Жанр: История
Предтеча
... так! - загудели голоса. - На Колокольную!
К Соколову протолкался Николай Меншуткин.
- И вы с нами! - радостно крикнул он. - Слыхали, попечитель Филипсон
с нами говорить не пожелал - уехал, так мы решили идти к нему домой.
- Куда вы пойдете? - с тоской сказал Соколов. - Войско же. Здесь
полиции власти нет, а за ограду выйдете - силу применят.
- ...только вам лучше с нами не ходить, - продолжал Меншуткин. - Это
дело чисто студенческое, нам его и решать, а вы зря пострадать можете.
Соколов обессиленно прислонился к стене.
Рядом с его головой трепыхалась на ветру плохоприклеенная прокламация
- их в последнее время много появилось в растревоженном Петербурге:
"Правительство бросило нам перчатку, теперь посмотрим, сколько наберется
рыцарей, чтобы поднять ее. На словах их очень много, куда ни обернешься -
везде красные, только как бы нам не пришлось краснеть на них... теперь нам
запрещают решительно все, позволяют нам скромно сидеть на скамьях, слушать
цензированные страхом лекции, вести себя прилично, как следует в классе, и
требуют не рассуждать, слышите ли - не рассужджать!.."
А ведь это, пожалуй, и есть главное. Даже злосчастные пятьдесят
рублей, отнимающие у половины студентов всякую возможность учиться, бьют
не так больно, как полное бесправие и мелочное регламентирование, душащее
всех. Потому и выступили все, хотя многим не страшны ни жесткие экзамены,
ни плата, хотя бы и вдвое больше нынешней. Семья Михаэлиса, например,
вполне обеспечена, отец Меншуткина - богатый купец, а один из главных
сегодняшних коноводов - коммунист Утин, так и вовсе миллионер - сын
известного откупщика.
Утин кончил свою речь, и тут же, как по команде, студенты через
калитку в чугунной ограде потекли на набережную, образуя длинную колонну.
Несколько распорядителей бегало вдоль колонны, выравнивая ее. Во всем
чувствовался продуманный порядок и отличная подготовка. Верно и в самом
деле демонстрация была решена заранее.
Мимо Соколова молодежь проходила беспорядочной массой, но очутившись
на набережной, студенты мгновенно выстраивались в шеренги по шесть
человек. Вольнослушатели шли вместе со всеми. Солдаты, пожарные и
будочники покорно расступились, пропуская шествие.
Соколов сам не заметил, как тоже очутился на набережной. Здесь его
перехватили Бекетов и Бейльштейн.
- Профессорам не должно идти через мост, - рассудительно говорил
Бейльштейн. - Могут подумать, что вы ведете их. Надо взять лодку.
Они спустились к яличной перправе. Перевозчик - сильный бородатый
мужик - погнал лодку вдоль моста. Дворцовый мост с растянувшейся во всю
его длину колонной являл зрелище прежде не виданное в столице.
Соколов устроился на корме. Несмотря на теплый, даже жаркий солнечный
день, его знобило. Соколов вспомнил прошлогоднюю простуду и пожалел, что
не захватил теплый сюртук.
Немного сзади, на втором ялике пересекал реку Менделеев. Он, мешая
работе гребца, ютился на самом носу лодки, словно хотел скорее достигнуть
другого берега. Соколов отвернулся.
- Бунтуют баричи! - неожиданно громко произнес перевозчик. - Не
иначе, к царю идут, отмены мужицкой воли просить.
- Ошибаешься, любезный, - поправил Бейльштейн. - Господа студенты
идут к собственному своему начальству, просить о делах никак не
относящихся до крестьянского вопроса.
- Все одно, толку не будет. Барский бунт дважды глуп, - гребец налег
на весла, мутная невская вода забурлила вокруг бортов.
На Адмиравлтейскую сторону они добрались одновременно с неспешно
шествующей манифестацией. Студенты заняли весь северный тротуар, шли
медленно и торожественно, словно ожидая чего-то. Сочувствующие и иная
публика двигались по противоположной стороне. Середину проспекта занимали
жандармы. В таком виде процессия прошла почти весь Невский и свернула на
Владимирскую.
- Дальше, пожалуй, идти не стоит, - сказал Бекетов. - На Клоколькной
будет давка, да и попечителя дома нет. Все это знают, однако, идут.
Спектакль!
- Предлагаю переждать, - проговорил Бейльштейн, указав на резной
балкон трактира Палкина. - Кстати, Дмитрий Иванович уже там.
- Я не пойду, - сказал Соколов. - Нездоровится что-то, а сегодня еще
ученый совет.
Соколов пошел по направлению к Адмиралтейству. Навстречу ему
пронеслась пролетка, в которой сидел сообразивший, что он наделал,
попечитель учебного округа генерал Филипсон.
Ежеминутно Соколов ожидал сзади выстрелов, барабанной дроби, криков,
но все было тихо. Наконец, нервы не выдержали, Соколов повернул назад.
Едва он миновал лавки Гостиного двора, как увидел возвращающуюся
процессию. Студенты шли в том же порядке, но впереди колонны, неся на
черном шелковом платке раненую руку, шагал попечитель, сдавшийся в плен
собственным студентам. Два тщедушных, детского вида студента-грузина шли
по сторонам от генерала. В том, что боевого генерала, покорителя Абхазии
конвоируют горцы, чувствовалась злая насмешка.
Соколов облегченно вздохнул - расправы не будет.
В скором времени его догнал напившийся чаю и вполне успокоившийся
Бекетов.
Все-таки, Филипсон умница, не допустил до беды, - сказал он. - Сейчас
студенты вернутся в университет, а там и разойдутся. Только надо их на это
умненько направить.
Однако, возле университета не было заметно никаких признаков того,
что толпа собирается расходиться. Филипсон в зале совета вел переговоры со
студенческими депутатами, остальные студенты продолжали митинговать, но
уже не во дворе, а на ступенях парадного крыльца. Ничего нового ораторы
сказать не могли и говорили больше для того, чтобы выждать время.
Двустворчатые двери распахнулись, появилась тройка депутатов. Сразу
наступила тишина.
- Господа! - громко крикнул Евгений Михаэлис. - Мы говорили с
попечителем, и он просил передать вам, что не имеет права отменить
матрикулы. Его превосходительство обещал однако, поставить министра в
известность о наших претензиях. Полагаю, необходимо дать ему для этого
время. Что же касается прочего, то библиотека откроется завтра, а лекции
возобновятся второго октября. Кроме того, его высокородие оберполицмейстер
Паткуль дал нам честное слово, что никто из депутатов и участников сходок
не будет задержан, если все мы сейчас разойдемся.
Михаэлису ответили рукоплесканиями, и тут же студенты, разбившись на
группы, начали расходиться. Толпа растаяла.
- Пронесло, господи, пронесло, - непрерывно повторял Бекетов.
Соколов молчал, но и он чувствовал, как радость теплой волной
плещется в груди.
На факультетском собрании профессора дружно хвалили попечителя и
ругали министра. Ближе к вечеру состоялся ученый совет. На совете выступил
генерал Филипсон. С профессорами он говорил совершенно иначе, чем с
непокорными студентами. Все требования сходки решительно отверг, заявив,
что после случившегося правительство не уступит ни на иоту. матрикулы
должны быть введены немедленно, тот же, кто их не возьмет, будет из
университета исключен.
Ночью по спящему Петербургу разъезжали глухие полицейские кареты. По
приказу честного оберполицмейстера Паткуля хватали студентов. Первыми были
арестованы депутаты.
Через день аресты повторились. На этот раз брали не только студентов,
но и вольнослушаьеелй и даже вовсе посторонних. Список арестованных
открывало имя поручика Санкт-Петербургского арсенала Александра
Энгельгардта.
Странная осень стояла в Петербурге: солнечная, теплая, удивительно
тихая. Бури бушевали лишь в общественной жизни. Университет пребывал
закрытым, швейцарская и огромный вестибюль напоминали военный лагерь,
вооруженные караулы оставались там даже на ночь. Студенческие сходки
собирались с регулярным постоянством, с такой же неотвратимостью являлась
полиция и войска, аресты происходили уже среди бела дня. Будочники и
солдаты, остервенясь, начинали пускать в ход шашки и приклады.
Арестованные исчислялись сотнями, и какой-то мрачный шутник написал на
петропавловских воротах новую вывеску: "Петербургский университет".
Преподаватели же находились в бездействии. Исполнять жандармские
функции они не хотели, а ничего другого делать не могли. В это время
Соколов сблизился с профессорами филологами и юристами, большинство
которых было настроено либерально. Особенно сошелся с Владимиром
Спасовичем, с которым был дружен еще в студенческие годы. Но и либеральная
профессура ничего поделать не могла. Оставалось только беспокоиться за
друзей, знакомых и учеников, попавших в крепость, и ждать конца событий.
Более всего Соколова тревожила участь Энгельгардта. Его обвиняли в
неисполнениии приказа полковника Золотницкого, а это грозило молодому
офицеру трибуналом.
Неожиданно спокойно приняла удар Анна Николаевна. Когда взволнованный
Соколов прибежал к ней, она сказала лишь:
- Я знала заранее, что так будет. Но раз Саша пошел на это, то
значит, так надо.
Военный суд при Петербургском ордонанс-гаузе признал Энгельгардта
виновным в нарушении воинской дисциплины, но от наказания освободил.
Сказалась давняя нелюбовь армейцев к жандармам. Энгельгардт был встречен
на воле как герой. Ожидали, что его освобождение станет первым звеном
длинной цепи. Говорили, что сам государь, отдыхающий в Ливадии,
заинтересовался университетским делом и держит руку студентов. Говорили,
впрочем, и обратное.
А пока готовилось хотя и запоздалое открытие университета. Вновь
профессора пытались отстоять alma mater, доказать попечителю, что нынче
приходится выбирать: либо университет без матрикул, либо матрикулы без
университета. Но и сейчас ни попечитель, ни министр не стали их слушать. В
газетах появилось объявление, что те из студентов, кто хочет продолжать
образование, должны подать в канцелярию прошение о выдаче им матрикул. Из
полутора тысяч подали прошение пятьсот человек.
Университет был открыт одиннадцатого октября. В этот день, согласно
давно составленному расписанию, Соколов должен был читать третьему курсу
химию кислородных соединений.
Как всегда университет был осажден студентами, а полиция держала
оборону, пропуская через калитку в железных воротах только тех, кто
предъявлял матрикул. Студенты, занявшие весь Биржевой сквер, стояли молча,
никто не уговаривал проходивших в калитку, их просто не замечали. Но и
среди матрикулистов покорных было немного. Большинство, оказавшись во
дворе, тут же демонстративно рвали матрикулы и пытались идти дальше.
Сторожа останавливали их и выводили на улицу.
Студенты расступились перед Соколовым, он прошел мимо них, как сквозь
строй. В пустом вистибюле швейцар с поклоном принял шинель, Соколов прошел
в аудиторию. На его лекцию пришло три человека. С каменным лицом Николай
Николаевич подошел к кафедре.
- Темой сегодняшнего занятия является...
А во дворе тем временем события развивались своим чередом. Явились
финляндцы и преображенцы; ворота, только что затворенные перед рвущимися в
университет юношами неожиданно распахнулись, и студентов погнали во двор
силой. Взяли, впрочем, немногих - чуть больше ста человек. Но когда
арестованных, переписав, повели со двора, конвоиры были атакованы
оставшимися на свободе.
- Все виноваты! - кричали они. - Ведите и нас в крепость!
Ошеломленные солдаты схватились за оружие. Дело вышло с
окровавлением. Шестеро универсантов были серьезно ранены, но еще сто
трицать человек прорвалось в круг. Всех, и арестованных и
самоарестовавшихся отвезли в Петропавловку, а затем, поскольку темница не
могла вместить всех, взятых за последний месяц, их переправили в
матросские казармы Крондштадта.
Когда Соколов, окончив лекции, вышел на улицу, там уже никого не
было, только ветер нес по брусчатке обрывки матрикул, да валялась
растоптанная голубая фуражка.
С этого времени на Биржевой площади больше не было противузаконных
собраний. Слишком много народа оказалось в Петропавловских казематах или в
Крондштадте. Там продолжались митинги и сходки, там был университет.
Учрежденье же на Васильевском острове производило унылое впечатление.
Хотя в списках числилось еще более трехсот студентов, в действительности
на занятия ходили меньше полусотни. Университет умирал. С середины ноября
те из преподавателей, кто не мог мириться ни с поруганием университета, ни
с собственной двусмысленной ролью, начали уходить из разоренного
рассадника наук. Ушли молодые историки, юристы, филологи: Спасович,
Кавелин, Пыпин, Стасюлевич, Утин, Андреевский. На естественном отделении
физико-математического факультета в отсатвку подали адъюнкт-профессора
Ильенков и Соколов.
Ночь была на изломе.
Луна уже не казалась яркой, но и тени не чернели так беспросветно.
Неясная предутренняя серость пропитывала мир. Из окна потянуло влажной
прохладой.
Соколов поднялся, прикрыл окно, потом зажег газ. Яркий свет ослепил
его, за окном мгновенно сгустилась тьма. Соколов надвинул на рожок абажур,
присел к столу, начал перебирать бумаги. Руки снова нервно дрожали, и не
было сил остановить дрожь. Удушающая слабость неестественно сочеталась с
сильнейшим нервным возбуждением, требующим непрерывной деятельности.
Соколов открыл в конторке секретный ящик, достал почку бумаг. Сверху
лежал черновик его прошения на имя директора института: "Полное
расстройство здоровья не позволяет мне исполнять мои обязанности по
службе. Поэтому я покорнейше прошу Ваше превосходительство представить об
увольнении меня в отставку по неизлечимой болезни."
Он написал прошение девять дней назад, когда ему было особенно плохо.
Казалось, подписывая его, он хоронит себя заживо, и на словах "представить
об увольнении меня в отставку" рука его споткнулась, перо брызнуло
россыпью мелких клякс, и Соколов, всегда педантичный и аккуратный, не стал
переписывать бумагу наново. Не все ли теперь равно...
Но ничего, он еще выкарабкается, пятнадцать лет назад он тоже думал,
что отставка - навсегда. И оснований тому было не меньше. Из Ливадии, где
отдыхал царь-освободитель, прискакал нарочный флигель-адьютант. Сказки
будто государь держит руку студентов, рассеялись как дым. Университет был
еще раз закрыт, зачинщики беспорядков - наказаны. Двое студентов: Михаэлис
и Ген, высланы в отдаленные области Российской империи, трое - в места не
столь отдаленные. Тридцать два наиболее активных участников сходок
исключены из университета, еще сто девяносто два человека оставлены под
надзором полиции. Как и предвидел Соколов, среди исключенных оказались
самые яркие и талантливые его ученики: Покровский, Тимирязев, Фамицын,
Меншуткин - все.
Одновременно была изъявлена царская воля и в отношении мятежных
офицеров. Всех наказать не было возможности, поэтому ограничились только
теми, кто дежурил около Тучкова и дворцового мостов, направляя офицеров на
сходку, и распорядителем, встречавшим их там. Прапорщик Штранден, поручики
Семевский и Энгельгардт вновь предстали перед судом. Повинуясь воле
августейшего брата, генералфельдцейхмейстер великий князь Михаил
Николаевич приказал содержать поручика Энгельгардта на гауптвахте в
течение двух недель.
Не так вроде бы и велико наказание, но штраф наложен самим царем, а
это значит, что никогда не быть поручику штабс-капитаном, не иметь наград,
сколь бы храбр ни был, и не видать повышения жалования, несмотря на
радение по службе.
- Плевать! - так Энгельгардт ответил на соболезнования Соколова. -
Обожду годик, и ежели государь штраф не смимет, то в отставку уйду. Одно
обидно, - Александр рассмеялся, - орденок, Станислава, отняли, а тридцать
рублей, что при награждении удерживают, назад не вернули. Скоты!
Этот разговор происходил в новой лаборатории университета, куда
Энгельгардт, беспокоясь о прерванных опытах, прибежал сразу после
освобождения. После потери публичной либоратории, это оставалось
единственное место, где они могли работать. Соколов, до своей отставки,
чуть не жил в комнатах, куда было стащено имущество с Галерной,
Энгельгардт специально оформился вольнослушателем, чтобы иметь возможность
работать. Хотя университет был закрыт, но Соколов, пользуясь своим
положением, продолжал посещать лабораторию и проводил туда Энгельгардта.
Как повернутся дела после отставки Соколова, они предпочитали не
загадывать.
- Ладно, - сказал Энгельгардт, - хватит обо мне. Лучше скажи, ты
читал, что Бутлеров-то наш в Шпейере учудил?
- Читал, - ответил Соколов.
- Но каков молодец! Вот уж от кого не ожидал!
- Болтун он, - неохотно сказал Соколов. - Старые гробы новой краской
вапит. Жерара не понял и возвращается назад к Берцелиусу. Не верю я ему.
- Ну, брат, - Энгельгардт был озадачен. - Тут положительный закон
открыт, а он мне о Берцелиусе толкует! Бутлеров свои формулы не
выдумывает, а доказывает строение молекулы, причем доказывает именно по
Жерару, используя различия химических свойств.
- А конкретно? - подзадорил Соколов.
- Конкретно - воьми хлористый метилен и соляную кислоту! -
Энгельгардт с грохотом поставил перед Соколовым две темных бутыли. - В
кислоте водород соединен с хлором, это ты принзнаешь?
- Положим, - сказал Соколов, отдвигая бутыли от края.
- В метилене свойства водорода и хлора совсем не такие, как в
хлористом водороде. Значит, между ними прямой связи нет, иначе было бы
сходство и в свойствах. Логично? Элементы не связаны друг с другом, но
находятся в общей молекуле. Значит связаны с кем? - с угольным атомом! К
тому же, свойства хлора и водорода в хлороформе, хлористом метилене и
хлорметиле почти идентичны. Или ты скажешь - это гомологический ряд? Нет,
просто последовательное замещение при одной структуре.
- Для простых молекул, - тихо сказал Соколов, - можно придумать и не
такое. Прежние теории тоже хорошо объясняли простое. Посмотри, с чем
работает Бутлеров. Простейшие гомологи, единообразные функции. О них что
ни скажи - все ладно будет.
- Ох, Николай! - Энгельгардт сел, обхватив голову руками. - Вот уж
действительно, нет пророка в своем отечестве. Кому как не тебе
Бутлеровскую теорию принять. Ты же при Бутлерове как бы Иоанн Предтеча.
- Осанну вопиять не привык, - сухо возразил Соколов, - и своих заслуг
перед господинов Бутлеровым не вижу.
- А кто глицериновую кислоту открыл и исследовал? Ты же этим
исследованием Жерару смертельную критику сделал. Кто показал, что
металличность и металептичность водорода относительны и определяются
функциями молекулы? Твоя работа - ключ к теории строения. Помнишь, в
прошлом году Бутлеров был в Петербурге?
- Я болел тогда и к Зинину не заходил, - вставил Соколов.
- А я был. И знаешь как Николай Николаевич с Александром Михайловичем
время проводили? Они над нашим журналом сидели, - Энгельгардт сорвал с
полки журнал, - над твоей статьей. В прошлый приезд Зинин Бутлерову на
теорию типов указал, а в это на твою критику. У Бутлерова глаз свежий, вот
он и сделал выводы, которые ты, как верный ученик Жерара, заметить
побоялся. Разные функции - значит и разные структуры!
- Не нахожу здесь причин утверждать, что спиртовой, частично
металлизированный водород связан с кислородом непосредственно, а с углем
опосредствованно, как то полагает Бутлеров.
- Почему? - Энгелдьгардт вскочил и снова забегал по комнате. -
Неметаллические функции у водорода в метане, там-то он связан с углеродом,
больше не с кем. Частично металлизированный водород в карбиноле. Значит,
спиртовая связь: с углеродом через кислород.
- У полностью металлической функции тоже связь через кислород? В чем
тогда разница между спиртом и уксусом?
- Там два пая кислорода, - неуверенно сказал Энгельгардт.
- То есть, одноосновный водород связан враз с двумя кислородными
частицами? И углерод, кстати, выходит трехосновным. Вот к чему мы можем
прийти, если некритически примем гипотезу Бутлерова.
Энгельгардт вернулся за стол, ухватил за горлышко одну из бутылей,
накренил ее на ребро, начал катать по столу кругами. Соколов молча следил
за его манипуляциями.
- Верно я не все понял, - обиженно произнес Энгельгардт, - но я
нутром чувствую, что эта та самая рациональная теория, которой все так
ждут.
- Я вижу одно, - Соклов положил ладонь на том журнала, - до сих пор
все окончательные теории являлись для науки тормозом. Я повторю вслед за
Ньютоном: "Гипотез не измышляю". Еще недавно, Саша, ты тоже придерживался
этого правила.
- У тебя такой вид, - сказал Энгельгардт, - словно ты клянешься на
библии. Не сотвори себе кумира, даже если это сам Жерар.
Соколов сердито выпрямился.
- Жэерар заслужил! - выкрикнул он. - А ты!.. А ты сейчас разобьешь
бутыль с метиленом и отравишь воздух, хотя сам хотел работать. У меня,
кстати, тоже дела, - Соколов ткнул в сторону тяжелого эксикатора, где
сохла на листах пропускной бумаги молочнокислая известь.
- Молчу! - возгласил Энгельгардт, и вскоре они как ни в чем ни
бывало, работали.
Хотя каждый из друзей остался при своем мнениии, но Соколов видел,
что теория Бутлерова выгодно отличается от большинства рассуждений о
строении молекул. Теорию водорода, которую разрабатывал Соколов, она
частью включала в себя, частью же - отвергала. Соколов предсказывал
существование некоторых веществ - спиртов и альдегидов, которые, согласно
Бутлерову, существовать не могли. Их-то он и пытался получить.
Соколов работал упорно, хотя здоровье ухудшалось с каждым днем, и
лишенная вытяжки лаборатория немало тому способствовала. Один катар
следовал за другим, в конце концов острое воспаление горла свалило его
преждже, чем исследование было завершено.
Но раньше разрешился вопрос с отставкой. С профеоорами правительство
ссориться не решилось, так что отставка мало повлияла на его положение.
Собственно, ее как таковой и не было, Соколов перешел в фотографическое
отделение Военно-топографического бюро, где успел изучить новое искусство
фотографирования, а затем, когда создалась временная комиссия по приему
экзаменов у закончивших курс универсантов, Соколов вошел в нее, фактически
вернувшись в университет.
Пользуясь тем, что самый мирный адмирал и самый воинственный министр
просвещения Путятин за многие свои подвиги был уволен от дел, комиссия
принимала экзамены у всех окончивших курс, в том числе и у исключенных.
Николай Меншуткин писал диссертацию на квартире у Соколова и оставил
Университет в звании кандидата.
С конца января университет начал оживать. Великодушный
генерал-губернатор князь Суворов позволил читать лекции в залах городской
думы. Студентов там было не так много, зато несметное собиралось число дам
и прочей публики. Читать для такой аудитории оказалось невозможным, и
затея вольного университета, к великому сожалению Соколова, провалилась с
громким треском.
Зато двадцать седьмого января открылся восточный факультет. Слишком
уж нуждалось правительство в чиновниках, искушенных в восточных языках,
которые одни и могли успешно работать в обширных азиатских владениях.
В апреле 1862 года Николай Соколов вошел в состав особой комиссии.
Комиссия обсуждала условия, на которых университет мог бы быть открыт.
Новый попечитель - Делянов - не много оставлял на это надежд, но Соколов,
бывший единственным представителей физико-математического факультета,
сражался упорно, и к октябрю того же года на факультете начались занятия.
Остальные факультеты пребывали в забвении еще целый год.
Занятия шли ни шатко, ни валко. Длинная химическая аудитория,
вмещавшая до сотни студентов, пустовала, пустовала и профессорская
лаборатория. Лаборант Воскресенского Эдмунд Федорович Радлов готовил там
демонстрационные опыты, да иногда работал Менделеев. Больше практически не
было никого; Воскресенский со времен своего, состоявшегося двадцать лет
назад гиссенского паломничества, не прикасался к колбам, студенты тоже не
появлялись. С удивительным тщанием власти пропололи студенчество, и те,
кто остался, уже не идут сами, ждут позволения, а как позволишь, если в
тесных комнатах могут поместиться от силы пятнадцать человек. На Галерной
было не в пример вольготнее.
Хотя врач строго запретил Соколову практические работы, но в
профессорской Соколов все же появлялся. Он не мог оставить мысль устроить
студентам практикум. И сейчас, окончив лекции, он не пошел домой, а
направился в лабораторию.
Тесно уставленный мебелью и приборами залец был открыт, но пуст.
Из-за двери, ведущей в чулан, доносился какой-то шум. Вероятно то Ахмет,
сторож, перебирает свой скарб или заваливается спать на лежанке возле
плиты. Скоро ему прийдется подыскивать для метелок другое место, темный
чулан хоть и неудобен, но пропадать втуне не должен, там вполне можно
устроить весовую. Хотя, профессорской лаборатории отдельная весовая не
нужна, а студентам все равно работать негде.
Соколов распахнул дверь, вошел. Навстречу ему от плиты поднялся юноша
в потертой студенческой тужурке старого образца. Соколов вгляделся в
перемазанное сажей лицо и узнал.
- Студент Тимирязев?
- Я, Николай Николаевич! - радостно ответил тот.
- Значит, восстановили вас?
- Никак нет! Вольнослушателем, - Тимирязев улыбнулся. - Не пропаду.
- А здесь
...Закладка в соц.сетях
