понимает их и считает врагами общества.
Только
проповедникам и сатирикам дозволено время от времени говорить, что практика
недостаточно соответствует теории; что три сословия не исполняют, как должно,
свои
обязанности; что священники слишком часто уклоняются от молитвы, пренебрегая
службами
и служа плохим примером; что военная знать, вместо того чтобы ограничиться
борьбой с
врагом, а внутри страны следить за правопорядком, думает лишь о сражениях и
подавлении
слабых; что, наконец, крестьяне очень плохо платят десятину духовенству, а
горожане
слишком стремятся избавиться от сеньориального гнета и покушаются на права и
собственность церковников. Со всей очевидностью приходилось признавать, что не
все
пружины социального организма работали, как следовало бы и как хотела бы теория,
да и в
феодальном и церковном мире не все было гладко. Но в средние века не возникало
мысли об
изменении данных основ посягательством на иерархию, никто не заявлял, что народ,
к
примеру, не создан исключительно для того, чтобы трудиться на благо других. Все
устроено
хорошо, потому что устроено Богом! Пороки социального тела и изъяны в его
функционировании проистекают единственно от человеческих слабостей или гордыни,
и
если бы каждый стремился добросовестно выполнять свою работу, ограничиваться
своим
делом и не старался покинуть свое сословие, все шло бы как нельзя лучше.
Первый и общий довод убеждает в том, что настоящее средневековье,
предшествовавшее XIV в., не знало социального вопроса и в принципе не занималось
моральным и материальным улучшением положения низших слоев. Это подтверждает
признанное всеми положение о необходимой и ниспосланной свыше незыблемости
общества.
Другой довод - на него уже косвенно указывалось - заключается в
единственности
мнения привилегированных классов в качестве общественного мнения в средние века.
А
привилегированные классы не только не понимали пользы перемен, но были
равнодушны к
печальной участи угнетаемых. И безразличными они оставались всегда. Они
презирали
крестьянина и горожанина, при этом эксплуатируя их; и само это презрение часто
оборачивалось враждебностью. Пренебрежение, даже, мы бы сказали, отвращение
землевладельцев и сеньоров к крестьянину и ремесленнику, труд которых позволял
им
жить, - вот одна из самых характерных черт средневековья.
Для рыцаря и барона крестьянин - будь то серв или свободный - только объект
извлечения дохода, материальная ценность: в мирное время его душат, как только
могут,
налогом и барщиной у себя, в военное время - грабят, топчут, режут или жгут на
вражеской
земле, дабы причинить противнику наибольший ущерб. Именно в этом и состоит
война.
Крестьянин является не более чем объектом сеньориальной эксплуатации, подлежащим
у
других уничтожению.
На горожанина также смотрят как на источник дохода. Его щадят немного
больше,
потому что он является членом сообщества, защищенного стенами; его труднее
захватить, и
ему легче удается оборониться. С другой стороны, в продуктах его производства и
торговли
нуждаются. А еще - начинают понимать, что покровительство развитию городов
представляет для сеньора интерес. Когда горожанин богат и у него нельзя отобрать
деньги
путем налога или грубой силы, их у него одалживают; его используют как банкира -
банкира, которому платят плохо или совсем не платят. Это не мешает знатному
человеку
презирать горожанина, разграбляя и сжигая города, если война предоставляет такой
случай.
Вот так феодалы смотрят на простолюдина и обращаются с ним; такова
каждодневная
реальность, и она с точностью отображена в литературе. Откроем любую жесту
времен
Филиппа Августа - и увидим в ней крестьянина и горожанина прежде всего в роли
жертвы.
Много раз описаны грабежи и пожары деревень и городов. И ни слова жалости к
крестьянам,
урожай и дома которых жгут, а самих сотнями убивают или уводят со связанными
руками
вместе со скотом; к женщинам, которых мучат солдаты, к пылающим городам, к
обобранным купцам, к меньшому люду феодальных войск, ничего не стоящим
пленникам,
которых калечат или которым хладнокровно перерезают горло после битвы - все это
нормально и по праву, все это естественный ход вещей.
Низшие классы не только жертвы: их выставляют на посмешище. Ясно, что для
знатного человека простолюдин - существо низшее, в коем все достойно презрения и
жизнь
которого не принимается в расчет. В самой древней феодальной эпопее, "Песни о
Роланде",
и речи нет о каких-нибудь простых людях или предметах народного быта. Подобная
человечность по отношению к низам и не может проявиться - ведь ее просто не
существует.
Начиная с середины XII в., когда сеньоры добровольно или по принуждению
предоставили
народу первые вольности и были основаны ранние коммуны, феодальным поэтам
пришлось
признать, что простолюдин существует; но они отводят ему ничтожное место и
говорят о
нем лишь для того, чтобы высмеять. И только в эпоху Филиппа Августа, скорее даже
в
начале XIII в., когда растет число свободных городов, а бюргеры становятся
весьма
значительными персонами, начинают меняться и взгляды, и манера рассказывать о
них. В
большей части жест именно этого периода презрение к "простолюдину" все еще
является
расхожим чувством: оно выражается общим местом, клише, которых мы достаточно
находим повсюду.
Было бы нетрудно процитировать сотни отрывков, где в самой грубой форме и
во всех
литературных жанрах проявляется феодальный дух. Простолюдин уже по традиции
может
быть даже физически неприятным на вид человеком, отличным от прочих. Иначе его и
не
представляют. Его изображают уродливым, отталкивающим и смешным. Посмотрите, как
воинская поэма о Гарене Лотарингском представляет простолюдина Риго:
У него были огромные руки, мощные члены, глаза, отстоящие друг от друга на
ширину
руки, широкие плечи и грудь, совершенно взъерошенные волосы и черное как уголь
лицо. Он
по шесть месяцев не умывался, и лицо его не знало иной воды, кроме дождя.
Этот простолюдин, однако, в виде исключения, добрый воин, он породнился со
знатью,
а потому поэт к нему снисходит, отводя некоторую роль в сражениях. Он даже
совершает
такое количество подвигов, что, в отступление от правил, его в конечном счете
посвящают в
рыцари. Но он не такой рыцарь, как другие, и мы выше уже приводили грубую и
смешную
сцену, описывающую его посвящение, проводимое среди взрывов смеха всей знати.
Почти в таких же выражениях создан портрет простолюдина в другом месте:
так, в
прекрасной идиллии об Окассене и Николетт Окассен, заблудившись в лесу, вдруг
сталкивается с крестьянином:
Он был огромным и на удивление уродливым и мерзким - большая приплюагутая
голова
чернее угольной ямы, в пядь расстояние между глазами, большие щеки, огромный
плоский
нос, толстые губы, красные как угли, длинные желтые страшные зубы. Он был обут в
гетры и башмаки из бычьей кожи, одет в грубый плащ и опирался на толстую дубину.
Нравственный облик простолюдина отвечает внешнему. Он одновременно скотский
и
порочный. Его заставляют произносить глупейшие вещи. Автор "Чудес Богоматери"
Готье
де Куэнси, священник, говорит о крестьянах: "Насколько жестка их шевелюра,
настолько
глупа и голова, в которую ничему благому не войти". "Да разве может простолюдин
стать
благородным и свободным?" - читаем мы в авантюрном романе "Коршун", написанном
до
1204 г. В "Песни о Жираре Руссильонском" предатель, сдающий руссильонский замок
королю Карлу Мартеллу, - неизбежно простолюдин по происхождению, и в связи с
этим
поэт не преминет заметить, что всегда опасно доверяться подобному отродью. Это
общее
место всех жест. В поэме о Жираре де Виане, как и во многих других,
"простолюдин"
является синонимом труса: "Будь проклят тот, кто первым стал лучником. Он
сделался
трусом, ибо не осмеливался подойти к врагу". Подобное презрение знати к пешим
воинам,
используемым в феодальных войсках, звучит по всякому поводу, как, например, в
поэме о
Гофрее: "Здесь добрых шестьдесят тысяч рыцарей, не считая пехоты, которую нечего
принимать во внимание". Эта пехота, лучники, городское ополчение, охотно
осмеиваемые
поэтами, составляют презираемую и ничего не стоящую часть войска; их оттесняют
на края
поля, на пустыри, а если по ходу действия они мешают, рыцарство не колеблясь
устремляется по их телам. Такая привычка существовала у знати в течение всего
средневековья, и задолго до великих сражений Столетней войны рыцарство смеялось
и
издевалось над пехотинцами.
Кажется, в авантюрных романах бретонского цикла, где знать представлена
менее
жестокой, менее грубой и говорящей языком куртуазности, чувство презрительной
враждебности, объектом которого был простолюдин, должно бы проявляться в
смягченной
форме и выражаться с большей сдержанностью. Но и здесь тон существенно не
меняется, и в
поэмах Кретьена де Труа с его подражателями XIII в. толпа, будто перепуганное
стадо,
расступается перед рыцарями. В "Эреке" мы читаем:
Подъехал к месту - что такое?
Он плетку поднял над толпою
И крепко черни погрозил:
Народ раздался, пропустил.note 10
А в "Клижесе" дворянин говорит своему слуге:
Принадлежишь ты мне всецело.
Тебя могу отдать я в дар,
Продать я мог бы, как товар,
Тебя со всей семьей твоею.
Ты знаешь, я тобой владею.note 11
В романах куртуазного жанра общественное мнение и социальный порядок почти
так
же жестоки к крестьянам, как и в воинских поэмах.
Что же касается бюргера, городского жителя, то с ним обращаются не лучше,
чем с
жителем сельским. В глазах феодалов горожанин может быть только пьяницей, вором
или
ростовщиком. Именно так в "Песни об Эоле" нам преподносят мясника Аженеля и его
жену
Эрсант - две карикатуры, два злых языка, которых боятся и ненавидят:
Дама Эрсант, с огромным животом, сплетница, является женой мясника. Оба они
уроженцы Бургундии. Когда они приехали в большой город Орлеан, у них не было и
пяти су.
Они были жалкими попрошайками, несчастными и умирающими с голода. Но вследствие
своей бережливости, ссужая под проценты, они добились того, что через пять лет
скопили
состояние. У них в долгу две трети города; повсюду скупают они печи и мельницы и
разоряют всех свободных людей.
Так, дама Эрсант, видя проезжающего мимо рыцаря Эоля, оскорбляет его
посреди
улицы, а рыцарь резко отвечает ей тем же набором оскорблений - "Вы безобразны,
уродливы и бесстыдны..."
Феодальный поэт, желающий понравиться знати, описывает таким образом
разбогатевшее бюргерство, которое возвысивлось бережливостью и которому
предстоит
стать могущественной силой третьего сословия. И если вместо простолюдина по
рождению
возникает образ опустившегося дворянина, якшающегося со всяким сбродом и
превратившегося в простолюдина от общения с чернью, то портрет выходит не более
лестным. Все, что соприкасается с этим ничтожным классом, становится грязным.
Один из
комических персонажей "Песни о Гарене" - тип деклассированного человека: это
гонец или
посол Мануэль, прозванный "Куда-Пошлют" (Galopin или Tranchebise), естественно,
весьма
отрицательный герой, хотя и происходит из знатной семьи. Этот завсегдатай таверн
любит
только играть и пить и живет среди распутников и распутниц. За ним приходят в
трущобы
сообщить, что герцог Бегон, его кузен, нуждается в нем и посылает за ним. "Это
он-то мой
кузен! - отвечает молодой бродяга. - Я не признаю его, ибо не нуждаюсь в таком
богатом
родственнике; я предпочитаю радоваться таверне, вину и сим распутницам вокруг
меня,
нежели обладать всеми графствами на земле". Тем не менее его убеждают поехать,
оплатив
его долги трактирщику. Кузен, герцог Бегон, спрашивает его: "Откуда ты, дорогой
друг?". -
"Из Клермона, сеньор; меня зовут Куда-Пошлют. Моим братом является граф Жослен;
я
даже старше него, и видя меня, в этом нельзя усомниться". - "Я разгневан, -
отвечает
Бегон. - Однако я признаю, что ты мой кузен, и, ежели ты образумишься, я посвящу
тебя в
рыцари и отдам твою часть Оверни".. При этих словах Куда-Пошлют расхохотался и
сказал:
"Лучше я буду пить и слушать девушек, чем управлять графством, но скажите, что
вам от
меня угодно, а то я возвращусь к прохладному вину". Ему поручили посольство ко
французскому королю в Орлеан; едва он выполняет поручение, как отправляется
прямиком в
таверну, где и проводит всю ночь. Дама Элоиза посылает за ним туда и говорит:
"Откуда вы
пришли, мой друг?". - "Из таверны, дама". - "Господи! Ну и ну! Да у меня здесь
пятьсот
бочек вина, которое вы можете пить в свое удовольствие". - "Клянусь судом
святого
Дионисия, - отвечает Мануэль, - я люблю вино, но также я люблю и компанию".
Дама,
услыхав это, сказала смеясь: "Хорошо".
Мы узнали, каково мнение общества и феодалов. Остается выяснить отношение
другого привилегированного класса, Церкви. В нем надо различать два течения:
христианское и феодальное.
Христианское течение - вся совокупность представлений о семье, государстве
и
народе, вытекающих из самих начал христианства, которые средневековое
духовенство еще
проповедует и от которых не может отказаться, несмотря на сильные изменения, кои
претерпела ранняя религия в первые десять столетий после падения Римской
империи. Еще
существует церковная теория об изначальном равенстве людей, о их братском
долге, о
презрении к богатству и силе, о необходимости приходить на помощь бедным и
несчастным
и защищать слабых от могущественных. Священники времен Филиппа Августа не могут
окончательно забыть, что основатель их религии проповедовал уважение к малым и
сирым,
превозносил бедность, заложив в целом демократические основы Своей церкви.
Каково бы
ни было расстояние, даже пропасть, отделявшие Церковь XII в. от Церкви первых
трех
христианских столетий, католическое духовенство не полностью лишилось
евангельского
духа.
В общем и целом средневековый клир, какими бы аристократическими ни
становились
его высшие круги, еще рекрутировался из всех слоев общества; он не отгораживался
от
низших классов. Посредством милостыни и гостеприимства он продолжал выполнять
одну
из самых высоких миссий - миссию помощи в человеческих бедах, ибо нес весь груз
благотворительности.
Евангельскому духу еще удавалось полностью проявляться в значительной части
монашествующего духовенства, и именно он побуждал к религиозным реформам; разве
не
он в ту же эпоху Филиппа Августа породил Франциска Ассизского, апостола бедности
и
самоотречения, человека, захотевшего основать на милосердии, любви и
человеческом
единстве нечто вроде христианского коммунизма, прямо вдохновленного Евангелием и
Христом, новую Церковь?
С другой стороны, следует признать, что Церкви часто приходилось
отождествлять
свое дело с делом угнетенных классов, ибо ее крестьяне и земли в первую очередь
становились жертвами жестокости и алчности знати. Правда, защищая их, отлучая
феодалов,
создавая институты мира, она защищала саму себя и действовала в собственных
интересах;
но ведь по сути, борясь против притеснения и насилия, она оказывала услугу
беднякам.
Отсюда все негодующие филиппики против знати, живущей разбоем; отсюда и их
красноречивые заклинания в защиту земледельца и ремесленника.
Но следует рассмотреть и иную сторону церковного мировоззрения и церковной
жизни: есть другие теории и другие факты, доказывающие, что в действительности
клирики
средневековья были столь же недоброжелательны к крестьянам и горожанам, как и
люди
меча. Именно феодальное течение превалирует в Церкви, организованной и
иерархизированной по рангам священства, где преобладают чувства и поступки
привилегированной церковной аристократии. Эта аристократия, владеющая
значительной
собственностью и огромным числом сервов, являлась благодаря своим сеньориям
составной
частью феодальной системы. Она желала сохранить свои права и доходы, ревностно
защищая их, и это ей тем более удается, что ее имущество неотчуждаемо. Она точно
так же
эксплуатирует низшие слои: никто еще не смог доказать, что церковные сервы
находились в
лучшем положении, чем сервы светских сеньоров. И уж абсолютно точно, что
церковный
серваж существовал гораздо дольше, чем серваж у знати и королей. Нашлись даже
клирики,
утверждавшие, что серваж не только законен и необходим, но является божественным
установлением. Наконец, знаменитая теория трех сословий была разработана
церковниками,
в течение столетий воспроизводилась в их трудах и поддерживалась ими как
выражение воли
самого Бога и олицетворение общественного порядка.
Здесь достаточно процитировать страницу из трудов одного из самых умных и
образованных прелатов, каких только знала
Франция на исходе XII в., епископа, историка и философа Иоанна
Солсберийского.
Обнаруживается следующая метафора, сравнивающая общество с телом и его членами,
о
котором уже шла речь:
Я называю ногами государства тех, кто занимается скромным ремеслом,
способствующим движению по земле государства и его членов. Таковы крестьяне,
постоянно связанные с землей, ремесленники, обрабатывающие шерсть, дерево,
железо или
медь, те, кто доставляет нам пищу, изготавливает тысячу необходимых для жизни
предметов. Для нижестоящих является долгом уважение к вышестоящим; но последние
в
свою очередь должны приходить на помощь тем, кто ниже их, и думать о средствах
удовлетворения их нужд. Плутарх подает разумный совет - заботиться об
обездоленных,
то есть о той части народа, которая является самой многочисленной, и чтобы
меньшинство всегда уступало большинству. Отсюда произошел институт магистратов,
на коих возложена миссия защищать последнего из подданных от несправедливости,
так,
чтобы труд ремесленников доставлял государству хорошую обувь. Государство в
некотором роде оказывается разутым, когда земледельцы и ремесленники терпят
несправедливости. Более постыдного для тех, кто управляет магистратурами, нет.
Когда
большинство народа охвачено недовольством, страна походит на государя,
пораженного
подагрой.
Вот в каких выражениях говорит о социальном вопросе клир, когда он о нем
высказывается; вот и все, что может сказать епископ, чтобы напомнить
привилегированным
сословиям об их долге и посоветовать им не слишком притеснять бедный люд.
Наконец, в теории и на деле Церковь по-прежнему враждебна свободе бюргеров.
Церковных сеньоров, освобождавших своих горожан, было намного меньше, чем
сеньоров
светских. Они равным образом неблагосклонны к свободе производства, учреждению
независимых ремесленных корпораций: надо видеть, к примеру, какое длительное
сопротивление оказала одна церковная сеньория, аббатство Сен-Мексан, отмене
фискальных
прав, ложившихся бременем на ремесленников его домена.
В общем, экономическая политика Церкви не более снисходительна, чем
мирская:
епископы и аббаты настолько всегда препятствовали коммунальному движению, что не
следует удивляться почти повсеместной направленности последнего против
клерикальной
собственности и юрисдикции; самые же авторитетные церковные органы, говоря о
горожанах коммун, использовали те же оскорбительные и злобные выражения,
которыми
пользовались и феодальные поэты. Для Жака де Витри все они - ростовщики, воры и,
что
еще хуже, еретики:
Эта отвратительная человеческая порода вся идет к своей погибели; никто из
них не
будет спасен, или очень немногие, - все они следуют широкими шагами прямо в ад.
И
впрямь, разве удастся им когда-либо искупить беззакония и насилия, в которых они
повинны? Мы видим, как они, уже опаленные адским пламенем, бросаются уничтожать
своих соседей, сжигать города и другие коммуны, как они преследуют других и
радуются
чужой смерти. Большая часть коммун ведет яростную войну: все, мужчины и женщины,
радуются погибели своих врагов... Коммуна подобна льву, рвущему на части, о
котором
говорит Священное Писание, а также дракону, прячущемуся в море и подстерегающему
вас, чтобы сожрать. Это животное, у которого хвост заканчивается острием, дабы
поражать соседа и чужеземца, но многочисленные головы поднимаются одна против
другой: ибо в одной и той же коммуне они то и дело завидуют друг другу,
клевещут,
выживают, обманывают, изводят друг друга. Вне ее - война, внутри - страх. Но
более
всего отвратительно в сих нынешних Вавилонах то, что во всех коммунах находит
своих
пособников, укрывателей, защитников и приверженцев ересь.
Мы сокращаем эту обвинительную речь: в ней смешаны истина и предубеждение,
но
она показывает настроения и отношение Церкви к одному из наиболее значительных
успехов, достигнутых народными массами. Привилегированные классы действительно
настроены враждебно к социальным переменам. Низшие слои могут рассчитывать для
облегчения своей участи только на собственный труд и собственную энергию.
Но самое тяжелое и самое нищенское существование влачили крестьяне. Мы
видели,
насколько они беззащитны против природных бедствий, разбоя и феодальных войн,
как
изнемогают под гнетом знати и церковных сеньоров - гнетом, утроенным и
учетверенным,
поскольку надо платить и служить одновременно непосредственному сеньору, высшему
сюзерену провинции, приходскому священнику и его вышестоящим и, кроме того,
терпеть
вымогательства сеньориального служащего, прево, лесника, еще более придирчивых и
алчных, чем хозяева фьефа. Если же крестьянин является сервом - а таких
большинство в
значительной части французских провинций начала XIII в., - то добавим сюда позор
серважа, наследственного порока, унизительные и ненавистные поборы,
невозможность
законно вступить в брак, переехать, составить завещание согласно собственной
воле. Даже
при понимании этого наши представления о тяжести невзгод и нужде, с которыми
боролся
крестьянин, будут неполными.
Историки и хронисты сообщают нам о подобном плачевном положении лишь
косвенно,
бессознательно, не акцентируя его явно - в форме простого изложения эпизодов
разбоя или
результатов войны. Читая их, скорее угадываешь, чем ясно видишь несчастья и
страдания,
причиной которых стали ссоры или завоевания сеньоров и королей. Клирики,
излагающие
историю, не останавливаются на подробностях и вообще не находят сочувственного
слова
для жертв. Лишь в виде исключения трувер Бенуа де Сен-Мор, описавший
французскими
стихами историю герцогов Нормандских, приводит свидетельство печального
положения
класса, который трудится и выбивается из сил, чтобы содержать духовенство и
знать:
Конечно, священники и рыцари обильно едят, лучше одеваются и обуваются; они
живут спокойнее и в большей безопасности, чем те, кто трудится и переносит
столько
бед и горестей. Именно те позволяют другим жить в мире, кормят их и содержат, и
тем
не менее именно они переносят самые сильные страдания, снега, дожди и ураганы.
Они
собственными руками обрабатывают землю, терпя великую нужду и голод. Они ведут
тяжкую жизнь, бедные, страждущие и нищие. Воистину, без этой породы людей
неизвестно, как могли бы существовать другие.
Проповедники в своих речах позволяют нам лучше узнать действительность; они
описывают ее, часто подчеркивая все, что в ней есть жестокого, даже не столько
руководствуясь стремлением к миру и милосердием, трогая аудиторию народными
горестями, сколько чтобы доставить себе удовлетворение осуждением знати,
воинского
класса, врага Церкви и разорителя церковных земель. Клир, сам будучи жертвой
рыцарского
разбоя, защищает свое имущество и свое собственное дело, смело говоря о
страданиях
крестьян. Трудно, например, пойти дальше проповедника Жака де Витри с его
проповедью,
обращенной к властям и знати, когда он говорит им: "Вы - прожорливые волки,
поэтому
отправитесь выть в ад... Все, что крестьянин заработал за год тяжкого труда,
сеньор тратит в
один час". Витри не щадит угнетателей крестьян, "людей, которые беззаконными
поборами
и налогами обирают и притесняют своих подданных, живя кровью и потом бедняков".
С
особой суровостью клеймит он хозяев, взимающих налог по праву "мертвой руки",
этих
"похитителей имущества умерших". Брать налог по праву "мертвой руки" - это же
отбирать
средства к существованию у вдовы и сироты! Это значит совершать преступление и,
более
того, святотатство, ибо эти люди оскорбляют души умерших. "Они поедают трупы
подобно
червям". Послушать проповедника, так феодалы не только дерут три шкуры с
крестьянина,
но при этом еще и смеются, отпуская жестокие шутки:
Многие говорят нам сегодня, когда мы упрекаем их в том, что они уводят
корову у
бедного крестьянина: "На что ему жаловаться, коли я ему оставил теленка, и сам
он цел; я
ведь не причинил ему зла, какое мог бы, если бы захотел. Я взял яйцо, но оставил
ему
перья". Поберегитесь же, братья мои, и не насмехайтесь над Господом. Эти
крестьяне - ваши
люди, и вы не должны ни притеснять их, ни злоупотреблять их службой. Великие
должны
быть любезны к малым и не вызывать ненависти к себе. Не следует презирать
обездоленных,
ибо, если они могут оказать услугу, то также могут и представлять опасность.
Мудрые слова, но они никого не убеждают. Эти инвективы проповедника
доказывают,
по крайней мере, сколь глубоким было зло. "Повсюду, - говорит он, - видно, как
сильный
угнетает слабого, а большой пожирает малого". Здесь в миниатюре показана картина
общества в средние века.
Крестьянин - козел отпущения в этом обществе. Именно на него по большей
части
сваливаются беззакония, насилия, результаты беспорядка и всеобщей
...Поділитися у соцмережах
