Жанр: История
Потомок микеланджело
... среди своих, он постоянно
проговаривался. И вскоре полицейские агенты имели исчерпывающие сведения о маршрутах
его прогулок и разговорах, которые он вел на улице.
Базен был под подозрением давно. Особенно им стали интересоваться после истории с
"Философскими письмами".
Впрочем, долгое время дело ограничивалось обычной агентурной слежкой. На совещания
братьев шпикам проникнуть не удавалось, да и о самих этих совещаниях они имели весьма
смутные понятия.
Но тут подоспел донос Лемуана.
Лекурб недаром отнесся к бывшему товарищу по армии с известной неприязнью: то
действовала интуиция. Лемуан отнюдь не был борцом во имя республиканской идеи, надежды
и планы филадельфов ему были чужды. К заговору он примкнул случайно и теперь, когда
понял, как далеко зашло дело, не на шутку струхнул. Ему показалось, что за ним следят. И
тогда он отправился прямым путем в полицию.
Его принял префект Дюбуа. Они были знакомы.
- Я пришел сообщить вам об ужаснейшем деле... Но прежде прошу вас дать мне честное
слово, что я не буду выдан.
Опытный полицейский сразу понял, как ему повезло. Он постарался быть возможно более
предупредительным.
- Не беспокойтесь, генерал. Слово честного человека, что все останется в этих стенах. Я
слушаю вас...
- Совершенно невольно я стал участником страшного заговора...
...Выдавая своих товарищей и их планы, Лемуан все же побоялся назвать имя Мале. Он
сказал, что во главе заговора находятся Эв Демайо и бывший генерал Гийом. Не скрыл он и
того, что к заговору примкнули двенадцать сенаторов, что намечено свергнуть правительство и
установить временную военную диктатуру, что ему, Лемуану, предложено командовать
войсками парижского гарнизона...
Дюбуа внимательно слушал, делая по ходу разговора заметки.
Когда доносчик кончил свои сбивчивые показания, префект ободрил его:
- Вы поступили как подлинный патриот, и это будет вам зачтено. Но запомните. Я
пообещал вам не выдавать вас; со своей стороны прошу хранить полное молчание о том, что
произошло.
- Разумеется, господин префект.
10
Демайо и Гийом были немедленно арестованы.
На допросах Демайо все категорически отрицал, зато Гийом сразу же сдался: он
подтвердил донос Лемуана и назвал имена Мале, Гийе и Корнеля.
Гийе и Корнеля взяли без затруднений. Мале, осведомленный об аресте Демайо, успел
скрыться. Жандармы, нагрянувшие к нему на квартиру, кроме нескольких сабель и карабинов,
ничего не нашли. Обыск у Сервана оказался более результативным. Здесь обнаружили важные
документы: детальные планы заговора и список заговорщиков. Хотя имена были зашифрованы,
многие из них, в том числе и имя Базена, удалось раскрыть. Это позволило быстро завершить
облаву.
Из осторожности Базен держал в Париже несколько секретных квартир. Это ему не
помогло: квартиры были выслежены полицией. В предместье Сен-Дени, в доме № 2, он и был
задержан.
Одновременно схватили Бланше, Жакмена, Рикора, Бодемана, Флорана Гийо и других.
- Делу конец, - радостно сообщил префект своему начальнику. - Теперь с заговором
все ясно.
- Мне лично ничего не ясно, - сухо ответил Фуше. - Пока лишь одни
предположения...
Поведение главы министерства озадачивало ретивого Дюбуа.
Поскольку в документах Сервана фигурировало имя Антонелля, префект обратился к
Фуше с просьбой о санкции на арест. Но министр отказал. Вместо этого он предложил
допросить вдову Гракха Бабефа и произвести у нее тщательный обыск. Разумеется, обыск
оказался безрезультатным. Ничего не дал и допрос несчастной женщины. Из попытки Дюбуа
притянуть к заговору Эмиля Бабефа, старшего сына покойного трибуна, также ничего не
вышло: Эмиль, путешествующий за границей по делам книготорговой фирмы, имел полное
алиби.
Дюбуа был взбешен.
Встретив члена Государственного совета Паскье, он сказал:
- Мне кажется, у шефа притупился нюх. Или же, - он замялся, - господин герцог
Отрантский играет в какую-то только ему одному понятную игру.
- Что вы имеете в виду? - поинтересовался Паскье.
- А то, что он не замечает лежащего под носом и ищет то, что невозможно найти.
- Ну, ну, - проворчал Паскье. - Советую быть поосторожнее.
Он не добавил, что сам только что отправил тайный рапорт Наполеону, жалуясь на
нерадивость министра полиции.
Наиболее лакомой добычей для департамента господина Фуше был Ригоме Базен. И не
только потому, что у него на квартире было обнаружено огнестрельное оружие и множество
ценных для следствия бумаг. Нет, сама фигура революционного публициста давно уже
занимала полицию. История с конспиративным журналом достаточно высветлила его роль
среди филадельфов. Теперь Дюбуа и Паскье рассчитывали, что допросы Базена дадут
исчерпывающие материалы для подведения итогов всему делу.
Но тут они жестоко просчитались.
В отличие от Демайо, Базен не пошел по пути голого отрицания. И поначалу Дюбуа даже
казалось, что цель почти достигнута. Но это было обманчивое впечатление. Базен говорил
много и охотно, говорил обо всем на свете, но только не то, что от него хотели услышать.
Он пространно рассказывал о своей публицистической деятельности, о планах, целях и
задачах "Философских писем" как чисто научного органа, о том, как проходила подписка,
какие благодарственные отзывы он получал и как журнал окончил существование. Он даже
заявил, что прекрасно знает, из-за какой статьи журнал был запрещен.
"Вот тут-то я тебя и поймал", - подумал Дюбуа.
- Из-за какой же? - словно между прочим спросил он.
- Конечно же из-за "Диалога между Константином и сенатором Максимом", - с
готовностью ответил Базен.
- А кто вам дал эту статью? - еще более невинным тоном спросил префект.
- Вот этого-то я вам и не скажу, - спокойно отрезал подследственный.
И так проходили все допросы. Подробно рассуждая на общие темы и без принуждения
"открывая" то, что и так всем было известно, Базен замыкался сразу же, как только речь
заходила о чем-то важном и сокровенном.
Когда его прижали с филадельфами, он признал, что такая организация существует, но
роль ее ограничивается чистой филантропией: братья помогают друг другу, оказывают
взаимную материальную и моральную поддержку, собираются для обсуждения нравственных
принципов и идей...
Дюбуа заметил, что его считают главой филадельфов, правда ли это?
Базен пожал плечами.
- Какая чепуха... Я все время занимался лишь тем, что старался найти работу и средства
к существованию несчастным гонимым...
Он даже осмелился давать наставления правительству:
- Испанские дела вызвали всеобщее возмущение, которое еще больше возросло из-за
повышения цен на колониальные товары... Если бы глава государства следовал либеральной
системе, которую он вначале взял под свою защиту, все было бы иначе...
Допросы продолжались почти непрерывно в течение всей второй половины июня. Когда
же истомленный Дюбуа 3 июля наконец решил их прекратить, Базен издевательским тоном
подвел итог:
- Полагаю, господа, что все сообщенное мною не привело вас к новым открытиям...
Узнав об этой дерзости, Фуше рассмеялся.
- А ведь он абсолютно прав, - заметил министр. - Ничего нового мы не узнали. И не
узнаем. Посмотрите, к чему мы пришли: слова, слова, слова. Арестовано более полусотни
человек, заподозрен десяток высокопоставленных лиц, высказана тьма предположений, а
результаты равны нулю... Я так бы и назвал все это дело: "Заговор предположений"... Пора
кончать сей затянувшийся и глупый спектакль...
В этом же духе министр составил рапорт и самому императору, все еще находившемуся
вне стен Парижа. Характерно, что точка зрения герцога Отрантского не изменилась и после
того, как был наконец разыскан и арестован Мале. И, к вящему удивлению господина Дюбуа,
главу заговора не стали даже допрашивать; Фуше сразу же отправил его в тюрьму Ла Форс.
Когда Дюбуа осмелился спросить о причине этого, Фуше повертел у него под носом
какой-то бумажкой.
- Вот предписание императора: не делать лишнего шума и не толочь воду в ступе. В
особенности если это касается лично Мале...
Предписание императора было изложено его министром не вполне точно. Но вдаваться в
излишние подробности перед своими подчиненными министр не стал.
Получив 10 июня письмо префекта Дюбуа о доносе Лемуана, Наполеон испустил грязное
ругательство.
Мало ему этой проклятой Испании... Но беда никогда не приходит в одиночку!
Он тут же отправил письменные распоряжения военному министру и министру полиции.
Потребовал, чтобы действовали молниеносно и радикально, но осторожно. Нельзя было
будоражить общественное мнение, но и нельзя было оставлять в столь опасное время очаг
возможного пожара.
Каково же было изумление императора, когда он прочитал ответную реляцию Фуше!
Господин герцог Отрантский с олимпийским спокойствием вещал: никакого заговора не
было и нет, все это плод не в меру разгоряченного воображения префекта полиции,
старающегося ради своей карьеры. "Можно ли дать название заговора, - вопрошал Фуше, -
подобным проискам, в которых нельзя обнаружить ни истинного вождя партии, ни
сообщников, ни способов исполнения, ни собраний, ни переписки?"
Вот те на! Ни истинного вождя, ни сообщников, ни способов действия, ни переписки! Да
ведь все это лежит прямо на поверхности - и вождь, и сообщники, и собрания, и фальшивые
декреты, и планы действий, и многое другое! И не видеть этого может только слепой,
сумасшедший или изменник! Что же вы, господин Фуше, ослепли? Нет. Сошли с ума? Таким,
как вы, это не угрожает. Значит, ступили на путь измены?..
Наполеон уже давно сам обманывал себя. Он давно не верил Фуше, он уволил было его в
отставку, но... Словно рок толкал его к этому очевидному проходимцу, он без конца спускал
ему такое, за что другого давно бы уничтожил. Но всему на свете есть предел. Кажется, пробил
и ваш час, господин Фуше...
Однако и на сей раз император отложил расчет. Сейчас было не до этого. А главное,
немного остыв, он понял: в рассуждениях Фуше есть доля истины. При нынешних
обстоятельствах нельзя подымать шум, возбуждать людей, сеять подозрения. Нужно
"попридержать вожжи", иначе... Иначе может произойти разное.
Ничего. Он расправится с ними со всеми чуть позже.
Пока он дал свое "добро" линии поведения Фуше.
И тот "попридержал вожжи". Дело было прекращено.
Заподозренных и скромпрометированных сенаторов так и не тронули. Многих
арестованных освободили, других по прошествии года выслали под надзор полиции.
Демайо и Мале также не стали судить. Их просто "до новых распоряжений" оставили в
тюрьме Ла Форс.
И снова Наполеон в своей прекрасной столице.
Снова его встречают бурным восторгом, Париж иллюминирован еще пышнее, чем год
назад, а очередной день рождения императора справляется с еще большей помпой, чем
предыдущий.
Но это уже не радует усталого властелина. Конечно, всеобщее преклонение и видимость
всенародной любви ему по-прежнему нужны как воздух, они забавляют и отвлекают его,
словно игрушка ребенка, без них жить было бы много труднее. Но теперь он относится ко
всему этому чуть-чуть иначе, чем прежде. Глаза его стали зорче, ум критичнее. Он видит
многое из того, что раньше старался не замечать.
Да, он, кажется, стал знать цену этой "преданности" и "любви". Его окружение, все те,
кого он столь щедро осыпал золотом, титулами и званиями, - завистники и враги. И к числу их
относятся не только Ожеро или Массена - о них он знал всегда; нет, сюда входят и его братья
и сестры, и Ланн, и Жюно, и Мармон, и даже Мюрат. Каждый из них считает себя
недооцененным и обойденным, каждый радуется любой неудаче императора, стремится ее
углубить и расширить. А эти сенаторы, "государственные люди", эти мерзавцы, вчерашние
изгои, которых он возвысил, облагородил, обогатил, сделал людьми?! Они бездумно предали
его и без всякой нужды упали в объятья к этому бесноватому Мале, не догадываясь, что в
случае победы Мале первыми бы угодили на виселицу. Почему происходит все это? Почему
люди действуют себе во вред? Зачем подрубают сук, на котором сидят? Наполеон не раз
задумывался над этим. И всегда стремился найти какую-то частную причину, не желая
признаться себе, что есть причина общая, постоянная и неотвратимая - вечное свойство
человеческой натуры. Поражаясь, что его окружению все мало, что новоиспеченные принцы,
маршалы, сенаторы и камергеры, получая сотни тысяч, рвутся к миллионам и в погоне за ними
готовы перегрызть друг другу горло, он словно забыл, что и сам был абсолютно таким же - от
миллионов рвался к миллиардам и топил в крови Европу, стремясь прибрать к рукам новые
владения и доходы. Ради упрочения своей власти он ведь был готов идти на любое
преступление, любую подлость, идти бестрепетно и без сомнений - он не раз уже доказал
миру это. Достаточно вспомнить армию, брошенную на гибель в Египте, расстрел ни в чем не
повинного герцога Энгиенского, высылку в малярийные болота, на "сухую гильотину", сотен
людей, обвиненных в преступлении, к которому они не имели ни малейшего касательства... Но
он не любил вспоминать об этом. Среди текущих дел его и сейчас беспокоила малоприятная
проблема, имевшая подловатый привкус. Чтобы сравняться с "легитимными" монархами, ему
обязательно нужно было создать свою династию. А Жозефина не может иметь потомства. Он
любил Жозефину - насколько вообще мог любить, - он был привязан к ней, несмотря на ее
былую неверность. Но его властолюбие не знало преград. Если своих родственников и
маршалов он женил и разводил, сообразуясь лишь с политическими выгодами, то и в своей
личной судьбе считал возможным исходить только из этого. Мысль об усыновлении
племянников, которой он какое-то время тешил жену, давно отпала. Что могли значить
племянники "узурпатора" в глазах европейских потомственных монархов? Втайне он понимал:
даже если бы Жозефина могла подарить ему наследника, такой "подарок" ничего бы не
изменил. Матерью его наследника должна стать только принцесса из старинной императорской
или королевской фамилии. Только так род Бонапартов мог возвыситься до Габсбургов,
Бурбонов или Романовых. Жозефиной же приходилось жертвовать. Она знала это и была
безутешной. Но он не собирался ее утешать. Он размышлял, на ком лучше остановить свой
выбор. И, между прочим, нет-нет да и снова возвращался к мысли о том, что, как и прежде,
союзником Жозефины в противостоянии его планам является не кто иной, как вездесущий
Фуше...
Относительно Фуше к этому времени у Наполеона уже не было никаких сомнений. Через
свою тайную полицию он многое разведал о загадочных филадельфах. И у него складывалось
четкое представление о том, что герцог Отрантский как-то связан с ними. Создавалось
впечатление, что Фуше если и не покровительствует братьям, то старательно выручает их
каждый раз, когда они попадают в беду. Он "проморгал" бегство Лепельтье и других с острова
Ре, он "ничего не знал" о личности и делах полковника Уде, он всячески выгораживал Мале с
самого начала заговорщических действий мятежного генерала. И, наконец, сейчас он делал все,
не останавливаясь перед клеветой на своих подчиненных, чтобы явный заговор превратить в
"заговор предположений"... Конечно, он мастерски сыграл на нежелании своего властителя
раздувать это дело... Сейчас Наполеон твердо решил покончить с неверным министром. Но,
прежде чем это сделать, он хотел выведать все о его связях, его людях, его планах. И еще
узнать досконально, какое отношение ко всему этому имеет господин Талейран, давно
находившийся у императора на подозрении.
Наполеон серьезно задумался об этом, когда стал замечать возникновение странной
дружбы между вечными соперниками - Талейраном и Фуше. Вскоре этот дуэт превратился в
трио: к нему с воодушевлением присоединился новый австрийский посол в Париже господин
Меттерних.
Граф Клемент Меттерних, молодой дипломат, еще совсем недавно был мало кому
известен, а сейчас он становился подлинным баловнем столичных салонов. Блестящий кавалер
с безукоризненными манерами, с приятной внешностью и неизменно элегантный, он
пользовался успехом у светских дам, и о его амурных похождениях слагали легенды.
Превозносили также его ум и такт: вдумчивый собеседник, умевший каждому сказать приятное,
он в либеральных кружках слыл вольнодумцем, а среди реакционеров числился закоренелым
легитимистом. Его квартира в Париже быстро сделалась центром всех политических интриг. И
завсегдатаями этой квартиры сразу же оказались Талейран и Фуше.
В своем дневнике Меттерних записал:
"Ныне я близко сошелся с двумя весьма важными людьми, в прошлом - ярыми
сторонниками режима, ныне - находящимися в оппозиции (правда, негласной). Это князь
Беневентский и герцог Отрантский. Один - дипломат, другой - полицейский. Но в
Талейране, как и в министре полиции, следует отделять человека с нравственной точки зрения
от человека политического. Оба они не были бы тем, что есть, если бы были моральны. Но они
оба принадлежат системе, противоположной системе их властителя; если Наполеон разрушает
Европу, то Талейран и Фуше сторонники ее стабилизации и установления прочного мира. В
качестве таковых они могут быть нам полезны, подобно острым режущим лезвиям, с которыми
играть опасно, но которые необходимы при радикальных операциях..."
Конечно, слова о "системе" Фуше и Талейрана, рвущихся к "стабилизации Европы" и
"прочному миру", дышат излишним пафосом, но в целом, переведя эти слова на более простой
язык, можно догадаться, что хитрый австриец понял слабое место своих новых друзей и уже
начал активный зондаж на предмет политического подкупа обоих соответственно ближайшим
намерениям правительства Габсбургов.
Разумеется, Наполеон ничего не знал об этих записях, равно как и о содержании реляций,
которые Меттерних регулярно отправлял в Вену. Но, как человек проницательный, он о многом
догадывался; да и большой догадливости не нужно было для того, чтобы увидеть очевидное:
Австрия, забыв уроки прошлого, начинала усиленно готовиться к войне.
Суть дела улавливалась при простом сопоставлении фактов.
Когда в середине августа Наполеон возвращался в Париж, он знал уже то, что многим не
было известно: в Португалии вспыхнуло восстание, грозившее распространиться на всю страну
и сомкнуться с испанским. И англичане, вдохновленные этим фактом не менее, чем Байленом,
поспешили высадить десант. Это известие чуть не заставило императора изменить свой
маршрут. Но в Париже его присутствие было необходимо, а в Португалии "дежурил" маршал
Жюно с целой армией. После коротких колебаний Наполеон не стал менять план, рассчитывая,
что новый очаг волнений будет быстро ликвидирован. Каковы же были его удивление и ярость,
когда он узнал, что 30 августа армия Жюно капитулировала под Синтрой!
Две капитуляции армий, возглавляемых высшими военачальниками империи, в течение
всего двух месяцев - это было слишком!
Он знал, что начнется за этим.
И началось.
Вся Европа пришла в движение. Что же касается Австрии, то она стала демонстративно
вооружаться и перегруппировывать свои войска, готовясь к реваншу.
Он вызвал австрийского посла.
- Ваше правительство нарушает мирный договор. Вы удваиваете армию и подводите ее к
западным границам. Ради чего, спрашивается?
Меттерних и глазом не моргнул.
- Вы ошибаетесь, сир. Я не понимаю, о чем вы говорите.
Наполеон брезгливо сморщился.
- Не собираюсь вступать в дискуссию с вами. Доложите вашему правительству, что я не
хочу войны. И пусть вероломство Габсбургов обрушится на их же головы!
Меттерних поклонился.
- Я исполню ваше повеление, сир. Но мне все же думается, что вы неточно
информированы...
Наполеон был информирован точно. И он, правда, в данный момент не желал войны на
востоке. Его тяжко мучил юго-запад: пиренейскую историю, становившуюся непристойной и
делавшую его смешным в глазах всего мира, нужно было кончать. Но при этом надо было
иметь гарантии на востоке.
Эти гарантии могла дать только Россия.
В сентябре 1808 года Наполеон отправился в Эрфурт на свидание с русским царем.
Александр Павлович, император всероссийский, ехал в Эрфурт в довольно тревожном
настроении. Он не знал точно, чего потребует от него "брат и друг", но кое о чем догадывался.
Он не сомневался, что его будут отторгать от Австрии, а ссориться с Австрией не хотелось. Он
ждал упреков в связи с нарушениями континентальной блокады, а эта блокада давно его
раздражала - она подрывала самые основы русской экономики. В Зимний дворец шли
угрожающие анонимные письма, напоминавшие, чем кончилась дружба его отца с Бонапартом.
Французский "изверг" был ненавистен всем - простому народу, купечеству, дворянству,
членам семьи Романовых. Даже родная мать не могла простить Александру этой дружбы и
непрерывно ворчала, суля всевозможные беды. А тут еще (после Байонны) возникло и новое
опасение: "узурпатор", который без зазрения совести арестовал и выслал всю фамилию
испанских Бурбонов, мог ведь с такой же легкостью лишить свободы и русского императора,
оказавшегося в чужой стране, в чужом городе, в его полной власти! Александр Павлович не
был трусом, и эти предостережения домашних казались ему пустыми, но все же посасывало под
ложечкой...
Прибыв в Эрфурт, он мгновенно забыл все страхи.
"Изверг" встретил и принял его с еще большей сердечностью, чем в Тильзите. И хотя
сердечности этой Александр ни секунды не верил, стало ясно, что Наполеон заинтересован в
нем, выговаривать не станет, напротив, будет заискивать.
Эрфуртская комедия длилась две недели.
Две недели французский властелин водил русского по театрам и балам, демонстрируя
"партер из королей" - немецких князей и князьков, согнанных специально для этого случая,
возил его в Веймар для встречи с Гете и Виландом, устраивал ежедневно торжественные
завтраки, обеды и ужины - одним словом, ублажал всеми возможными способами. "Если бы
Александр был женщиной, - писал Наполеон Жозефине, - я сделал бы его своей
любовницей".
Но "любовница" не уступала "возлюбленному" в умении играть принятую роль.
Александр был столь же ласков и "открыт" со своим "братом", так же охотно падал к нему в
объятия и говорил комплименты. Однако при этом он твердо вел свою линию, на уступки не
шел и старался выторговать как можно больше. В конце концов Наполеон сорвался. Во время
одного из споров он вышел из себя. Вся напускная любезность мигом исчезла. Бросив на пол
свою прославленную треуголку, он стал топтать ее ногами и при этом орал, словно рыночный
торговец. Александр холодно взглянул на него.
- Прекратите, сир. Вы резки, а я упрям. Будем разговаривать спокойно и рассуждать, как
здравые люди. А то ведь я могу и уехать...
Сказано было таким тоном, что Наполеон сразу осекся. Во все глаза глядел он на
собеседника. А ведь этот и впрямь может уехать... Но откуда вдруг взялась такая прыть? Что
сделало столь непоколебимым этого мягкого и ласкового византийца?..
...Если бы император французов знал о том, что произошло всего лишь несколько дней
назад, он вряд ли стал бы удивляться...
С самого начала пребывания в Эрфурте Александр Павлович заметил, что князь
Беневентский, находившийся в свите Наполеона, упорно ищет с ним встречи с глазу на глаз.
Русский император от подобной встречи уклонялся. Талейран был ему неприятен. Царю была
хорошо известна роль, сыгранная в убийстве герцога Энгиенского тогдашним министром
иностранных дел. А главное, Александр не мог забыть, что в те дни Талейран прислал ему ноту
с язвительным намеком на обстоятельства смерти Павла I. И все же хитрый француз добился
своего. На одном высокопоставленном приеме он улучил момент, когда царь оказался вне
обычного окружения, и подошел к нему.
Талейран приступил к делу прямо, без всяких околичностей.
- Государь, зачем вы приехали сюда?
Александр удивленно вскинул брови.
Не дожидаясь ответа, его собеседник продолжал:
- На вас пала благородная миссия спасти Европу. И вы в силах этого достичь, лишь во
всем противостоя Наполеону...
...Как мог он отважиться на подобный шаг? Ведь он прекрасно понимал, что скажи
Александр два слова Наполеону, и он погиб безвозвратно. Но Талейран был тонким знатоком
человеческих душ. Он достаточно присмотрелся к царю и был уверен, что тот его не выдаст.
Знал он также, что Александр его внимательно выслушает...
...При таких обстоятельствах радетель о "спасении Европы" стал платным агентом
русского правительства. Но царь не ведал, что еще до этого Талейран успел продать свои
услуги австрийской короне...
Хотя эрфуртское свидание закончилось теми же объятиями и поцелуями, с которых
началось, Наполеон, проводив Александра, был мрачен и задумчив. Он понял, что прочный
союз, на который он рассчитывал, не удался. Во всех спорных вопросах, если дело касалось
России, Александр оставался непреклонным. В отношении континентальной блокады он, как и
раньше, не проявлял особенного энтузиазма. Когда Наполеон намекнул на возможность и
желательность брака с русской великой княжной, царь отвечал уклончиво, уверяя, что это от
него не зависит. Одним словом, по всем статьям Эрфурт для французского императора означал
шаг назад по сравнению с Тильзитом.
Одного лишь Наполеон добился: он мог надеяться (на ближайшее время, во всяком
случае), что, отправляясь на Пиренейский полуостров, не получит неожиданного удара в спину.
Нужно было немедленно использовать эту возможность для быстрого завершения
испанской войны.
Испанская война оказалась самой жестокой и кровавой из всех, которые до сих пор вел
великий полководец.
Нельзя сказать, чтобы это было для него полной неожиданностью. События весны и лета
1808 года наглядно показали, что здесь полумерами не обойдешься, что его военачальники с
этим делом не справились. Именно поэтому он в конце концов решил лично возглавить
кампанию.
И все же он не предвидел всего, с чем ему пришлось столкнуться. Он совершенно не мог
понять: почему так взъярилась против него эта нация? Неужели испанцы жалели ничтожных
Бурбонов, которых он от них убр
...Закладка в соц.сетях
