Жанр: История
Хомуня
... Ха-ха-ха! Он тогда узнает,
как зариться на чужое.
- И язык, если не имеет смелости сознаться!
- И ноги! Ха-ха-ха!
Старуха принесла волчью жилу и начала тыкать ею Хомуне в лицо. Он
пытался отвернуться, но старуха, казалось, задалась целью всунуть ему в
рот тухлую жилу.
- Саурон! - завизжала старуха, убедившись, что ей не удастся вложить
Хомуне в рот вонючий кусок мяса. - Развяжи этого человека, чтобы он мог
взять в руки жилу зверя, похожего на собаку.
- Да, Саурон, развяжи. Мы хотим увидеть, как он скорчится в судороге
от жилы зубастого.
Чернобородый отвязал пленника. Хомуня взял в руки волчью жилу. Толпа
замерла в ожидании.
- Бабахан, - спокойно сказал Хомуня, - поверь мне, не я украл вашего
коня.
- Тогда кто же?
- Я видел этого человека, - Хомуня рукой притронулся к своему уху. -
У него ухо...
- Черное ухо! Коня украл Черное ухо! - закричали в толпе.
- Юноши! Скачите к Перевернутой скале, может, успеете перехватить
Черное ухо! - повелел старик. - Пусть вам поможет великий Уастырджи,
покровитель мужчин.
Сразу пятеро побежали к лошадям.
- Завтра трудный день, - дождавшись тишины, сказал старик. - Саурон
поведет вас убирать рожь. А сегодня - праздник Священного дуба,
веселитесь, дети мои, отдыхайте. Пусть любовью наполнятся ваши сердца, -
Бабахан улыбнулся. - В старину говорили: <Кто сына зачнет в этот день,
родится богатырь, как Аспе; а дочь - будет подобна богине Иштар>. Сегодня
праздник. Во имя Священного дуба я дарую свободу этому человеку. Вы
слышали? Его зовут Хомуня. Теперь он мой гость и гость нашего рода, -
старик повернулся к бывшему пленнику и чуть склонил голову. - Я приглашаю
тебя в саклю.
Толпа сменила гнев на доброжелательность. Чернобородый хлопнул Хомуню
по плечу, улыбнулся, отдал кинжал, который отняли еще в долине. Только
патлатая старуха, недовольная подошла и вырвала из рук волчью жилу.
Лишь теперь Хомуня смог рассмотреть селение. Оно прилепилось к скалам
на большой площадке, обрезанной головокружительным, отвесным обрывом.
Внизу, на самом дне, между валунами и кустарниками серебристой змеей
петляла речка. А за ней простиралась долина, покрытая зеленым бархатом
пастбищ - по густой, высокой траве рассыпались овцы, коровы, лошади. А
дальше - остроконечные ели пологими ступенями тянулись к небу.
На площадке, в углублениях скал, примостились два десятка высоких, но
обширных, рубленных из толстых бревен домов, почти круглых, тем и похожих
на юрты кочевников. Темные, почерневшие от времени, бревна зубасто
ершились тупыми углами. Толстые крыши, сделанные из таких же бревен,
только укрытых соломой и хворостом, а поверх - засыпанных слоем земли,
поросли бурьяном, ярко цвели донником, ромашкой, ветренницей и геранью, по
краям украсились свисающими метелками овсяницы. За домами поднимались
округлые, слоеные башни скал, а сразу за ними - косыми полосами сланца до
самой вершины оголился кряж, словно гигантским ножом отрезали часть горы и
выбросили.
- Твоему селению, Бабахан, враг не страшен, - поразился Хомуня
неприступным гнездом горцев.
Бабахан улыбнулся, кивнул головой, но ответил совсем обратное:
- Мы пришли сюда по земле. А на ней всегда остается след. Если серый
учует, то и до нашего стада доберется.
Хомуня понял, что жители этого селения не называют волка его прямым
именем, и тоже не стал нарушать правила.
- Рога буйвола длиннее, чем зубы серого. А до хвоста - зверю,
похожему на собаку, не добраться.
Бабахан доволен, понравился ответ.
Толпа разошлась быстро. У столба оставались только Хомуня, Бабахан и
Саурон. Вскоре и они направились к сакле.
Жилище Бабахана стояло на самом краю площадки. От других оно
отделялось маленьким озерком, в которое из глубокой расщелины между
скалами спадал прохладный ручей. Пробитой в камне канавкой вода вытекала
из озерка, пробегала почти через всю площадку и исчезала в трещине на краю
обрыва. Под скалами, у сакли Бабахана, росло несколько деревьев: две ольхи
с молодой порослью, тонкоствольные березки, ива. По другую сторону дома, у
самого обрыва, тянули вершины к небу три старых сосны.
Дверей в сакле не было. Вместо них над входным проемом висела толстая
валеная полсть из черной овечьей шерсти. Одна ее половина была откинута и
тонкими кожаными ремнями привязана к деревянным колышкам, вбитым в бревна
стены. Порогом служило самое нижнее бревно сруба. Переступив его, Хомуня
оказался в просторном, без внутренних перегородок, темном помещении. Свет
проникал сюда только через полуприкрытый дверной проем да в два небольших
- не просунешь и головы - отверстия, прорубленные в стене, и одно - такое
же по размеру - в кровле, поддерживаемой двумя массивными столбами.
В центре жилища, под пузатым котлом, висевшим на цепи, горел костер.
Рядом склонились две женщины.
Одна, молодая, сидела на корточках, не спеша отламывала от сухой
ветки тонкие сучья и подкладывала в огонь. Халат у нее распахнулся, из-под
расшитых светлым орнаментом бортов выглядывали тяжелые, налитые молоком
груди. Вторая, седая, но довольно стройная и крепкая старуха,
сосредоточенно помешивала в котле длинной, очищенной от коры палкой.
Освоившись в полумраке, Хомуня получше рассмотрел женщин и догадался,
что молодая - дочь старухи, так сильно она на нее походила. Такая же
суховатость в теле, небольшой острый нос, те же темные, под широкими
бровями, глаза, морщинки у рта при улыбке, обе говорили чуть нараспев,
плавно растягивая слова, и даже в движениях, скупых и неторопливых,
виделась одинаковость.
В сакле было не очень жарко. Прохладу нес ручей, шумевший почти
рядом, да и солнцу не хватало сил прогреть толстую крышу. От входа приятно
веяло сквознячком, дым не задерживался, сразу уходил вверх, в дыру,
прорезанную в кровле. Туда же улетучивалось и тепло от костра.
Бабахан и Саурон вошли в саклю следом за Хомуней. Познакомив гостя с
женщинами - старшая, Сахира, оказалась женой Бабахана, а младшая, Емис, -
дочерью, она замужем за Сауроном, - вождь рода затеял разговор о лошадях,
о коровах, об овцах, что паслись в долине; о травах, которые под палящим
солнцем слишком быстро становились грубыми и жесткими. Хомуня поддерживал
беседу, но чувствовал себя еще стесненно, неуверенно в непривычной для
него роли гостя, человека равного и свободного.
В темном углу сакли заплакал младенец. Емис, сидевшая у костра рядом
с Сауроном, подняла голову, взглянула в темноту, улыбнулась и - не
двинулась с места. Дитя надрывно и громко заливалось в крике, звало к
себе, но безуспешно. Будто ножом тронул по сердцу Хомуни этот беспомощный,
хрипловатый плач. Хомуня так разволновался, что сам готов был встать,
подойти и утешить маленького человека.
Наконец, опершись рукой о плечо Саурона, Емис встала и не спеша
направилась в угол. Взяв дитя на руки, она тут же вернулась обратно, села
рядом с мужем и, улыбаясь, что-то ласковое пошептала ребенку, приложила к
груди его крохотное, темноватое личико.
Саурон взглянул на Хомуню и с гордостью произнес:
- Мой сын, Гайтар.
Хомуня хотел пожелать здоровье ребенку, но из того же угла, откуда
Емис принесла сына, послышался жалобный стон. У хозяев лица сразу
покрылись печалью.
- Как она там? - спросил Саурон у Сахиры.
- Плохо. Второй день ничего не ест. И нога не заживает.
Из глаз Емис покатились слезы.
- Айта, старшая дочь, - тяжело вздохнув, пояснил Саурон Хомуне, -
сильно болеет.
- Лечите ее?
- Я повесила Айте на шею астрагалы зверя, похожего на собаку. Всегда
это было самым верным средством против болезней, - ответила Сахира. - Но
теперь и они не помогают. Такова, наверное, воля богов.
- Был бы жив Магас, может, он и сумел бы вылечить внучку, - Бабахан
горестно покачал головой. - Хороший был лекарь, знающий. И отец его лечил
людей, и дед. Магаса медведь задрал. Недавно похоронили лекаря.
- Можно мне посмотреть Айту? - Хомуне захотелось помочь этим людям.
Бабахан утвердительно кивнул головой.
Хомуня вместе с Сахирой подошел к больной и опустился перед ней на
колени.
Айта оказалась совсем взрослой, ей было лет четырнадцать-пятнадцать.
Прикрытая шкурой, она лежала на широкой кошме и со страхом смотрела на
незнакомого человека. Хомуня положил ладонь на ее лоб - он был горячим и
влажным.
- Что у тебя болит, Айта?
- Горло. Больно глотать.
- А что с ногой?
Девочка смутилась.
- Айта упала с обрыва и распорола бедро об острый камень, -
подсказала Сахира.
- Покажи, - попросил Хомуня.
Айта отрицательно покачала головой.
- Ты не бойся меня, я совсем не страшный, - успокаивал ее Хомуня и
снял мех, служивший Айте одеялом.
Отвернув полу халатика, Хомуня увидел длинную - от колена до ягодицы
- рваную рану. Рана была не очень глубокой, но местами сильно загноилась.
По краям присохли кусочки шерсти, ткани.
Хомуня снова прикрыл ногу халатом, еще раз приложил ладонь ко лбу
девочки.
- Я попробую вылечить тебя, Айта, полежи пока здесь, - Хомуня
повернулся к Сахире. - Нужно свежее молоко, сладкие фрукты или ягоды,
посуда для воды.
- Молоко будет только вечером, когда пригонят скот, - Сахира
помолчала в раздумье, потом добавила: - Или, может, сходить в долину и там
подоить корову?
- Лучше сходить. И ягоды можно поискать там же.
В долину отправился Саурон.
Хомуня, поставив на огонь небольшой котелок с водой, пошел поискать
подорожник. Заодно сорвал десяток кустов зверобоя, листьев березы, калины,
боярышника, клена, содрал с ольхи несколько кусков коры, с сосен кинжалом
наковырял смолы.
Все это разложил в сакле на бревне рядом с костром.. Вытащил кинжал,
порезал кору ольхи на мелкие кусочки. Отлив горячей воды в кувшин, Хомуня
снова поставил котелок на место и бросил туда измельченную кору.
Сахира, Емис и Бабахан молча смотрели на его приготовления.
- Надо бы Айте постелить у входа, - сказал Хомуня. - Там светлее.
Хочу промыть ей рану. Еще - мне нужен чистый лоскут ткани, чтобы
перевязать ногу.
Когда все было готово, Хомуня перевел девочку поближе к свету.
- Айта, тебе придется потерпеть, пока промою рану. Будет очень
больно, но зато дня через три сможешь ходить. Потерпишь?
Айта кивнула, но глаза ее уже наполнились слезами.
- Плакать и кричать можно, так легче перенести боль, - Хомуня
повернулся к Бабахану: - Подержи Айту за плечи, боюсь, не выдержит.
Хомуня оторвал кусок тряпки, взял кувшин с водой и сел верхом на ноги
Айты.
С раной он провозился долго, но промыл хорошо. Затем приложил к ране
листья подорожника, туго перевязал.
- А ты молодец, совсем почти не кричала, - похвалил Айту Хояуня. -
Терпеливая.
Айта размазывала слезы по щекам и вымученно улыбалась.
- Теперь вставай потихоньку и иди на свое место. Только осторожно, не
сдвинь повязку. Если соскочит - сразу зови меня.
В котелке вода уже закипела, и Хомуня отодвинул угли в сторону.
Вскоре вернулся Саурон, принес молоко, землянику черешню. Выбрав
косточки, Хомуня сложил в корчагу ягоды и, долив немного воды, варил их до
тех пор, пока получилась патока. Потом туда же процедил отвар ольховой
коры, перемешал и поставил к огню пропарить. В котелке вскипятил молоко с
сосновой смолой, а когда чуть остыло и настоялось, понес больной.
- Попей, Айта, живичное молочко, оно болезни отгонит.
Затем принес настой ольховой коры, пропаренной с патокой, и пустую
корчагу.
- А эту воду пить не надо, Айта. В рот набери ее - и держи, сколько
терпения хватит. Устанешь - сплюнь в пустую корчагу. Отдохнешь - свежей
набери в рот. Настой этот великую силу имеет, от него весь глен сгинет.
Лечись, а я тебе пока зверобоя с листьями от разных деревьев заварю. То и
попьешь.
Незаметно приблизился вечер. Поселок оживился - возвратились охотники
с добычей. Сыновья Бабахана, Савкат и Орак, на арбе привезли тушу дикого
кабана, их жены, Аргита и Ашказа, насобирали яблок, груш, алычи,
боярышника, старший сын Саурона, Баубек, и дети Савката и Орака пригнали
скот.
В сакле стало тесно и шумно. Половину ее заняли овцы, коровы и
лошади. Савкат громко, стараясь перекричать всех, рассказывал, как они с
Ораком выследили стадо диких свиней, как целый день бегали следом, пока
удалось подстрелить большого жирного кабана, которого и привезли в
селение. Но взяли подранка не сразу, долго преследовали. Сначала он даже
нападал на братьев, приходилось спасаться на дереве. Но Орак изловчился -
и еще одну стрелу вонзил ему в шею.
Орак более сдержан. Хотя по лицу видно, что не меньше Савката
гордился удачной охотой, однако не произнес ни слова, только иногда
поддакивал и кивал головой.
Емис распеленала Гайтара - изжелтил пеленки, измазался до самого
пояса - и понесла обмыть к ручью. У Хомуни сердце дрогнуло, когда увидел,
что она моет младенца в ледяной, спадающей со скал воде.
Бабахан заметил беспокойство гостя и сказал:
- Человек с первых дней должен учиться переносить жару и холод.
Емис обмыла плачущего Гайтара, внесла его в саклю, и положила на
землю рядом с Сауроном. Потом не спеша собрала пеленки, постирала у озерка
и развесила их перед костром на вбитые в землю колышки. Едва пеленки
нагрелись, Емис завернула в них сына.
- Баубек, собирай друзей, разводите костер у священного камня, -
приказал старик внуку. - Завтра племя отправится в Нижнюю долину убирать
рожь, будем просить Хырт-Хурона, чтобы дал нам побольше зерна, - затем
повернулся к гостю. - Ты каких богов чтишь, Хомуня?
- Я - христианин.
Бабахан вздохнул, лицо его потеряло радость.
- Богов много, а человек - один.
- Ты хотел сказать, Бабахан, что людей много, а бог - один?
- Нет. Я подумал о том, что ты услышал. Не хочу обидеть тебя, Хомуня.
Кланяйся Христу, если веришь ему. Когда-то и мы осеняли себя этим
знамением. Человек волен сам выбирать себе покровителя. Я расскажу, почему
люди моего рода выбросили жестокого Иисуса из своего сердца и вернулись к
богам предков.
Бабахан взял палку и поворошил угли. Костер разгорелся сильнее,
сыроватые дрова громко хлопнули искрами, вспыхнуло пламя, высветило бороду
вождя.
- Вот это и есть бог. Огонь дает жизнь всему, что есть на земле. Он
живет вечно. И в человеке, и в деревьях, и в лошадях - во всем есть семя
огня, - Бабахан помолчал, не отводя глаз от белых углей и красноватых
горячих языков пламени, нехотя лизавших бока черного от копоти котла.
Потом отложил в сторону палку, опустил руки на колени. - Наши предки давно
поселились в этих горах. Разве кто-нибудь сможет подсчитать, сколько с тех
пор родилось людей и умерло от старости? И я не могу. И не только от
старости умирает человек. Если на узкой горной тропе встретятся два зверя,
то погибнет тот, кто слабее. Человек мудр. Он способен быть и преданной
собакой и ядовитой змеей; стать перед врагом на колени, полюбить себе
подобного и отказаться от своих помыслов ради сохранения жизни. Таков
человек есть. Таков и будет. Я восхищаюсь удалью Черного уха, укравшего
коня, но прикажу убить его, если попадется в руки. И не потому, что
ворует, в воровстве ничего мерзкого нет. Мы же не осуждаем медведя, если
он задерет корову?
- Медведь - охотник, - вставил слово Хомуня, - а человеку
предназначено в тяжких трудах добывать хлеб свой.
- Тогда почему Христос не накажет Черное ухо, а перекладывает это на
мои плечи? Кто человеку разрешил воровать и убивать других людей? Разве не
бог?
Хомуня промолчал.
- Я хотел тебе рассказать о своем селении и о том, почему наш род
перестал поклоняться Христу. Так слушай.
Великий Аспе, вождь наших предков, устал от войны и, спасаясь от
врагов, привел своих людей в эти горы. Но едва нашли теплую, солнечную
долину и вступили в нее, снова пришлось вытащить сабли и натянуть луки.
Люди, которые жили в долине, встретили наших предков камнями и
стрелами. Храбрые воины гибли и с той и с другой стороны.
И тогда Аспе надел свои лучшие одежды, взял самую красивую девушку и
пошел к хозяевам долины. На виду у всех отбросил в сторону лук, положил на
землю саблю и приблизился. И сказал он: <Если мы перебьем друг друга, то
кто в жены возьмет сестер наших и дочерей? Разве они живут для того, чтобы
оплакивать могилы близких и не должны больше рожать детей? Я привел к вам
любимую свою сестру, смотрите, как она хороша. Пусть достойный возьмет ее
в жены, и тогда она родит ему сына. И мне самому пришло время растить
детей, а не убивать себе подобных. Хочу выбрать у вас невесту>. И ответили
люди Аспе: <Мы согласны отдать тебе и твоим воинам дочерей наших, и
забрать у вас столько же. Породнимся и будем жить вместе. Но как посмотрят
на это боги? Захотят ли они меняться своими людьми?> И опять сказал Аспе:
<Давайте объединим и богов своих. А чтить больше всего будем самых сильных
и самых добрых из них>.
Так и стали жить.
Много времени прошло с тех пор. Но вот из-за гор и далеких морей
пришли посланцы Иисуса Христа и уговорили людей забыть старых богов.
Крепкими веревками связал наши души Христос. И чтить священное дерево
нельзя. Жену иметь без его позволения - тоже нельзя. В зимние дни мы едим
мясо своего скота и того зверя, что в лесу добудем. Но в пост - и на мясо
запрет налагается. За малейший проступок Христос грозит жестокой карой. Я
уже был вождем рода в тот год, когда в наших долинах и рожь не уродила, и
фруктов не было. К весне дети наши стали умирать от голода. И разрешил я,
несмотря на великий пост, взять луки и добыть мясо. Поели досыта люди, и
улыбка появилась на их лицах. Даже Сахира, жена моя, умиравшая от голода,
поправилась и захотела родить мне сына. И тогда жестокий Иисус решил
покарать нас, сбросил с гор лавину на наше селение. Похоронил и мужчин, и
женщин, и детей. И грешных, и тех, кто еще не успел согрешить.
Уцелело лишь несколько семей, сакли которых стояли ниже по течению
реки. По другую сторону селения тоже сохранился один дом. Там жил старый
больной охотник Мадай, отчим Сахиры, со своей младшей дочерью Аримасой. Но
мы не знали об этом. Еще не опустилась на землю снежная пыль, поднятая
лавиной, мы бежали прочь с того страшного места.
Теперь живем здесь. А Иисуса Христа оставили там, где похоронил он
невинных людей. С тех пор снова почитаем богов своих предков. И, как
видишь, построили на новом месте дома, обзавелись скотом. Это значит, что
боги, которых мы поменяли на Иисуса Христа и забывать стали, не таят на
нас зла. Мои сыновья и дочери родились уже здесь. Кроме Саурона. Саурон -
внук Мадая; он появился на свет в том, уцелевшем, доме в верхней части
старого селения.
Сахира принесла Бабахану молока. Он выпил.
- Идемте, дети мои, помолимся Хырт-Хурону.
В стороне от домов, на большом плоском камне разгорался костер.
Широким кругом стояли жители селения и ждали вождя. Бабахан вошел в
середину, взял у Баубека длинную сосновую палку с обгоревшим концом,
воткнул ее в угли. Мальчишки подбросили тонких сучьев - и жаркое пламя
шумно взметнулось в темноту. Звезд не стало видно, только искры
поднимались в самую высь и медленно исчезали в бездне. За ними
устремлялись новые, и казалось, что небо с мерцающими угольками вплотную
приблизилось к людям.
Бабахан, рукой закрывая бороду от пылающего костра, вытащил горящую
палку, высоко поднял ее над головой и отступил от огня. Три раза он молча,
не выходя из плотного круга своих сородичей, обошел костер. Затем
остановился и со всего маху кинул полуобгоревшую палку в огонь - он тут же
взорвался мелкими звездами и теплым пеплом опустился на восторженные лица
людей.
Борода Бабахана разметалась в стороны, глаза остро заиграли молодым
блеском и дикий, необузданно веселый азарт ярко искривил его тонкие губы,
огненной тенью пробежал по щекам. Худые, оголенные руки с широко
растопыренными пальцами медленно выдвигались откуда-то из-под бороды и
простирались высоко вверх, к извергающему искры, беспокойно мятущемуся
пламени. И никто не заметил, как спали на землю одежды Бабахана, и он
стоял обнаженный перед ярким огнем, с поднятыми вверх руками, на широко
расставленных, согнутых в коленях ногах, неистовый и страшный, как демон.
Зачарованная толпа ахнула и опустилась на колени.
Тело Бабахана мелко дрожало, а руки, тонкие, как сухие, искривленные
сучья засохшей сосны, казалось, все поднимались и поднимались вверх. И вот
он, выпрямившись, застыл перед пламенем. Потом медленно опустился на
колени.
- Благослови нас, великий Хырт-Хурон, повелитель солнца и огня,
источник всех благ и радостей! - молил Бабахан.
- Хырт-Хурон, благослови! - следом выдохнула толпа.
- Хырт-Хурон, избавь от несчастий.
- Дай нам дорогу счастливую.
- Наполни крупным зерном наши хранилища в саклях.
- Дай нам благо, Хырт-Хурон!
Все разом вскинули руки и тут же опустили, сложив их на животе, в
полном молчании склонили головы перед костром.
Только голос Бабахана продолжал звучать размеренно и тихо.
Кто чтит великого Хырт-Хурона,
Тот всегда будет богатым и счастливым.
Кто не чтит его,
Пусть полагается только на себя.
Аминь.
- Аминь, - воскликнули люди и снова опустили головы.
Саурон и Сахира подошли к Бабахану, набросили на него халат и,
обессиленного, повели в саклю.
Молча, будто боялись потревожить задремавшего бога, расходились люди
по своим домам.
Костер догорал. Пламя исчезло. И только угли золотым кругом сияли на
священном камне.
Хомуня, пораженный силой веры и страстью Бабахана, последним
отправился в саклю.
Ужинали молча и быстро. Напоследок выпили молоко и начали
укладываться спать. Хомуне выделили место между Айтой и Ораком. Рядом с
Ораком легла его жена, Ашказа, потом - их дети. А далее - Савкат с Аргитой
и сыновьями, Баубек, Саурон с Емис, и Бабахан с Сахирой. Гайтара Емис
положила у стены, возле своей головы. Так безопаснее, никто в темноте не
наступит.
Намаявшись за день, Хомуня сразу уснул. Ночью, то ли от того, что
через дверной проем в глаза ему заглянула луна, то ли слишком громко
фыркнула лошадь, но он проснулся.
В сакле, переполненной людьми и скотом, было жарко. Айта, сонная,
придвинулась к нему вплотную, раскрылась и разбросала руки.
Она лежала на спине и небольшие крутые бугорки ее грудей, ярко
выбеленные луной, четко рисовались на фоне темной сакли. Дышала она
спокойно, размеренно, только посапывала носом да чуть вздрагивала во сне.
Хомуня улыбнулся, довольный. Дочь Саурона пошла на поправку.
Снова фыркнула лошадь и переступила ногами. Орака рядом с Хомуней уже
не было, он отодвинулся куда-то далеко в тень, ближе к Ашказе. Хомуня
хотел потихоньку повернуться спиной к Айте и дать ей больше места, но тут
же услышал, как Орак несдержанно задышал, прерывисто застонала Ашказа,
наполненная любовью. Хомуня не шевелился, боялся спугнуть ее счастье.
<Будет у Бабахана еще один внук, - подумал Хомуня. - Богатырем вырастет>.
Потом долго размышлял над тем, что ему делать дальше, с чего начинать
новую жизнь, как добыть коня и добраться до Руси.
Так и уснул, ничего не решив.
С восходом солнца селение опустело. Мужчины верхом, вооруженные
саблями, луками, с колчанами, полными стрел, женщины на арбах отправились
убирать рожь.
- Зачем им столько оружия? - спросил Хомуня у Бабахана, когда
проводили людей за ворота у въезда в селение, поставленные на узком
карнизе отвесной скалы, - можно подумать, что на войну собрались.
- А мы постоянно воюем с соседними селениями, убиваем мужчин друг у
друга. - Бабахан сорвал длинный стебель овсяницы, поковырялся в зубах. -
Когда-то, особенно при царе Дургулеле - длинноволосом, - Алания была
сильной державой. Даже Грузия обращалась к ней за помощью. Теперь же -
каждый род сам по себе, каждый вождь - сам себе царь. И если бы не
покровительство Грузии да неприступные горы, давно покорили бы нас
чужеземцы.
- Соседи могут напасть прямо во время работы?
Бабахан пожал плечами.
- Всяко бывает. Но я спокоен, там Саурон. Он и работник хороший, и
воин храбрый, расчетливый. Ему покровительствует бог воинов, путников и
всех мужчин Уастырджи, - Бабахан улыбнулся, зять ему, видно, был по душе.
- Жалко, что старому Мадаю не довелось увидеть внука. Порадовался бы за
Аримасу, дочь свою, что такого богатыря родила от одноногого русича.
- От русича? - Хомуня, пораженный, остановился и растерянно посмотрел
на вождя. - От русича? - переспросил он. - Я тоже русич, Бабахан. Рабом
был. Сбежал от своего хозяина. Как звали того русича?
Бабахан задумался.
- Не помню, Хомуня. Мы всегда звали его просто - русичем, думали, что
имя у него такое. Он и сейчас жив, весной мы навещали его с Сауроном, -
Бабахан радостно вскинул голову. - Вспомнил имя - отец Лука! Так его зовут
монахи, русич там у них за главного.
- Настоятель монастыря? - удивился Хомуня и вспомнил, что перед
побегом приносил в монастырь вьюк с тканью, а настоятель, отец Лука, не
принял его, велел передать товар ключнику. - Как давно я не слышал русской
речи, Бабахан. Нет горше доли - быть оторванным от своего племени.
- Что ж, управимся с рожью - поедем в Аланополис вместе с Сауроном, -
сказал Бабахан и зашагал к своей сакле. Затем обернулся, подождал Хомуню.
- Если хочешь, давай завтра утром отправимся в Нижнюю долину.
Хомуня согласился.
Наверное, Бабахану захотелось утешить своего гостя, он заглянул ему в
...Закладка в соц.сетях
