Жанр: История
Потомок микеланджело
...мя, и немалое: пять
месяцев. Только 17 ноября Комитет общей безопасности вынес окончательное постановление.
Оба доносчика объявлялись дезинформаторами и клеветниками. Константини, еще до этого
признавшийся, что "был обманут", отделался сравнительно легко: он должен был публично
извиниться перед Филиппом, последнему давалось право отпечатать сто экземпляров
опровержения доноса за счет доносчика. Ферранди пришлось хуже: он должен был
распроститься со своим чином полковника и был подвергнут домашнему аресту на два месяца.
Все это произошло уже во время вторичного приезда Буонарроти в столицу.
11
Это вторичное посещение Парижа стало важной вехой на пути бывшего тосканского
аристократа, превратив его в одного из главных проводников революционной политики
робеспьеровского правительства II года.
Прибыв в Париж в начале ноября, Буонарроти был удивлен теми переменами, которые
произошли в великом городе. Он оставил столицу летом, радостной и возбужденной, когда
казалось, что революция достигла апогея свободы и демократии. Только что была принята
конституция 1793 года, которую в течение всей своей жизни он будет считать вершиной
якобинской политики, конституция, словно вдохновленная тенью великого Руссо, исходившая
из нерушимости народного суверенитета, провозгласившая право на труд, на всеобщее равное
образование, на обеспечение труженика в старости.
Теперь же, поздней осенью, оказывалось: конституция отложена до окончания войны, а
пока устанавливалось временное революционное правление, демократия сменялась диктатурой.
Объяснение дал Максимилиан Робеспьер в Якобинском клубе.
- Теория Революционного правительства, - сказал Неподкупный, - так же нова, как и
сама революция, которая ее выдвинула. Было бы бесполезно искать ее в трудах политических
писателей, которые совсем не предвидели нашей революции, или в законах, с помощью
которых управляют тираны. Задача конституционного правительства - охранять Республику;
задача правительства революционного - заложить ее основы...
Революция - это борьба за завоевание свободы, борьба против всех ее врагов;
конституция - мирный режим свободы, уже одержавшей победу. Революционное
правительство должно проявлять чрезвычайную активность именно потому, что оно находится
как бы на военном положении...
Революционное правительство обязано обеспечивать всем гражданам полную
национальную охрану; врагов народа оно должно присуждать только к смерти...
И Филипп Буонарроти хорошо понял и запомнил эти слова.
Теперь, когда Республика была окружена огненным кольцом врагов, когда жирондисты и
роялисты поднимали мятежи на юге и западе, когда Лион стал центром федерализма, а Тулон
отдался англичанам, когда семь армий интервентов со всех сторон прорывали границы
Франции, не время вводить демократические свободы - нужно сжаться, подобно пружине, и,
распрямляясь, наносить смертельные удары тем, кто хотел бы похоронить революцию и
Республику.
Филипп вспоминал: именно в ту осень он близко сошелся с Робеспьером.
Да, Неподкупный, больше огня боявшийся амикошонства, мало кого принимая в свою
среду, державший на расстоянии почти всех коллег, приблизил к себе его, Филиппа
Буонарроти, поняв его бескорыстие, любовь к революции, его готовность пожертвовать жизнью
ради общего дела.
Максимилиан Робеспьер допустил его не только в свое окружение, но и в свой дом.
Апостол якобинцев жил тогда на улице Оноре, рядом с церковью Вознесения и совсем
недалеко от Якобинского клуба, в доме своего почитателя, столяра Дюпле. Дом этот, под
номером 366, хорошо знали парижане, а санкюлоты, после вероломного убийства Марата
боявшиеся за жизнь своего вождя, устраивали возле его ворот постоянные дежурства.
Когда Буонарроти впервые попал под кровлю дома 366, он был немало удивлен простотой
жизни человека, при имени которого трепетали европейские монархи. Робеспьер обитал во
втором этаже в крохотной комнатушке, вся меблировка которой состояла из кровати, стола,
простой сосновой полки и пары стульев. Небольшое окно выходило во двор, где постоянно
визжали пилы и стучали топоры подмастерьев столяра. Но, видимо, здесь Неподкупный
чувствовал себя прекрасно. После делового разговора (в тот первый визит) они спустились
вниз, и Максимилиан пригласил своего гостя в салон гражданки Дюпле. А потом ему довелось
много раз бывать в этом салоне. Здесь по четвергам собирались самые близкие
единомышленники и друзья, чтобы отдохнуть после бурных заседаний Конвента, отвлечься от
дневных забот, поговорить о литературе и искусстве, послушать музыку. Вот тогда-то потомок
Микеланджело и смог показать себя во всем блеске своих дарований. Он играл на рояле, пел,
декламировал стихи, зачастую собственного сочинения. И там-то он понял, что Робеспьер, этот,
по мнению многих, плохо знавших его, сухой догматик и резонер, занятый исключительно
политической борьбой, в действительности был доступен пониманию прекрасного; он мог
прослезиться, слушая музыку, и восторгаться полотном или скульптурой подлинного мастера;
он увлекался поэзией и превосходно читал своих любимых авторов - Корнеля и Расина.
Общество, собиравшееся у столяра, неизменно украшали барышни Дюпле. Старшая,
Элеонора, серьезная и вдумчивая, ученица метра Ренье, соперника Давида, на всю жизнь
осталась "невестой Робеспьера". Младшая, Элизабет, хорошенькая, веселая и озорная, вскоре
стала женой, а затем и вдовой члена Конвента Филиппа Леба, погибшего вместе с другими
робеспьеристами в дни термидора. С Элизабет Буонарроти сохранил дружеские отношения и
даже сейчас, в изгнании, получал иногда от нее письма.
Особенно ярко запечатлелся в памяти один зимний вечер.
Было не то 14, не то 15 фримера II года .
Днем Робеспьер сказал:
- Сегодня заходи к Дюпле. Они должны приехать.
"Они" - это Сен-Жюст и Леба, правительственные комиссары, посланные в начале осени
в Эльзас.
Конечно же повторять приглашение не понадобилось. Он отправился знакомой дорогой.
Было морозно. На улицах - хоть глаз выколи: освещение в этом году не баловало парижан.
Тем более уютно - тепло и светло - показалось ему в салоне гражданки Дюпле. Он сразу
понял, какое значение здесь придавалось приезду комиссаров. С мебели сняли чехлы, все
выглядело празднично, приятно потрескивали дрова. Робеспьер, стоя у решетки камина,
пристально смотрел на огонь. Рядом с ним, скрестив руки на груди, стоял элегантный молодой
человек в высоком жабо - роскошь, невиданная в то время. Это был Сен-Жюст, "железный
комиссар", о выдержке и отваге которого рассказывали чудеса. Леба сидел на диване рядом со
своей Элизабет и о чем-то тихо переговаривался с ней. Несколько молодых людей
сгруппировались у рояля. В своем неизменном кресле восседал больной Кутон.
- А вот и наш композитор пожаловал, - радушно приветствовала Филиппа
Мари-Франсуаза, жена столяра. - Идите сюда, поближе к огню.
Сен-Жюст предавался воспоминаниям о недавно пережитом. Голос его был ровен и
бесстрастен. Казалось, он говорил не о жестокой борьбе, не о кровавых расправах, а так, о
легкой воскресной прогулке по Елисейским полям...
...Об этом человеке складывались легенды. Передавали, что он как-то приказал
расстрелять близкого друга за незначительное нарушение воинской дисциплины. Но
передавали также и то, что он сам водил войска в бой... Да мало ли какие слухи ходили о
Сен-Жюсте?..
- Свобода должна победить любою ценой, - говорил он. - Мы обязаны карать не
только предателей, но и равнодушных; нужно наказывать всякого, кто безразличен к
Республике...
Робеспьер повернулся к Буонарроти.
- Слушай, тебе это пригодится. В тех местах, куда ты скоро отбудешь, обстановка не
лучше.
Неподкупный, как обычно, был прав.
В местах, куда он, Филипп, отправился вскоре после этого вечера и по которым ныне
вновь проезжал, обстановка была тяжелой. И ему пришлось собрать все свое мужество, всю
силу воли, чтобы успешно разрешить поставленную правительством задачу.
Строго говоря, сначала путь его снова лежал на Корсику, теперь он ехал в качестве
правительственного комиссара с весьма широкими полномочиями. Но на Корсику он так и не
пробился - ни летом, между двумя пребываниями в столице, ни зимой, после отъезда с новым
мандатом. На Корсику попасть отныне было невозможно - англичане полностью хозяйничали
на Средиземном море после того, как в их руки попал Тулон.
Тулон необходимо было вернуть во что бы то ни стало - это понимали все, и политики, и
военные. Поэтому якобинский Конвент не пожалел ни людей, ни средств, брошенных самым
срочным порядком на юг Франции.
Естественно, Филипп Буонарроти должен был принять участие в тулонской кампании.
На юге он снова встретил своего старого приятеля, Кристофа Саличетти, который здесь
(вместе с Робеспьером-младшим) давно уже находился в ответственной миссии. Саличетти не
замедлил привлечь Филиппа к подготовительным операциям. Ему было поручено следить за
обеспечением готовности флота: он руководил снабжением кораблей оружием и
продовольствием, мобилизовал рыбаков и прочих граждан, знакомых с мореходством, - дел
было невпроворот, и все дела многоплановые, трудные. Но он хорошо справился с заданием и
заслужил благодарность коллег.
Здесь Буонарроти встретился с еще одним старым знакомым, с Наполеоном Буонапарте,
который теперь изменил свою фамилию и произносил ее как "Бонапарт". Наполеон составил
смелый план осады Тулона и, несмотря на противодействие военного начальства, добился его
принятия.
Осада длилась шесть недель.
Она закончилась успешно и принесла капитану артиллерии Наполеону Бонапарту
генеральские эполеты.
...Смотря сегодня на этот город - они с Терезой как раз въезжали в него, - Буонарроти
не узнавал знакомых мест. Как изменилось здесь все за десять лет! Но в памяти навсегда
запечатлелись разрушенные окраины города и дым пожарищ, которые встретили его и армию
революции тогда, 10 нивоза II года ...
Опять французским став, Тулон
На пленную волну отныне не взирает.
С высот своей скалы, освобожденный, он
Вслед Альбиону угрожает...
Эту песнь на слова Мари-Жозефа Шенье распевала тогда вся революционная Франция.
Пел ее и Филипп Буонарроти. У него, впрочем, были и свои стихи на эту тему. Сегодня он
силился их вспомнить и... не мог. Вместо этого на языке вертелось:
Опять французским став, Тулон...
Экипаж доставил их прямо в комендатуру. Здесь они распрощались с добрым Франсуа
Беро. Их, как и в Сенте, поместили в каком-то убогом служебном здании и предложили
"подождать". Ожидание, согласно обычному, было длительным. Используя эту оказию,
Филипп подал заявление на имя министра полиции, прося не отправлять их на Эльбу, а
определить место жительства в каком-либо из городов приморской полосы Южной Франции.
Ходатайство было своевременным. Франция уже находилась в состоянии войны с
Англией, и снова, как в 1793 году, британцы господствовали на Средиземном море. Серьезно
думать в таких условиях о переправе на Эльбу не приходилось. По распоряжению свыше
(возможно, оно последовало бы и без ходатайства) ссыльному Филиппу Буонарроти и его
супруге надлежало переехать в город Соспелло (департамент Морских Альп), чтобы там и
проживать постоянно под надзором полиции.
В начале жерминаля изгнанники перебрались в Соспелло.
У времени свои законы.
В разных условиях оно протекает совершенно по-разному.
Бывает, что день по насыщенности и значимости равен году, а то и десятилетию.
А бывает, что в десятилетии меньше событий, чем в годе, а то и в дне; и время проходит
бесконечно медленно, скучно, бесцветно.
В Соспелло Буонарроти прожил три года и три месяца - с марта 1803 по июнь 1806 года.
Но об этих годах он не любил говорить. И не потому, что они были связаны с конспирацией -
конспирация здесь оказалась минимальной, а потому, что они всегда казались ему прожитыми
бессмысленно, бездарно.
Даже в крепости на острове Пеле (не говоря уже об Олероне) Филипп и его товарищи
жили постоянной надеждой вырваться, получить свободу, а с ней вместе и поле деятельности.
Здесь же была почти полная свобода, а вот поля деятельности не наблюдалось; все словно
застыло, окостенело, стояло на месте без перспектив и надежд.
...Город (точнее, городок - его население не превышало трех тысяч жителей) был
расположен на реке (точнее, ручье) Бевере, в сорока одном километре от Ниццы. Жители
Соспелло как будто занимались кустарным ремеслом, но, видимо, это их не очень затрудняло.
Основное же времяпрепровождение этих мелких рантье, как быстро уловил Буонарроти,
состояло в безделье и сплетнях. Когда бы Филипп ни проходил по улице, он видел этих господ,
восседающих на лавках или на порогах домов и что-то оживленно обсуждающих. Они
замолкали, как только он подходил к ним, а затем провожали его долгими неприязненными
взглядами. То же, судя по ее словам, не раз испытывала и Тереза.
Ему удалось установить контакты с местными масонами. Но это ничего не дало:
масонская ложа в Соспелло была малочисленной и убогой, члены ее не ставили никаких
серьезных задач, а о филадельфах они и не слыхали...
"Нет, - думал Буонарроти, - в этом стоячем болоте ты ничего не добьешься. Надо
быстрее связываться с внешним миром и как-то выбираться из этой дыры..."
Вскоре обозначилась и другая трудность.
Их маленькие сбережения, сделанные на Олероне, подходили к концу. Конечно, в руках у
Филиппа была профессия, с которой вроде бы не пропадешь: он мог обучать и языкам, и
музыке, и литературе, и истории. Но оказалось, что местным тугодумам ни история, ни
литература, ни музыка не были потребны; не интересовали их и иностранные языки, а сыновья
их, как правило, росли такими же неотесанными балбесами, как и они сами. С величайшим
трудом Филипп нашел несколько уроков, Терезе же пришлось зарабатывать уборкой в двух
зажиточных семьях.
В этом статусе все на какое-то время застыло.
А потом пришла беда.
Это случилось в плювиозе XII года .
Был пасмурный, дождливый день.
Филипп возвращался домой с очередного урока и на обычном месте увидел обычную
группу примелькавшихся ему болтунов. Дождь нимало не смущал этих любителей
празднословия; укрывшись огромными зонтами, они, как всегда, что-то оживленно обсуждали.
Впрочем, на этот раз, в выражении их лиц ему почудилось нечто не совсем обычное...
Он уже прошел было мимо, и они, как водится, приумолкли, но тут один из них вдруг
поднялся и крикнул в спину ему:
- Эй, вы, сударь!..
Буонарроти остановился.
- Это вы мне?
- А кому же еще, черт побери? - взгляд говорившего дышал неприкрытой ненавистью.
- Тогда замечу вам, что я не "сударь", а гражданин. Господ, как известно, у нас давно
уже нет.
Раздался злобный хохот.
- Вот как? Господ, говоришь, нет? Эх ты, отребье, я ведь узнал тебя. Следовало бы
набить тебе поганую рожу...
- По какому праву вы оскорбляете меня?
- Тебе ли толковать о правах? А по какому праву, злодей, ты измывался над
порядочными людьми, грабил их и убивал?
- Что вы имеете в виду?
- Вспомни Онелью...
Эти слова и потом еще долго звучали в его ушах, уже после того, как, оттолкнув
проходимца, пытавшегося ударить его, и тщетно стараясь, скрыв волнение, двигаться дальше
размеренным шагом, он брел, точно лунатик, и дома, когда, что-то невпопад отвечая Терезе, он
без всякого аппетита глотал остывший суп.
"Вспомни Онелью..."
Как будто можно ее забыть!
Нет, то, что дорого душе и сердцу, что сам считаешь одной из вершин своей жизни, не
забывается никогда.
И о н и понимают это. Хотя и смотрят на все с противоположной точки зрения...
...Это произошло сразу после того, как он отличился при подготовке взятия Тулона.
Саличетти и Робеспьер-младший написали соответствующий рапорт в Комитет общественного
спасения. И вскоре тот же Саличетти уведомил его: прикомандированный к итальянской армии,
он назначается комиссаром по надзору за национальными имуществами к востоку от Ментоны.
Это произошло 20 жерминаля II года .
Не успел Буонарроти войти в должность, как она была заменена новой, более высокой. 28
мессидора его сделали Генеральным комиссаром восьми округов, образованных на
итальянской территории, отвоеванной у сардинского короля. Административным центром этой
обширной территории стал город Онелья. Под Онельей, в одной из живописных деревушек,
поселился сам Генеральный комиссар со своею супругой.
Эту должность он занимал в течение неполного года.
Почти год в его руках сосредоточивались неограниченные, по существу, диктаторские
полномочия.
Он имел право назначать, смещать и наказывать всю администрацию вверенных ему
округов.
Он олицетворял революционное правосудие: в качестве генерального общественного
обвинителя он возглавлял каждый из восьми революционных трибуналов в округах.
Он решал экономические вопросы, проводил в жизнь идеологию Революционного
правительства и даже (в какой-то мере) намечал внешнеполитическую программу, поскольку
ведал отношениями с итальянскими государствами.
Как же он употребил эту необъятную власть?
Для возвеличения свой особы?
Вся его жизнь свидетельствовала: он был чужд честолюбия.
Для личного обогащения?
Впоследствии, при аресте, когда был произведен тщательный обыск с целью
"конфискации незаконно захваченного богатства", оказалось, что богатство это сводится к
двум костюмам, четырем сорочкам и полудюжине чулок (не считая нескольких платьев жены).
Нет, собственная персона во всех ее аспектах меньше всего занимала революционера
Филиппа Буонарроти в эти сверхнасыщенные событиями месяцы. Свою неограниченную
власть он употреблял только на то, чтобы проводить в жизнь теоретически отработанную,
предельно ясную для него программу.
Он помнил слова Сен-Жюста: "Бедняки - это соль земли".
И эти слова он как бы сделал лозунгом всей своей деятельности в Онелье.
Он защищал угнетенных против угнетателей, поддерживал слабых против сильных,
преследовал роялистов-эмигрантов, а также тайных врагов Республики, устраивал беженцев из
итальянских монархий, заботился о снабжении городов продуктами, следил за качеством
выпекаемого хлеба.
Его жизнь протекала в непрерывных разъездах. Он трудился неустанно, не зная отдыха ни
днем, ни ночью, словно раб, прикованный к своей тачке.
Ему казалось: еще немного, совсем немного - и яркий свет новой жизни озарит Францию
и Европу.
Точно так же казалось и его учителю, Максимилиану Робеспьеру, когда он в жерминале,
прериале и мессидоре II года , разделавшись с эбертистами и дантонистами, отправлял на
гильотину новые и новые партии своих жертв.
Эти жертвы, полагал Неподкупный, будут последними жертвами.
Но вскоре жертвой (и далеко не последней) оказался он сам. За мессидором последовал
термидор, и 9 термидора II года Робеспьер, Сен-Жюст, Кутон и их соратники в Париже
отправились на гильотину в свою очередь.
Термидорианский переворот покончил с Революционным правительством и властью
якобинцев.
Конечно же для Буонарроти то был страшный, сокрушительный удар. Он никак не мог
осмыслить того, что произошло. Но, верный своим идеям и понимая, что термидорианская
реакция, вспыхнувшая в столице, до периферии дойдет не сразу, он по-прежнему трудился,
делая вид, будто ничего чрезвычайного не случилось и якобинская революция продолжает
шествовать по земле. Более полугода пламенный сторонник идей Неподкупного вопреки всему
продолжал воплощать эти идеи в жизнь. Именно в это время он затеял нашумевшее дело
местного аристократа маркиза Палестрино, отхватив у него изрядную часть родовых земель в
пользу крестьян, а затем, в ответ на жалобу потерпевшего, написав ему резкое письмо в
якобинском стиле. Маркиз понял, что пожаловался не туда, куда следовало, и обратился
непосредственно к новым термидорианским властям. Французский консул в Генуе радостно
ухватился за представившийся случай. Он отправил заявление в Париж, утверждая, что так
называемый Генеральный комиссар превышает свои полномочия, сеет вражду среди населения
дружественной Франции страны и действует в духе "казненных тиранов".
Правительство термидорианцев опомнилось: как же могли они проглядеть, что еще
остался и действует один из главных выкормышей тирана Робеспьера!
К этому времени в Италии уже не было народных представителей, которые могли бы
заступиться за Филиппа: Робеспьер-младший погиб вместе с братом, а Кристоф Саличетти,
верный своей натуре, предпочел уйти в тень, чтобы снова появиться на виду в более
подходящее время.
15 вантоза III года по приказу Комитета общей безопасности Филипп Буонарроти был
арестован, а должность, занимаемая им, упразднена. В его бумагах, тщательно просмотренных,
не нашли ничего одиозного. Тем не менее его под конвоем отправили в Париж. Он приготовил
обширную оправдательную записку, рассчитывая выступить перед новым Комитетом
общественного спасения. Но кого интересовали его оправдания? Кому они теперь были нужны?
С ним не стали разговаривать, а просто бросили в одну из парижских тюрем наиболее строгого
режима - в тюрьму Плесси.
Здесь-то Буонарроти и было суждено встретиться с Гракхом Бабефом, после чего начался
новый этап его жизни...
...Но сейчас он думал не об этом. Он думал о том, что произошло сегодня на одной из
улиц Соспелло.
"Вспомни Онелью..."
Конечно же он помнил о ней.
И сегодня вполне наглядно убедился, что враги о ней также не забыли.
В ближайшие дни произошли новые неприятности.
Филипп начал ходить на уроки по другим улицам, дабы не встречаться с той компанией.
Но оказалось, что этого не требуется: во всех домах вдруг, как по команде, стали
отказывать ему.
А тут и Тереза заявила:
- Милый, мне очень неприятно говорить об этом, но вчера Дамвили уволили меня. В чем
я провинилась - не знаю; в объяснения мадам вступать не стала.
Еще через день хозяйка второй семьи, где служила Тереза, прочитала ей длиннющую
нотацию на тему о том, какими извергами бывают мужчины и как страшно жилось при
якобинцах...
Буонарроти размышлял.
Все ясно: некогда он слишком ретиво проявил себя в этих местах, и его энергичная
политика оставила по себе память. Недобрую память. Ибо бедняки, для которых он старался,
конечно, давно о нем забыли, зато люди состоятельные, которых он прижимал, не забыли и не
забудут никогда.
Значит, здесь жить невозможно.
Если его и не убьют, то уморят голодом - три франка в день, отпускаемые государством
на ссыльного, не могли прокормить двоих.
Не откладывая в долгий ящик, он начал бомбардировать письмами местное начальство.
Ему предложили сменить Сосиелло на соседний городок Мондови. Но что это могло изменить?
Тогда, преодолев естественное отвращение, Филипп решил обратиться в более высокие
инстанции: в вантозе XII года он написал Реалю, а в начале термидора - Фуше. "Я желал
бы уехать из страны, - писал он Реалю, - населенной фанатиками и эмигрантами, над
которыми исполнял некогда акты правосудия". В письме к Фуше он уже назвал и место, куда
бы желал переехать: "Прошу, чтобы мне было позволено жить на родине Жан Жака, среди
людей более терпимых, чем жители департамента Морских Альп".
Первый результат оказался быстрым и неожиданным.
Его вызвал к себе полковник, возглавлявший местную жандармерию.
- Сударь, - сказал он, - ваше поведение порицается господином префектом.
"Вот те на, - подумал Буонарроти. - С у д а р ь... г о с п о д и н о м префектом... Как
они все заговорили..."
- Насколько мне известно, - прикинулся он непонимающим, - я не совершил ничего
предосудительного.
- Да, но вы все свои письма начинаете обращением "гражданин", а заканчиваете
приветствием "салют и братство"!
"Сами признались, что перлюстрируют мои письма", - подумал Филипп.
Он сделал удивленное лицо.
- Ну и что же здесь плохого?
Его собеседник вздохнул и покачал головой.
- Не притворяйтесь наивным. Все эти выражения принадлежат давно ушедшей эпохе.
Их, как и эту эпоху, давно пора забыть. Забыть, понимаете вы? И вообще, искренно советую:
меняйте ваш лексикон, иначе ни одна из ваших просьб удовлетворена не будет...
Из этого разговора Буонарроти заключил, что новоиспеченный император п о л н о с т ь ю
порывает со всем прошлым и что, если он сам, Филипп, не изменит своего эпистолярного
стиля, ему нечего ждать каких-либо поблажек.
Пришлось снова вспомнить о "макиавеллизме правого дела".
И тогда последовали милостивые разрешения.
В вантозе XIII года ему было позволено съездить в Ниццу, а во фрюктидоре того же
года - совершить кратковременное путешествие в Женеву.
В Ниццу он отпросился под предлогом необходимости консультации у врача;
консультация ему действительно была нужна, но совсем по другому поводу: он знал, что в этом
городе проживают несколько филадельфов, и хотел встретиться хотя бы с одним из них, адрес
которого у него имелся.
В прежние времена ему неоднократно доводилось бывать в Ницце, он любил этот очень
красивый и жизнерадостный город. Сейчас он оказался в Ницце в самое лучшее время - здесь
весна уже заявила о себе нежной зеленью и ранним цветением, воздух был до невероятности
прозрачен, море спокойно, жители ходили в легкой одежде и еще не кончились ежегодные
карнавалы, увеличивавшие обычную для Ниццы роскошь красок. Когда он вышел из дилижанса
в центре города, его оглушили музыка, песни, крики; повсюду щедро сыпались рис и конфетти;
прелестные девушки из-под бархатных полумасок посылали ему призывные улыбки, и он на
момент почувствовал себя молодым; великолепная снедь манила с уличных прилавков, и он на
момент почувствовал себя гурманом. Быстро сбросив ненужные ощущения, Филипп прошел по
центральной улице Нотр-Дам, мельком взглянул на старинную готическую церковь, обернулся
на высокий холм Шато, вспомнил, что в полуразрушенном замке на его вершине некогда
томилась вдова адмирала Колиньи, перебрался на другую сторону ручья Пейана и очутился в
Старом городе с тихими узкими улочками. Здесь, в рабочем квартале Рикье, проживал человек,
которого он разыскивал...
...Брат сообщил ем
...Закладка в соц.сетях
