Жанр: История
Хомуня
...глаза и сказал:
- У меня есть еще один сын - Хурдуда. Десять лет назад его схватили в
лесу, увезли в Аланополис и продали в рабство.
Хомуня сочувственно вздохнул.
- Но Уастырджи смилостивился над ним. Он сделал так, что Хурдуду
купил мой хороший кунак. Я не стал забирать Хурдуду обратно. Уговорился с
кунаком, что мой сын будет жить у него и воспитываться до тех пор, пока
надумает жениться.
Утром следующего дня Бабахан подвел к Хомуне серую кобылу.
- Это - Сырма. Баловница, ласку любит. Но выносливая, хорошая лошадь.
На ней и поедешь в Нижнюю долину.
Хомуня почесал Сырму между ушей, погладил шею, грудь. Кобыла
прислушалась, потянулась губами к руке.
Вставив ногу в стремя, он вскочил в седло и сразу натянул повод,
ожидал, что Сырма встанет на дыбы, попытается сбросить незнакомого седока
на землю. Но она спокойно стояла на месте, понуро опустив голову, будто
обиделась, что мало ласкали ее. <Ну и ленивая же ты, скотина, - про себя
ругнул Сырму Хомуня. - Или Бабахан считает, что я никогда в седле не
сидел, поэтому и выбрал мне самую смирную?>
Из сакли вышли Сахира и Емис. Сахира подошла к Бабахану, бодро
взобравшемуся в седло, положила руку на стремя.
- В дороге хоть не торопитесь, дайте передохнуть лошадям, - попросила
она мужа. - Путь не близкий.
- Ничего, кони крепкие, выдержат, - ответил Бабахан. - В первый раз,
что ли?
- Кони-то крепкие, а седоки? Слабость приходит под старость.
- Ладно, - нахмурился Бабахан и нервно задергал повод. Не любил он,
когда жена при людях жалела его.
Хомуня попытался замять неловкость.
- Сахира, не забудь сменить повязку Айте да положи свежих листьев
подорожника. И отваром пои ее чаще, беды не будет.
- Вот-вот. Лучше делом займись, а то... - Бабахан не договорил и
повернулся к Хомуне. - Ну, тронули.
Едва выехали за ворота селения, Сырма на глазах начала преображаться,
запрядала ушами, недовольно зафыркала. Хомуня почувствовал, как по ее телу
пробежала мелкая дрожь. Не успел он опомниться, Сырма грудью оттерла
низкорослого жеребца Бабахана на край дороги, едва не столкнула его в
обрыв.
- Не балуй! - прикрикнул на нее Бабахан и огрел плетью.
Сырма пустилась вскачь.
Дорога, проложенная по узкому карнизу каменной отвесной горы, была
слишком тесной и извилистой, чтобы нестись по ней галопом. Хомуня ногами
уперся в стремена, изо всех сил рванул на себя повод, но Сырма лишь выше
задрала голову да завиляла задом. На каждом повороте у Хомуни замирало
сердце, когда Сырма скакала по-над краем пропасти.
Наконец удалось сдержать кобылу, перевести ее на спокойную рысь, а
потом остановить вовсе. Он прижал Сырму вплотную к скале, подождал
Бабахана и пропустил его вперед.
Но Сырма успокоилась ненадолго. Едва Хомуня отпустил повод, она снова
начала теснить жеребца - опять захотелось быть первой. Теперь она обходила
соперника справа, прижимала его к скале. И Хомуня ожидал, что Бабахан на
этот раз огреет плетью его, а не Сырму. И прав будет. Потому, что Хомуня
уже второй раз нарушал святое правило - почтительно следовать по стопам
своего хозяина.
Может быть, Бабахан и не думал посягать на его свободу. Но за долгую
жизнь Хомуне доводилось видеть всякое. <Чем человек отличается от зверя? -
размышлял Хомуня. - Наверное тем, что, по естеству своему, причастен не
только плоти, но и духу. А познать дух, мысли человека невозможно. Они
спрятаны за семью замками.
У зверя повадки постоянны, как солнце в небе. Потому что повадки эти
даны ему природой однажды и предопределено вместе с кровью передавать их
из поколения в поколение. Иначе хаос начнется. Жизнь прекратится, если
зайцы начнут пожирать волков, лягушки заглатывать ужей.
Человек же способен съесть и ужа, и лягушку, и волка, и зайца, и
другого человека тоже. Зверю, если он на завтрак не попадет в зубы
другому, предназначено никогда не терять свободы. Олень не станет помыкать
оленем, заставлять его приносить себе пищу. Это удел человека и творение
его же духа. Человек даже зверей наделяет в сказках своими собственными
чертами. Одних считает умными, других - глупыми, ленивыми, хитрыми,
лукавыми, жадными, злыми, коварными. Но змея меняет только шкуру, натура у
нее остается все той же, и яд ей дан, чтобы защищаться от врагов.
А какова натура у человека? Что главное для него: добро, зло,
благородство, коварство?>
Только люди способны отбирать свободу у подобных себе, делать их
своими рабами. Хомуня давно убедился, что и рабовладельцы - сами рабы по
натуре. Одни отличаются чрезмерным страхом и преклонением перед людьми,
наделенными властью. Другие теряют достоинство в безмерной страсти к
наживе. Считая, что деньги - благо, они добровольно становятся рабами,
теряют рассудок, особенно, если видят, что богатство достается другому, в
то время как самому хочется завладеть им. И погибают они в горе и в
постоянно бередящей душу неразумной скорби и безысходности. Иных мучает
враждебное отношение к ним других людей. Есть и такие, кто сам в гневе
готов убить человека, если показалось, что тот незаслуженно обидел его. А
некоторые только тем и живут, что имеют возможность злорадствовать и
наслаждаться чужими несчастиями.
Рабские начала у человека настолько сильны, что, если он и захочет,
то отделаться от них в одночасье не только трудно, порой невозможно. Так и
Хомуня, всякий раз, когда ему не удавалось надлежащим образом сдержать
Сырму, беспомощно разводил руками, будто хотел повиниться перед вождем
рода: лошадь, мол, виновата, это она глупая, не блюдет чина.
Бабахан улыбался и самодовольно поглаживал белую бороду. Он совсем
по-другому понимал смятение Хомуни. Считал, что гость его, хотя и умеет
держаться в седле, но страшится гор, потому и постоянно натягивает
поводья, не дает погорячиться норовистой кобыле.
Только, спустя три-четыре часа, когда поднялись на высокий скалистый
хребет, Сырма поскучнела и равнодушно плелась сзади. То ли устала, то ли
Хомуня вконец разодрал ей железными удилами губы, но она смирилась со
своей участью.
Перед спуском в долину Бабахан остановил коня и показал Хомуне ржаное
поле. Небольшое, оно расположилось внизу, у обширного - от горы до горы -
плотного лесного массива, по-сиротски притулилось к подножию откоса
скалистого хребта, роскошно украшенного белыми барашками водопадов.
Поле было не плоским, а слегка куполообразным, с длинными,
устремленными в лес клиньями. Хомуне оно показалось похожим на
пожелтевшего от солнца краба, клешнями уцепившегося в темные ельники.
- Наконец-то добрались, - тяжело вздохнул Бабахан. - Осталось только
вниз спуститься.
Спускались по узкой, поросшей бурьяном дороге. Петляя между низкими
молодыми елями, она привела к левой клешне краба, наискось обрезанной
небольшим ручьем с чистой и холодной водой.
Жнецы отдыхали. Но едва на поле появился Бабахан, все кинулись
навстречу. Молодой, еще безусый, горец услужливо помог вождю спуститься на
землю, снял седло, стреножил коня.
Хомуня стоял в стороне. Один лишь Саурон подошел к нему и тепло
поприветствовал. Остальные издали кивнули чужеземцу.
Хомуня завидовал Бабахану. И это была даже не столько зависть,
сколько постоянная тоска одинокого человека: куда бы ни приезжал он - его
не ждали, не встречали и не провожали. Жил постоянно среди людей, а они
его не замечали.
Пока стреножил Сырму, отнес в тень седло, Бабахан и Саурон поднялись
на пологий холм, откуда хорошо просматривалось все поле. Жнецы попрятались
в тени. Хомуня остался один. Он поднял с земли несколько колосков, размял
их в ладонях, провеял и кинул зерно в рот. Затем направился к мужчинам,
расположившимся у ручья, под небольшой ивой, свесившей к воде тонкие
бледно-зеленые ветви.
Невысокого роста, узкоплечий, без рубашки, но в мохнатой шапке,
тщедушный мужичок с редкой, будто выщипанной бородкой, сидел в середине
группы, беспрестанно хлестал себя пучком травы, отгонял липнувших к
потному телу назойливых мух и вдохновенно что-то рассказывал. Но стоило
Хомуне подойти ближе, узкоплечий умолк на полуслове, его слушатели, едва
взглянув на чужеземца, опустили глаза.
Наступило тягостное молчание. Узкоплечий нехотя встал и не спеша
двинулся вверх по берегу ручья. Следом поднялись и остальные.
Вскоре, вооружившись серпами, люди приступили к жатве. Хомуня,
увидев, как жнецы насыпом, абы как, бросают в кучу стебли, подошел к вождю
рода и сказал:
- Бабахан, твои люди неправильно жнут. Рожь надо срезать ниже,
собирать колос к колосу и вязать в снопы.
- Зачем? - удивился Бабахан. - Разве зерна от этого станет больше?
- Зерна будет столько же, но молотить - быстрее и легче. К тому же,
если пойдет дождь, колосья меньше намокнут.
Бабахан пожал плечами.
- Мы всегда так убираем. Но если ты считаешь, что надо иначе, давай
попробуем.
Вождь собрал людей.
- Хомуня считает, что мы неправильно жнем, - люди удивленно
посмотрели на чужеземца. - Сейчас он покажет, как надо. Все должны делать
так, как он. Я верю этому человеку, он вылечил дочь Саурона.
Хомуня неторопливо вышел вперед и объяснил, как вязать сноп.
- Не пойму я, Бабахан, зачем нам делать лишнюю работу? - спросил
узкоплечий. - Пока Хомуня свяжет сноп, я успею нарезать почти столько же.
- Чилле, если ты ковырялся в ушах и не слышал, о чем я говорил, то
подойди ко мне ближе и я еще раз повторю! - Бабахан нахмурился и зашагал к
лесу.
Три дня подряд, от восхода до захода солнца, Хомуня резал серпом
рожь, вымолачивал и веял зерно, ссыпал его в пузатые кожаные мешки и
наслаждался тем, что впервые за многие годы никто не подгонял его, не
стоял с кнутом за спиной. Может быть, поэтому все эти дни, показалось
Хомуне, пролетели так быстро, что он не успел насладиться работой.
Совместный труд постепенно сблизил его с племенем, а знания и
сноровка, позаимствованные в странах, в которых волею судьбы пришлось
заниматься хлебопашеством, скоро сделали Хомуню чуть ли не главным
распорядителем на поле.
Началось с того, что в первый же день Чилле подошел к Саурону и
громко, так, чтобы слышал Хомуня, сказал:
- Из-за этих снопов - не знаю, и кому они только нужны? - у меня
снова разболелась спина, устала кланяться. Может, мне заняться другим
делом?
Саурон участливо посмотрел на тщедушного Чилле и предложил пойти в
тень к Бабахану, развлечь его своими рассказами.
Чилле обиделся и молча повернул обратно.
- Подожди, Чилле, - окликнул его Саурон. - Если тебе не трудно,
разминай колосья. Это можно делать и сидя, и на коленях.
Чилле притащил широкую полсть, расстелил ее рядом со снопами,
сложенными в одонье, и начал изручь вымолачивать зерно - брал пучок
колосков и разминал их руками.
Хомуня оставил серп, сходил в лес, вырезал кичигу - палку с
плосковатым концом, - и присел рядом с Чилле.
- Смотри, как это делается.
Чилле недовольно покосился на чужеземца, но Хомуня, не обращая
внимания на его неприветливость, взял сноп, развязал перевясло. Быстро,
всего за две-три минуты он вымолотил зерно и отбросил солому в сторону.
Чилле удивленно раскрыл глаза.
- Возьми кичигу, попробуй, - подал ему палку Хомуня.
Чилле не так сноровисто, но все же довольно быстро обмолотил сноп.
Довольный, отбросил пустую солому, заулыбался, хлопнул Хомуню по плечу.
- Хорошо! И рукам не больно.
Всякая работа когда-нибудь да кончается.
Все поле по краям огородилось кучами соломы, последние мешки с зерном
брошены на куцые двухколесные телеги, и отдохнувшие лошади, упираясь
подковами в горный, каменистый грунт, потащили хлеб в селение.
Самым трудным был участок дороги, который вел на верх скалистого
хребта. Приходилось впрягаться в арбу рядом с лошадьми или подталкивать ее
сзади.
Дальше пошло легче. А когда выехали на торную, с небольшим уклоном,
караванную дорогу, ведущую в Аланополис, кони пошли рысью, женщины
повскакивали на телеги, расселись на мешках с рожью. Но ненадолго, вскоре
пришлось сворачивать в другое ущелье, где опять ожидало бездорожье.
Сразу за поворотом предстояло проехать узкую - сажени три шириной -
седловину, с обеих сторон обрезанную глубокими обрывами с острыми
выступами скал. Спуск в седловину небольшой, а вот подъем - не только
крутой, но и высокий. И люди снова, до предела напрягая мышцы, арбу за
арбой вытаскивали на широкое плато.
Последнюю, самую нагруженную телегу вел Савкат. В низу седловины его
Ожидали Хомуня, Саурон и еще четверо молодых, крепких мужчин. Они
приготовились толкать арбу на гору.
Арба спускалась медленно. Кони, удерживаемые Савкатом, приседали на
задние ноги и высоко задирали головы, так, что он еле-еле доставал до
уздечек. Перед концом спуска Савкат отпустил поводья и отскочил в сторону,
хотел, чтобы лошади с разгона вытянули на подъем поклажу.
И тут Хомуня увидел, что левое колесо завиляло, начало сползать с
оси.
- Стой, Савкат! Колесо соскочит! - крикнул Хомуня и побежал
навстречу.
Савкат бросился к лошадям, повис, схватившись за уздечки, но
остановить не успел. Колесо соскочило - арба с треском завалилась набок,
Савката сильно толкнуло дышлом, он не устоял на ногах и, если бы не
задержал его Хомуня, полетел бы в пропасть.
Колесо, наскочив на небольшой камень, начало сворачивать к обрыву.
<Упадет под откос, - мелькнуло у Хомуни в голове, - придется оставить в
седловине не только арбу, но и зерно>.
Хомуня так и не понял, то ли колесо на него налетело, то ли сам он
прыгнул и придавил колесо к земле. Больно ударившись, он заскользил к
пропасти и сумел задержаться, когда до края ее оставалось не больше локтя.
Разбитыми до крови, дрожащими руками Хомуня судорожно пытался ухватиться
за сухую землю и отползти от обрыва, но не мог даже сдвинуться с места.
Замычав от бессилия, он поднял голову, хотел позвать на помощь, но люди
уже сами бежали к нему. Они осторожно подняли его и отнесли к арбе, на
дорогу.
Хомуня лежал на твердой земле, улыбался и смотрел на Бабахана,
стоявшего перед ним на коленях.
- Ну, как ты? - спросил вождь.
Хомуня пошевелился.
- Слава богу, жив. Боли не чувствую, но встать не могу, руки и ноги
дрожат.
- Еще бы. Отдыхай. Сейчас тот, кого ты спас, принесет тебе воды.
Подошел Савкат, присел. Положил к себе на колени голову Хомуни,
напоил водой.
- Помоги мне встать, Савкат. А то я совсем умирать собрался.
- Э, нет! Теперь ты должен две жизни прожить.
Опираясь на Савката, Хомуня встал и увидел приближавшийся к седловине
караван бывшего своего хозяина. Омар Тайфур - как всегда в ярких пышных
одеждах - ехал рядом с проводником и смотрел, как люди племени Бабахана
ставят колесо, грузят мешки на арбу.
У Хомуни разом опустились руки, тревожно заколотилось сердце и
засосало под ложечкой.
- Бабахан, это мой хозяин, Омар Тайфур, - тихо шепнул Хомуня. - Если
не спрячусь, он заставит телохранителей связать меня.
Но прятаться было поздно. Омар Тайфур уже увидел беглого раба. Он
подозвал к себе Валсамона и плетью указал на Хомуню.
- Гы-гы-гы! - трубно засмеялся Валсамон и выхватил саблю.
5. ЧТО В ИМЕНИ ТВОЕМ
Аланская епархия ждала из Константинополя нового владыку - епископа
Феодора. За день до приезда его преосвященства через перевалы, по горным
лесистым тропам, торными караванными путями, кто пешком, кто верхом, и с
Куфиса, и с Кяфара, и с равнинных низин стекались в Аланополис монахи,
иереи, пресвитеры в строгих сутанах, а порой даже в расшитых золотом и
серебром ризах, сверху прикрытых дорожными япопчицами - грубыми шерстяными
накидками.
Иные шли налегке, иные - с котомками, иные - прижимали к груди
толстые библии, евангелия, иромологии и октоихи - книги священных ирмосов
и песнопений, бережно укутанные скарлатом - дорогим бархатом.
На благородных конях, украшенных серебряными бляхами и накладками, в
окружении телохранителей, рабов и наложниц важно восседали неторопливые
князья низинных земель и равнин, двигались со своими стадами овец, коров,
молочных кобылиц, с походными шатрами и мягкими постелями.
Вихрем, сбивая с дороги странников, нищих, калек, паломников и
других, одетых в рубища босоногих людей, проносились в сопровождении
десятка сородичей бородатые, в темных бурках, вожди горских селений,
обвешанные острыми саблями, закаленными кровью ядовитых змей, с тугими
луками, облагороженными костяными и серебряными накладками, с начищенными
до блеска колчанами, боевыми секирами и острыми пиками.
Никогда еще горы на своих дорогах и тропах не видели такого множества
людей. Все торопились в Аланополис, боялись опоздать к приезду епископа. И
не только потому, что уже несколько лет кряду епархия жила без владыки, а
люди эти тревожились, что церкви пришли в запустение, многие племена
охладели к вере в Иисуса Христа, все большее и большее число горских
селений начали возвращаться к язычеству. Люди спешили и потому, что
впервые за сотни лет, с тех пор, как в землях Алании утвердилось
христианство, владыкою епархии назначен не эллин, а уроженец здешних мест.
Его преосвященство отец Феодор родился и вырос в Аланополисе, учился
грамоте и воспитывался в монастыре епархии, отсюда увезен был в
Константинополь, там и получил он высокий духовный сан.
На только что убранных, но еще не вспаханных полях, на лужайках по
правому, примыкающему к городу, берегу Инджик-су, и даже за городскими
стенами запестрели шатры, запахло дымом, жареным мясом, пряностями. Все
три и без того кривые узкие улицы до непроходимости стеснила разноликая
громкоголосая, многоязычная, текущая круговоротом толпа. К каменным
заборам жилых кварталов, тесно застроенных одно- и двухэтажными домами,
крытыми тонкими плитками песчаника и красно-коричневой черепицей, скученно
прижались торговцы с лотками фруктов, пышных лепешек, овечьего сыра, мяса,
с большими кувшинами белого и красного вина. В проулках прямо на земле
выставили свои товары оружейники, гончары, кузнецы, ткачи, портняжки,
чувячники, сапожники. Молодые ремесленники громко зазывали покупателей,
расхваливали товар. Те, что постарше, наоборот, презрительно посматривали
на приезжих, тихо переговаривались между собой.
Одетые в легкую бронь стражники алдара, князя Кюрджи, жестокого и
хитрого властелина, с секирами и длинными кинжалами, медленно
прохаживались по улицам, разнимали дерущихся, добивали тяжело раненных, на
глазах у всех снимали с них и делили между собой одежду и драгоценности,
если таковые находили у пострадавших, и, оставляя кровавые следы,
выволакивали голые трупы на окраину кладбища, хоронили в старых, давно
заброшенных склепах и пещерах.
У южной стены города, недалеко от Абхазских ворот, между древним
языческим капищем и христианской церквушкой, на ровной, будто
отшлифованной, базальтовой плите уселся Шила Бадур, обладатель волшебных
ивовых прутьев и священного белого петуха, маг и предсказатель, тощий, с
редкой, но длинной седой бородой и густыми бровями. Ослепительно белые
одежды его широкими волнами рассыпались по камню, почти полностью прикрыли
большую плиту - осталось место лишь для священного петуха, привязанного за
ногу веревкой, и пучка ивовых прутьев.
Шила Бадур не спеша вытащил из небольшой котомки кусочки пожелтевшего
сыра и черствого хлеба, бережно разложил их на камне рядом с волшебными
прутьями, достал медный, чуть примятый, кувшин с узким горлышком,
заткнутым хорошо подогнанной деревяшкой, открыл его и окропил хлеб водой.
Шумная, разношерстная толпа в ту же минуту плотным кольцом обступила
предсказателя, беззастенчиво рассматривая его скудный обед, загадочные
ивовые прутья, холеные руки Шила Бадура с тонкими длинными пальцами,
равнодушно-спокойное лицо с крепким орлиным носом и черными умными
глазами.
Среди людей, окруживших мага и предсказателя, были и молчаливые
горские князья, и нетерпеливые ремесленники в коротких, засаленных
куртках, и осторожные, не привыкшие к людскому столпотворению пастухи в
мохнатых бараньих шапках, и нарядные женщины в пестрых, плотно облегающих
платьях, украшенных шитьем, позолоченными разрезными бубенчиками с узорами
из красной и синей эмали. У многих на груди и на поясе блестели начищенные
застежки, медные бляшки с небольшими овальными вставками из ярко-голубого
стекла и ляпис лазури.
Особняком, не смешиваясь с толпой, стояли пятеро доминиканских
монахов во главе с худым и высоким, с редкими жирными волосами, торчавшими
из-под клобука, его преподобием отцом Юлианом. Монахи выглядели усталыми,
изможденными. Их мантии, когда-то строгие и внушительные, шитые из тонкого
венецианского сукна, были порваны и теперь, туго подпоясанные серыми
пеньковыми веревками, жалкими отрепьями висели на узких костистых бедрах.
Все пятеро молча смотрели на Шила Бадура и поминутно сглатывали слюну.
Протиснувшись сквозь толпу, рядом с монахами остановились Вретранг -
коренастый, широкий в плечах, с седеющей бородой, и младший его сын,
Николай, - долговязый юнец с большими, распахнутыми глазами и темным
пушком на верхней губе. Оба одеты в светлые короткополые легкие кафтаны с
ромбовидными костяными застежками, в темно-серые салбары и легкие чувяки
из сыромятной кожи.
Шила Бадур, не обращая внимания на любопытных, взял ивовый прут,
наколол им кусочек сыра и отправил в рот. Жевал он не спеша,
сосредоточенно, изредка запивая водой.
Толпа постепенно умолкла, будто не хотела мешать трапезе мага и
прорицателя.
Но вот Иелие, богатый, известный во всех городах и селениях купец из
страны Лазов, растолкав локтями людей, рассмеялся и громко воскликнул:
- Приветствую тебя, Шила Вадур!
Предсказатель лишь на секунду поднял глаза на купца, раскрасневшегося
от обилия выпитого вина, и, не удостоив его ответом, продолжал есть.
Купец сделал вид, что не заметил равнодушия предсказателя.
- Пойдем ко мне в шатер, Шила Бадур, я накормлю тебя молодой
бараниной.
Шила Бадур обеими руками взял кувшин, досыта попил воды, сложил в
котомку остатки своего обеда, подобрал крошки, высыпал их петуху и
негромко произнес:
- Несчастен человек, который поедает животных. Рано или поздно боги
перестанут защищать его от злых демонов.
Купец усмехнулся, нарочито закатил вверх глаза, перекрестился.
- Я признаю только одного бога - Иисуса Христа. И приехал в этот
святой город для встречи с посланником всевышнего, его преосвященством
епископом Феодором.
- Посланник твоего бога - есть ничто. И едет на пустое место, ибо
все, что должен был совершить он, то сделал ты, Иелие. Ты, торговец,
имеющий много золота, скота, тканей, разъезжая по всей стране, своею волею
назначил священнослужителей там, где опустели церкви, - Шила Бадур
насмешливо взглянул на купца. - Что же остается епископу, посланнику
твоего бога? И что это за бог, если его покидают люди, а новых пастырей
назначает не слуга, облеченный доверием и властью, а торговец, имеющий
деньги?
Купец слушал Шила Бадура, удивленно раскрыв рот: все, о чем говорил
прорицатель, было правдой. Иелие и в самом деле сам назначал пресвитеров,
платил им деньги. Оттого не только святые отцы, но прихожане каждый раз
встречали его как своего благодетеля. Под защитой церкви, в закоморах,
хранились его товары, и сам он без охраны переезжал из села в село, из
города в город.
Иелие почувствовал, что люди, которых он только что усиленно
расталкивал локтями, сами отстранились от него, один на один оставили с
прорицателем.
- Все, что священно, - то неподкупно и неподвластно торговцу. Если
есть у тебя, Иелие, золотой динар, то брось его моему петуху - и ты
убедишься в истине.
Иелие вытащил из кармана кошель, достал золотой динар и кинул его под
ноги священной птице, настороженно взирающей на могучего телом купца.
Монета, звякнув о камень, откатилась к одеждам прорицателя. Петух нехотя
подошел к блестевшему на солнце кружочку, наклонился, повернул набок
голову, чтобы рассмотреть лучше, и равнодушно отошел в сторону.
Толпа затаила дыхание. У доминиканских монахов жадно загорелись
глаза. Шила Бадур щелкнул тонкими пальцами - петух встрепенулся, прыгнул
на плечо прорицателя, потянулся головой к его уху, будто прошептал что-то,
и слетел обратно.
- Вот видишь, Иелие, священный петух не принял твоего золота. Подойди
ближе и забери динар обратно, - сказал прорицатель. Собрав в левую руку
ивовые прутья, он молча начал по одному раскладывать их перед собой.
Купец, опасаясь насмешек, не стал забирать золотую монету. Подумав,
спросил:
- Что же, по-твоему, есть бог?
- Посмотри вверх, а потом опусти голову - и узнаешь.
Купец рассмеялся.
- Там пустое небо. А под ногами у меня только пыль и камни.
Прорицатель нахмурился и воздел вверх руки с зажатыми в них ивовыми
прутьями.
- Смотрите, люди! - воскликнул он. - Этот человек имеет глаза - и не
видит солнца. У него есть ноги - и он не чувствует земли!
Толпа возбужденно загудела.
- Ты, слепец, Иелие. Так знай и расскажи всем: на свете только три
великих божества - солнце, земля и вода. Человек не может изобразить богов
ни в камне, ни на бумаге, ни на ткани. Боги равнодушны к идолам,
засоряющим землю, - Шила Бадур опустил руки, снова начал раскладывать
...Закладка в соц.сетях
