Жанр: История
Предтеча
..., что делаете? - Соколов только теперь обратил внимание на
странную внешность собеседника.
- Я?.. Да видите ли, Николай Николаевич, анилин получаю. Дмитрий
Иванович предложил для практики в органической химии повторить синтез
анилина по Зинину. Вот я и... получаю.
- Так, так... - сказал Соколов.
Бензойную кислоту я купил, - серьезно продолжил Тимирязев, - но еще
едкая известь нужна, а ее в аптеке не нашлось.
- Известь есть на складе.
- Только она в открытой бочке, и сколько лет хранится - неведомо. Там
уже не известь, а чистый мел. Радлов присоветовал самому прокалить.
Знаете, он у Александра Абрамовича поговорку перенял: не боги горшки
обжигают. А я, значит, известь обжигаю.
- Известь жечь надо бы в горне, - поправил Соколов. - Плита не
годится, жар слаб.
- Да разве можно казенными дровами горн растопить! - нервически
воскликнул Тимирязев. - Они же сырые! Шипят, свистят, кипят, но не горят!
Спасибо сторож в темненькую пустил. Вот и приходится для синтеза анилина
дрова сушить.
- Так, так, - задумчиво повторил Соколов. - Вы, Климентий,
продолжайте трудиться, а я, пожалуй, пойду.
Он вышел на улицу, захлебнулся холодным воздухом и, прокашлявшись,
поспешил к канцелярии университета.
В тот же днь, ни на что особенно не надеясь, Соколов подал в ученый
совет обстоятельную докладную записку о необходимости учреждения при
университете особой химической лабораториии.
Совет поддержал его, хотя декан факультета Ленц, подписывая
ходатайство, сказал скептически:
- Ничего у вас, Николай Николаевич, не выйдет. Не такие витязи на
этом деле головы теряли. Чтобы с господина Делянова да деньги выжать? Не
выйдет, уверяю вас.
Действительно, в скором времени пришел ответ: "Рассмотрев предложения
физико-математического факультета о преподавании естественных наук, я
нахожу, что эти предложения совершенно основательны и вполне соответствуют
своей цели. Но, для приведения их в исполнение необходимы денежные
средства, которых, к сожалению, университет не имеет. Ходатайствовать же
об отпуске их из государственного казначейства было бы, как мне вполне
известно, безуспешно."
Так началась великая бюрократическая одиссея Николая Соколова. Он
обратился с просьбой об отпуске сумм через голову попечителя прямо к
министру. Новый министр, Головин, был прямой противоположностью Путятину.
Он не любил крайностей, противоположности старался примирять, смешивал
пшеницу с плевелами и всюду, где только мог, пас овец вместе с козлищами.
Ответ министра был уклончив: Соколову предлагалось представить проект.
Проект был представлен и немедленно начались прения:
- Использовать под лабораторию химическую аудиторию? А где тогда
читать лекции?
- Занять под аудиторию помещения во втором этаже? Но там казенные
квартиры, где в таком случае, прикажете жить педелям?
- Читать лекции в рекреационном зале? Да это же против правил!
Министр Головин любил выслушивать мнения профессоров, хотя и нечасто
им следовал, поэтому Соколов обращался теперь исключительно в
министерство. Тайный советник Иван Давыдович Делянов лишь качал головой,
грустно сетуя о неугомонном просителе, однако, в глубине души был рад, что
его самого оставили в покое.
Постепенно дело сдвинулось с мертвой точки. Начальство сообразило,
что запустение в университете производит скандал, а перестройки, с
которыми связано оборудование лаборатории, могут немного сгладить
неприглядность картины. В длинном здании с окнами на Университетскую линию
начались работы. Аудитория переносилась наверх, и с этого времени педеля
уже не пользовались квартирами при университете.
Бюджет лаборатории (еще прежней, профессорской) в год составлял
четыреста рублей. Ремонт произвели из специальных сумм, а вот оборудовать
новую лабораторию предстояло за счет бюджета. Положение складывалось
неприятное: есть место, есть желание - нет средств. Вдоль огромных окон
Соколов расставил столики, привезенные из дортуаров упраздненного
Педагогического института, экономно распределил по ним приборы и посуду с
Галерной. Больше в этих условиях ничего сделать было нельзя.
Вновь начались поиски денег. Министерство народного просвещения,
Министерство финансов, Департамент национальных имуществ... Денег не было.
Все сочувствовали благому начинанию, но средства отпускать не торопились.
А между тем, наступала осень. Соколов, еще не оправившийся от воспаления,
со страхом ожидал начала холодов. Врачи говорили: нужен отдых, диета,
регулярный моцион, поездка на воды. А он питался в кухмистерских, бегал по
пыльным канцеляриям, ночами сочинял бесконечные записки и мнения. И все
это сверх обязательных присутственных дней, а с сентября - лекций и
лаборатороных работ, котороые он все-таки начал в неустроенном помещении.
Деньги Соколов выбил. На обзаведение лаборатории выделили три с
половиной тысячи рублей. На пятьсот рублей Соколов приобрел мебели, на
остальные заказал реактивы, посуду, аналитические весы Рупрехта, другие
приборы. Подготовил помещение к приему оборудования, написал план работы
со студентами, а через день уже лежал в горячке.
Надо было серьезно лечиться. Александр Абрамович Воскресенский,
исполнявший в ту пору должность ректора, своей рукой написал за Соколова
прошение, своею же властью утвердил его, и Сокололв, едва ли не против
воли был командирован с ученой целью за границу - в Италию и Швейцарию.
- Никакого отчета с вас не спросят, - внушал Воскресенский
отъезжающему. - Лечитесь только хорошенько, иначе вы не только новых работ
не произведете, но и лекций читать не сможете.
Год лечения прошел быстро и бессодержательно. За все время Соколов
только однажды вырвался из заколдованного круга моционов и променадов,
когда ездил в Палермо к Станислао Канницаро. Где-то шла жизнь, другие
заботились открытием тайн естества, а он вышагивал по маршрутным дорожкам
с кружкой минеральной воды в руках, прихлебывая на ходу.
Но зато лечение помогло. Солнце, чистый воздух, козье молоко и
размеренная бестревожная жизнь вернули ему здоровье. Соколов окреп и
загорел до черноты. Все чаще доктор, пряча после осмотра трубку
стетоскопа, довольно напевал про себя. И однажды сказал ему:
- Очаги в легких купированы, хрипов нет. Мистер Соколофф, вы здоровы.
Если будете аккуратны, то доживете до восьмидесяти лет, чего я и себе
желаю.
В Петербург Николай Николаевич возвращался через Германию. И,
конечно, не утерпел, заехал в Мюнхен, где уже восемь лет жил его старый
учитель Юстус Либих. Либих обрадовался гостю, особенно его утешил цветущий
вид Соколова, его черный "египетский" загар. Оказывается, Ильенков успел
написать в Мюнхен, что Соколов болен неизлечимо и вряд ли долго протянет.
Несколько вечеров они провели вместе. Либих с упоением предавался
воспоминаниям о своих русских учениках, особенно об Ильенкове (милейший
юноша!) и Воскресенском (необычайно талантливый молодой человек!). Соколов
осмотрел новую лабораторию Либиха - огромную и тщательно устроенную. Она
казалась настоящим дворцом, особенно по сравнению с нищенски обставленной
лабораторией Канницаро в разоренном гражданской войной Палермо. Да и
образцовая гиссенская лаборатория не смотрелась рядом с новым зданием. Вот
только сам Либих уже не тот, годы делали свое, и никакие ассигнования на
химический институт не могли вернуть иссякавшей энергии.
Они много говорили о химии, и Соколова весьма обрадовало, что Либих
тоже не торопится принимать сторону Бутлерова в вопросе о строении
вещества.
В Петербург Соколов приехал отдохнувшим и исполненным желания
работать. Он сразу приступил к чтению лекций и упражненнию студентов по
органической химии в новой лаборатории. Лабораторию все называли
менделеевской, ведь именно Менделеев открыл ее на торжественном акте.
Многотрудные хлопоты Соколова остались для мира невидимы. Но это мало его
огорчило, тем более, что сам Менделеев никогда себе чести открытия
лаборатории не приписывал. После лечения характер Николая Николаевича
улучшился, давние обиды раздражали не так сильно, и неприязнь к бывшему
другу приняла вполне приемлимые формы соперничества. Соколов гордился, что
на его лекции ходит больше слушателей, чем к Менделееву, а во время
практикумов чистота на столах идеальная, так что лучшие студенты стремятся
попасть именно к нему.
Устроилась, в конце концов, и личная жизнь Николая Соколова. Истек
последний срок, назначенный привередливым генералом.
Тысяча восемьсот шестьдесят четвертого года ноября девятого дня
коллежский ассесор Николай Парамонов Сокололв был повенчан в церкви
святого архистратига Михаила, что в Инженерном замке, с девицею Мариею
Николаевной Пургольд.
Церковь Инженерного замка была облюбована интеллигенцией, священник
Алексий Пирогов нагляделся на всякие свадьбы. Частенько гости во время
венчания стояли столбом и даже не крестились. А бывало и так, что жених с
невестой, едва дождавшись окончания обряда, пожимали друг другу руки и
разъезжались в разные стороны. Но сегодня была настоящая свадьба,
нигилистами здесь и не пахло, и Алексий Пирогов, приглашенный на
праздничное застолье, от души желал молодым благополучия.
К сожалению, добрый пастырь изрядно коонфузил гостей и терзал невесту
тем, что упорно величал жениха Николаем Парамоновичем. А что делать, в
документах Николай Николаевич был записан именно так. Смешная и глупая
история произошла с его именем. Батюшка Николая Николаевича был так
обрадован рождением первенца, что пил беспробудно целый месяц, на крестины
был привезен пьяным до изумления и в ответ на вопрос дьяка, как зовут
родителя, мог только мычать. Зато у деда достало разумения выйти вперед и
возгласить своенравно: "Парамоон Иванович мы!", - что и было записано. И
потащил Николай Николаевич по жизни неблагозвучное, а для дворянина так и
вовсе неприличное не отчество даже, а дедчество. Хотя, во всех документах
кроме самых строгих писался Николаевичем.
Мария оказалась примерной женой. Другого слова для ее обозначения не
имелось. Она образцово вела хозяйство, было ровна и приветлива, в дела
мужа никогда не вмешивалась, не осуждала их и не обсуждала. Так что иной
раз Соколов завидовал Энгельгардтам, которые жили может быть не столь
мирно, но зато были единомышленниками.
Когда в обществе пошли разговоры о женской эмансипации, Анна
Энгельгардт первой из русских женщин пошла на службу, поступив приказчиком
в книжный магазин Серно-Соловьевича. Скандальное это событие до сих пор
живо в памяти многих, но немногие знали, что смелый поступок в первую руку
был продиктован бедственным финансовым положением семьи. В мае 1862 года у
Энгельгардтов родилась дочь Вера, скромного жалования на жизнь теперь
вовсе не хватало, прощением штрафа поручику Энгельгардту государь велел
повременить, и даже в отставку выйти не удалось; Энгельгардта обязали
служить безо всякой надежды на повышение еще шестнадцать лет.
Единственной отдушиной было, что опальному поручику удалось
устроиться совместителем в недавно реорганизованный Институт Сельского
хозяйства и Лесоводства, читать там любимую химию и вести практические
занятия по химии земледельческой, аналитической и прочим, какие найдет
нужным. Собственно, лаборатории еще не было, молодой профессор, не имеющий
даже кандидатской степени, создавал ее на голом месте.
Хотя в шестьдесят четвертом году это было не в пример легче, чем год
назад. Первые три с половиной тысячи, выбитые Соколовым, взорвали
твердыню, теперь, по уставу 63-го года университеты не просто могли, а
обязаны были иметь учебные лаборатории, а на их содержание ежегодно
выделялось по... три с половиной тысячи рублей. Вместе с тем и другим
институтам стало легче обзаводиться лабораториями. Таков был результат
деятельности Соколова в ученом совете при министерстве.
Но Соколов не праздновал победу. Его здоровье опять ухудшилось, а
вместе с болезнью вернулись обидчивость, хандра, нервная бессонница и
тяжкая усталость по утрам. Собственных исследований Соколов не возобновил,
только читал лекции и упражнял студентов.
А тем временем, приближались новые неприятности.
31 января 1865 года доцент Петербургского университета Дмитрий Иванов
Менделеев защищал в ученом собрании университета докторскую диссертацию "О
соединении спирта с водой". Оппонировали на защите доктор Соколов и
магистр Пузыревский. Соколов, вообще острый в споре, на защитах бывал
особенно резок и не собирался изменять себе и на этот раз, хотя и понимал,
что это не улучшит его отношений с Менделеевым. Так и случилось. Сам
Менделеев был доволен ходом защиты, сильная критика его не пугала, но по
факультету пополз слушок, что старое недоброжелательство вновь воскресло и
перерастает в открытую вражду. Говорили, что Соколов видит в новом докторе
соперника и боится его.
Обвинение, при всей его абсурдности, показалось Соколову
непереносимым, и, когда ему предложили кафедру чистой химии в
Новороссийском университете, что ожидался открытием в ближайшие месяцы, он
с радостью согласился и весной 1865 года уехал прочь из Петербурга, от
кашля и ледяного тумана, от интриг и сплетен к благословенным черноморским
берегам, где ожидал найти хотя бы покой и немного здоровья.
Раздвоенный на манер рыбьего хвоста язычок пламени с чуть слышным
шипением вырывался из горелки, озаряя кабинет желтоватым светом, уже не
ослепляющим глаза, как час назад, теряющимся в призрачной утренней
голубизне за окном. Только чистый лист бумаги на столе четко белел,
отражая свет. Пока Соколов сидел задумавшись, руки продолжали механинчески
делать дело: все документы разобраны, подколоты, а перед ним девственный
лист бумаги. В 1865 году его дела были очень похожи на этот лист: жизнь
предстояло начинать сначала.
Приехав в Одессу, Соколов деятельно взялся за работу. Из старого
здания на Дворянской улице факультет был переведен в дом на
Преображенской, заново перестроенный, где чуть не весь первый этаж отвели
под лаборатории. В первые годы деньги отпускались щедро; Соколов сумел
отгрохать такие хоромы, что до той поры никому в России и не снились.
Одних приборов было куплено за границей на двадцать четыре тысячи франков.
Назначенный лаборантом бывший аптекарь Либек только головой тряс, читая
мудреные названия на требованиях Соколова.
После утверждения Соколова ординарным профессором, правительствующий
сенат произвел его разом в статские советники - чин генеральский - а
коллеги по факультету избрали петербургскую знаменитость деканом. Огорчало
одно: студентов в новом университете училось пока немного, а еще меньше
было толковых сотрудников, годных работать в обставленной дубовой мебелью
лаборатории. Соколов писал в Киев, где преподавал Петенька (давно уже Петр
Петрович) Алексеев, в Петербург Меншуткину, защитившему магистерскую
диссертацию и теперь мыкавшемуся без места, в Харьков, куда перевелся из
Горок Тютчев. Но Меншуткин сумел устроиться в Петербурге, остальные не
хотели сниматься с насиженных мест. Двадцать пять больших и удобных
комнат, отведенных для лаборатории, пустовали.
Лишь в конце шестьдесят пятого года появились там первые студенты, и
тогда же Соколов обрел деятельного и талантливого помощника. Александр
Вериго, знакомый Соколову еще по трудам на Галерной, согласился приехать в
Одессу. Работа по-немногу стала налаживаться, но тут же, словно по
волшебству, начались неприятности.
Прошло очарование новизны, отпускаемые средства сократились чуть не в
десять раз. Однако, Соколов продолжал улучшать лабораторию, что ему, как
декану, было не особо трудно. Образовалась передержка, которую Соколов
предложил покрыть из сумм, назначенных на личный состав. Тут и разразилась
буря.
До этого момента Николай Николаевич даже не представлял себе, что
такое провинциальная интрига. Почетно иметь благородным соперником Дмитрия
Менделеева, но не дай бог никому связаться с господином Палимпсестовым.
Большинство профессоров юного университета были либо заслуженными
старцами, законно рассматривавшими назначение в Одессу как синекуру, либо
достались Новороссийскому университету от Ришельевского лицея. Все они
были равно возмущены Соколовым.
- Одна тысяча шестьсот пятьдесят семь рублей восемьдесят восемь
копеек из сумм на личный состав! Ведь эти деньги могли быть выплачены в
виде премий! Quelle canaille! профессор Лапшин не расширяет же кабинет
физической географии, и профессор Абашев ни копейки не истратил на
техническую лабораторию! Иван же Иустинович Палимпсестов так даже сам
уведомлял о нежелательности пополнения агрономического кабинета. Господин
ректор отказался от специальной математической аудиториии, чтобы за ее
счет расширить ректорскую квартиру. Именно так поступают рачительные
хозяева! А профессора Мечников, Ценковский и особенно Соколов
ходатайствуют, просят, требуют и даже делают передержки!
В скором времени университет представлял собое зрелище попросту
неприличное. Ни одно собрание не обходилось без выяснения отношений.
Соколов, Мечников и Ценковский сражались спина к спине, доказывая, что
полезнее было бы приобрести новые препаративные микроскопы, чем тратить
деньги на покупку земель для отдачи их в личное пользование господам
профессорам.
Противную партию возглавлял ректор университета Иван Дмитриевич
Соколов. Чтобы различать двух Соколовых из называли "ректор" и "химик".
Иван Дмитриевич был когда-то неплохим математиком, но уже давно забросил
тригонометрию, которй занимался в молодости, и жаждал лишь покойного и
обеспеченного житья. В Соколове-химике он увидел личного врага, всячески
старался ему досадить, не брезгуя при этом ничем. Зная больное место
Николая Николаевича, он даже издал специальный приказ, требующий, чтобы
соперник везде и всюду именовался Николаем Парамоновичем. Приказ произвел
обратное действие: в отчетах совета и в университетский записках
Соколова-химика стали писать без инициалов, а его врага и вовсе уж
обезличено - ректор.
Собирание такого рода маргарит отнимало изрядно времени, сил и
здоровья. Но все же, едва лаборатория пришла в приемлимый вид, как Соколов
взялся за работу. Мария Николаевна, безвыездно жившая с новорожденным
Коленькой на дачах Малого Фонтана, почти не видела мужа.
Никакие споры с палимпсестовыми не могли отвлечь Соколова от главного
дела: спора с Бутлеровым. Бутлеров для доказательства своей точки зрения
синтезировал причудливые одноосновные спирты. Они показывали все свойства
частично металлизированного водорода, но не окислялись в привычных для
спиртов условиях. Ни в одной из статей Бутлеров не упоминал о Соколове, но
само направление его работ говорило, что он непрерывно спорит с
предшественником, утверждает свою правоту, а сделать это можно, лишь
доказав, что закон образования и окисления спиртов иной, нежели полагает
Соколов.
В свою очередь, Николай Николаевич вернулся к производным
глицериновой кислоты. За эти годы глицериновую кислоту испытывали мсногие
химики и в том числе Федор Бейльштейн, получивший из подаренных Соколовым
образцов иодистое соединение, изомерное с иодпропионовой кислотой.
Действие окиси серебра на органические соединения иода - давний и верный
способ получения новых спиртов, и потому, едва статья Бейльштейна
появилась в либиховских Анналах, как не менее десятка химиков начали
подобные изыскания. Результаты получались противоречивые, нечеткие, и
постепенно интерес к ним упал.
Тогда-то, после двухлетнего перерыва подключился к работе Соколов.
Он-то хорошо знал, как нежны и капризны производные глицериновой кислоты,
как легко они разлагаются, теряют воду, переходят в простейшие кислоты.
Реакции Соколов проводил в самых мягких условиях, во время выделений и
кристаллизаций никогда не нагревал растворы, хотя это растягивало простые
операции на многие недели. Но зато он сумел получить еще одну кислоту,
изомерную молочной, но вполне от нее отличную. Молочных кислот оказалось
более, нежели допускала теория Бутлерова.
"Факты, не объясняемые существующими теориями, наиболее дороги для
науки, от их разработки следует по преимуществу ожидать ее развития в
ближайшем будущем", - писал Бутлеров в одной из статей. Теперь такие факты
имелись у обеих теорий.
Статью о молочной кислоте Соколов поместил в "Записках
Новороссийского университета", хотя в Одессе почти не было людей,
способных понять ее. Общество восприняло публикацию лишь как попытку
доказать, что деньги на обзаведение лаборатории трачены не зря. Профессор
нравственного богословия протоиерей Павловский выразил общее мнение,
отечески попеняв Соколову:
- Многие тысячи трачены на оное молочное скисание, храм же
университетский стоит пуст и неблаговиден.
- Деньги трачены на науку, как и пристойно университету, - возразил
Соколов.
Отец Михаил, добрейший человек, шумно вздохнул, но продолжал
увещевать строптивца, призвав на помощь авторитет преподобного Иоанна
Вишенского:
- "Поеретичели вси обитальницы Малой России и от бога далече
устранишася, к неверию и зложитию припрагше, егда на мирскую мудрость ся
полакомили".
"Братие, не высокоумствуйте..." - вспомнил Соколов, но говорить не
стал, лишь улыбнулся, произнес: "Грешен, батюшка", - и пожертвовал на
восстановление иконостаса церкви святых Кирилла и Мефодия двадцать пять
рублей.
Мир с Павловским был восстановлен.
А Одесса оставалась прежней. Зимой было холодно и слякотно, мокрый
снег сменялся дождем, город отсыревал не хуже северного Петербурга. Летом
солнце раскаляло немощеные улицы, клубы ядовитой пыли носились между
домов, свет резал глаза, жара терзала больную грудь. А ведь многие
иногородние профессора приехали сюда потому, что сильно скудались
здоровьем и поверили рассказам врачей об итальянском климате города.
Быть может, если в городе насадить сады и вымостить улицы, он и стал
бы пригоден для житья, но в теперешнем виде жить в Одессе было
положительно невозможно. Соколова изматывал непрестанный кашель, в груди
клокотала тягучая со сгустками крови мокрота, нервы раздражились до
крайности. Особенно выводил из себя не смолкавший ни днем, ни ночью стон
горлинок под крышами. Соколов стал зол, нетерпим и уже своей охотой
ввязывался в факультетские распри.
И так было не с ним одним. Академик Билярский - не старый еще
мужчина, страдавший как и Соколов грудным катаров, сгорел в несколько
месяцев. Открылось кровохаркание у приятеля Соколова доцента Модестова и у
недруга - Абашева. За пять лет четыре профессора сошли с ума. Так что не
удивительно, что вскоре началось бегство из университета приезжих
преподавателей.
Единственным петербуржцем, на кого губительный черноморский климат не
оказывал действия, был Александр Андреевич Вериго. Он взял в свои руки
управление лабораторией, занятия со студентами, число которых приближалось
к сотне, хорошо и много работал сам. После защиты магистерской диссертации
его, несмотря на сопротивление партии ректора, произвели в доценты. Еще
через два года Александр Вериго получил диплом доктора наук.
Начался 1868 год. В январе в Петербурге состоялся первый съезд
русских естествоиспытателей. Ни один из химиков Новороссийского
университета на съезде не был. Соколов тяжело болел, Вериго, не
утвержденный в звании, не сумел получить командировки, а профессор Абашев
ехать не пожелал, поскольку был обижен на весь Петербург и особенно на
Менделеева за разгромный отзыв о своей докторской диссертации. Он посылал
диссертацию в Петербург из рассчета, что раз ее не принял Соколов, то
Менделеев непременно похвалит. И вот ведь - сорвалось!
Так одесские химики оказались в стороне от величайшего события:
образования Русского химического общества. Сбылась мечта Соколова, для
исполнения которой он немало потрудился десять лет назад. Общество разом
осуществило всю намечавшуюся когда-то программу: в заседаниях
заслушивались ученые сообщения, обсуждались работы иностранных химиков и,
главное, Общество начало издавать журнал. Вновь после девятилетнего
перерыва, появился на свет специальный журнал на русском языке. Хотя и он
слишком большим успехом не пользовался. По огромной империи с трудом
расходилось восемьдесят экземпляров. Из всех провинциальных университетов
подписались на него только два: Харьковский и Новороссийский.
Первые три книжки Соколов увидел в конце шестьдесят девятого года,
когда вернулся из пятимесячной поездки за границу. Он взял их в руки со
смешанным чувством радости и зависти. Наконец-то сделано, но не им...
Здесь он тоже оказался, как выразился когда-то Энгельгардт, - предтечей.
В заметке на первой странице говорилось: "Потребность в химическом
обществе высказывалась уже с давнего времени, в правильных собраниях
химиков Петербурга друг у друга, несколько лет назад." Это о нем, о его
кружке. "В последнее время, когда изучение химии, не только в Петербурге,
но и в других р
...Закладка в соц.сетях
