Жанр: История
Похождения Жиль Бласа из Сантильяны
...день поутру и покажу
перед собравшейся труппой тот же образчик своего таланта.
Комедианты отнеслись ко мне еще благосклоннее, чем Фенисия, как только
я прочитала в их присутствии каких-нибудь двадцать стихов. Они охотно
приняли меня в свою труппу, после чего я перестала думать о чем бы то ни
было, кроме своего первого выступления. Чтоб сделать его более блестящим,
я истратила все деньги, оставшиеся от продажи кольца, и если их и не
хватало на роскошный наряд, то все же мне удалось заменить великолепие
изысканным вкусом.
Наконец, я впервые вышла на сцену. Сколько аплодисментов! Сколько
похвал! Я буду лишь скромна, если просто скажу тебе, что привела зрителей
в восторг. Чтоб поверить этому, надо было быть свидетелем того шума,
который я наделала в Севилье. Весь город говорил только обо мне, и в
течение целых трех недель зрители толпами ходили в комедию. Благодаря этой
новинке театр вернул себе публику, начинавшую было к нему охладевать.
Словом, я очаровала всех своим выступлением. Но такой дебют был равносилен
публичному объявлению, что я отдамся самому крупному и последнему
наддатчику на торгах. Двадцать кавалеров всех возрастов и положений
состязались между собой, кому взять меня на содержание. Если б я захотела
следовать своей склонности, то выбрала бы самого молодого и пригожего; но
мы, комедиантки, должны считаться только с корыстью и тщеславием, когда
дело идет о том, чтоб устроить свое положение, - это театральный закон.
Вот почему одержал верх дон Абросио де Нисана, человек уже пожилой и
невзрачный, но богатый, щедрый и один из могущественнейших вельмож
Андалузии. Правда, я заставила его дорого заплатить за это. Он снял для
меня прекрасный дом, роскошно меблировал его, приставил ко мне повара,
двух лакеев, горничную и обещал на расходы две тысячи дукатов в месяц. К
этому надо еще добавить богатые наряды и довольно много драгоценностей.
Даже Арсении так не везло. Какая перемена фортуны! Разум мой был не в
силах это выдержать. Я вдруг стала казаться сама себе совсем другой
личностью. Не дивлюсь тому, что иные девушки быстро забывают безвестность
и нищету, из которых извлек их каприз какого-нибудь сеньора. Признаюсь
тебе чистосердечно: аплодисменты публики, расточаемые мне со всех сторон,
лесть и страсть дона Амбросио возбудили во мне тщеславие, доходившее до
чрезмерных пределов. Я стала смотреть на свой талант, как на некую
дворянскую грамоту. У меня появились замашки знатной дамы, и, столь же
скупясь на кокетливые взгляды, сколь охотно раньше их расточала, я решила
не дарить своим вниманием никого, кроме герцогов, графов и маркизов.
Сеньор де Нисана приходил ко мне всякий вечер ужинать с несколькими
друзьями. Со своей стороны, я старалась пригласить самых забавных из наших
актерок, и мы проводили большую часть ночи, веселясь и распивая вино. Я
весьма пристрастилась к этой жизни, но она продолжалась всего полгода.
Вельможи обычно бывают изменчивы; если б не это, то они были бы слишком
обольстительны. Дон Амбросио покинул меня ради одной юной гренадской
прелестницы, только что прибывшей в Севилью и обладавшей, помимо чар, еще
умением из использовать. Но я огорчалась не более суток и заменила его
двадцатидвухлетним кавалером, доном Луисом д'Алькасер (*125), с которым
могли равняться красотой лишь немногие испанцы.
Ты хочешь спросить меня, - вполне резонно, - почему я взяла в любовники
столь юного сеньора, зная, как рискованно связываться с такими
обожателями. Но у дона Луиса не было ни отца, ни матери, и он уже вступил
во владение своим состоянием, а кроме того, скажу тебе, что такого рода
связи опасны только для девиц, находящихся в услужении, или для
каких-нибудь жалких авантюристок. Женщины же нашей профессии все равно,
что титулованные особы: мы не ответчицы за то действие, которое производят
наши чары. Пусть страдают семейства, чьих наследников мы ощипываем.
Д'Алькасер и я столь сильно пленили друг друга, что, мнится мне, не
было на свете любви более пламенной, чем наша. Мы оба были так влюблены,
что казалось, будто нас околдовали. Те, кто знал о нашей привязанности,
почитали нас самыми счастливыми людьми в мире, а между тем мы являлись,
быть может, самыми несчастными. Хотя дон Луис и был весьма хорош собой, но
зато так ревнив, что непрестанно тиранил меня несправедливыми
подозрениями. Угождая его слабости, я тщетно старалась сдерживаться и не
позволяла себе даже взглянуть на мужчину; но его недоверчивость, искусная
в приписывании мне всякого рода грехов, делала все мои старания
бесплодными. Когда я выступала на сцене, то ему казалось, будто я бросаю
заигрывающие взгляды на каких-нибудь молодых кавалеров, и он осыпал меня
упреками; словом, даже нежнейшие наши беседы всегда прерывались ссорами.
Не было никакой возможности выносить это долее: чаша нашего терпения
переполнилась, и мы расстались миролюбиво. Поверишь ли, но последний день
нашей связи был для нас самым счастливым. Устав оба от перенесенных мук,
мы дали на прощание волю своей радости, точно два несчастных пленника,
обретших свободу после жестокого рабства.
С тех пор я всячески остерегаюсь любви и избегаю привязанности, которая
смутила бы мой покой. Нам, комедианткам, не пристало вздыхать, как прочим,
и мы не должны сами испытывать страстей, над которыми насмехаемся перед
публикой.
В это время я задала немалую работу Славе: она распространяла повсюду,
что я бесподобная актриса. Поверя сей богине, гренадские комедианты
написали мне письмо, предлагая вступить в их труппу, и, дабы я не презрела
этого предложения, прислали мне счет своих каждодневных расходов и список
абонементов (*126), из чего я усмотрела, что дело это было для меня
выгодным. А потому я согласилась, хотя в глубине души мне было жаль
расстаться с Фенисией и Доротеей, которых я любила так, как только женщина
способна любить другую. Первую из них я оставила в Севилье, в то время как
она занималась расплавкой столового серебра одного ювелиришки, которого
тщеславие заставило завести себе метрессу из комедианток. Я забыла тебе
сказать, что, когда я поступила в театр, мне вздумалось называться не
Лаурой, а Эстрельей, и под этим именем я отправилась в Гренаду.
Я начала выступать там с не меньшим успехом, чем в Севилье, и вскоре
оказалась окруженной толпой вздыхателей. Не желая поощрять никого без
веских данных, я держала себя так строго, что пустила всем пыль в глаза.
Однако, опасаясь, как бы самой не остаться в дурах при таком поведении, к
тому же не свойственном моей природе, я было собралась внять мольбам
одного молодого аудитора из мещан, который, кичась своей должностью,
хорошим столом и выездом, корчил из себя сеньора. Но тут я впервые увидела
маркиза де Мариальва. Этот португальский вельможа, из любопытства
объезжавший Испанию, остановился по дороге в Гренаде. Он зашел в комедию.
Я в тот день не играла. Маркиз весьма внимательно рассматривал выступавших
актрис, и одна из них ему приглянулась. Он познакомился с ней на следующий
же день и хотел было оформить это дело, когда я появилась в театре. Моя
красота и кокетливость молниеносно повернули флюгер, и португалец оказался
у моих ног. Но должна сказать тебе правду: мне было известно, что моя
товарка понравилась этому сеньору, а потому я приложила все усилия, чтобы
его отбить, и это мне удалось. Я знаю, что она на меня в обиде, но ничего
не поделаешь. Она должна была бы рассудить, что такой поступок вполне
естественен для женщины и что даже лучшие подруги не ставят себе этого в
упрек.
ГЛАВА VIII. О приеме, оказанном Жиль Бласу гренадскими комедиантами,
и о встрече его в артистической со старым знакомым
Не успела Лаура кончить свое повествование, как ее соседка, старая
комедиантка, зашла за ней, чтоб отправиться вместе в театр. Эта почтенная
героиня подмостков могла бы отлично сыграть богиню Котитто (*127). Моя
"сестра" не преминула представить своего "брата" этой допотопной особе,
после чего с обеих сторон последовали превеликие учтивости.
Я оставил их вдвоем, сказав вдове эконома, что увижусь с ней в театре,
как только справлюсь с переноской своих пожитков к маркизу де Мариальва,
жилище коего она мне указала. Зайдя сперва в нанятую мною комнату, я
рассчитался с хозяйкой, а затем отправился с человеком, несшим мой
чемодан, в гостиницу, где жил мой новый патрон. У крыльца попался мне его
управитель, который спросил меня, не брат ли я госпожи Эстрельи, на что
получил утвердительный ответ.
- Добро пожаловать, сеньор кавальеро, - сказал он. - Маркиз де
Мариальва, у которого я имею честь состоять в управителях, велел мне
оказать вам любезный прием. Для вас отвели комнату, и, с вашего
разрешения, я провожу вас туда, чтоб показать дорогу.
Он повел меня на верхний этаж в крошечную клетушку, где еле помещались
довольно узкая постель, шкап и два стула: это и были мои апартаменты.
- Вам будет здесь не очень просторно, - заявил мой провожатый, - но
зато я обещаю предоставить вам в Лиссабоне роскошное помещение.
Заперев чемодан в шкап, я сунул ключ в карман и спросил, в котором часу
ужинают. Он ответил мне, что португальский сеньор не столуется в гостинице
и что каждый слуга получает ежемесячно известную сумму на харчи. Я задал
еще несколько вопросов и убедился, что люди маркиза были пресчастливые
бездельники. После этой короткой беседы я покинул управителя и отправился
к Лауре, размышляя не без удовольствия о том, что сулило мне мое новое
место.
Лишь только я подошел к театру и назвался братом Эстрельи, как передо
мной распахнулись все двери. Стоило посмотреть, как распинались
привратники, чтоб очистить мне дорогу, точно я был одним из
могущественнейших сеньоров в Гренаде. Все капельдинеры, все сборщики
входных и выходных ярлыков (*128), встречавшиеся на моем пути, сгибались
передо мной в три погибели. Но особенно хотелось бы мне рассказать
читателю про почетный прием, который, как это ни смешно, оказали мне в
артистической, где я застал всю группу одетой и уже готовой к выступлению.
Узнав от Лауры, кто я такой, комедианты и комедиантки так и облепили меня.
Мужчины сжимали меня в объятиях, а женщины, прикладываясь к моему лицу
накрашенными щеками, покрывали его красными и белыми пятнами. Все спешили
приветствовать меня, а потому говорили разом. Я не успевал им отвечать, но
меня выручила моя сестрица, опытный язычок которой помог мне исполнить
свой долг перед каждым.
Я, впрочем, не отделался одними объятиями актеров и актерок. Мне
пришлось выдержать еще учтивости декоратора, скрипачей, суфлера, счикателя
и подсчикателя свеч, наконец, всех театральных служителей, которые,
проведав о моем посещении, сбежались, чтоб поглядеть на меня. Можно было
подумать, что все эти люди были подкидышами, никогда не видавшими ни
одного брата.
Между тем спектакль начался. Тогда дворяне, находившиеся в
артистической, отправились смотреть пьесу, а я, как свой человек,
продолжал калякать с актерами, не занятыми на сцене. Среди них был один,
которого величали Мелькиором. Имя это поразило меня. Я внимательно
поглядел на его носителя, и мне показалось, что я уже где-то видел этого
актера. Наконец, я вспомнил и узнал в нем Мелькиора Сапату, того нищего
странствующего комедианта, который, как я уже передавал в первом томе
моего жизнеописания, макал хлебные корки в источник.
Я тотчас же отвел его в сторону и сказал ему:
- Если не ошибаюсь, вы тот самый сеньор Сапата, с которым я имел честь
однажды завтракать на берегу прозрачного ручья между Вальядолидом и
Сеговией. Меня сопровождал тогда один цирюльник. У нас были с собой
кой-какие припасы, которые мы присоединили к вашим, соорудив таким образом
маленький завтрак, сопровождавшийся многими приятными беседами.
Сапата призадумался на несколько мгновений, а затем отвечал:
- Вы рассказываете про обстоятельство, которое мне нетрудно
восстановить в памяти. Я возвращался тогда в Самору после своего дебюта в
Мадриде. Помню даже, что дела мои были неважны.
- И я это помню, - возразил я, - тем более, что ваш камзол был подбит
театральными афишами. Я не забыл также, что вы жаловались тогда на
чрезмерную добродетель вашей жены.
- О, теперь я уже не жалуюсь! - поспешно воскликнул Сапата. - Слава
богу, моя дражайшая половина совершенно исправилась, так что мой камзол
подбит гораздо пристойнее.
Я было собрался поздравить его с вразумлением супруги, но тут он был
вынужден покинуть меня, чтоб выступить на сцене. Полюбопытствовав
взглянуть на его жену, я подошел к одному комедианту и попросил его
показать мне ее. Он исполнил мою просьбу, сказав:
- Вот она; это - Нарсиса, самая хорошенькая из наших дам после вашей
сестрицы.
Я решил, что она должна быть той самой актрисой, которую облюбовал
маркиз де Мариальва до встречи с Эстрельей, и моя догадка оказалась
правильной.
По окончании представления я проводил Лауру домой и застал там
несколько поваров, готовивших парадный ужин.
- Ты можешь здесь поужинать, - сказала она.
- И не подумаю, - отвечал я, - маркиз, вероятно, захочет остаться с
вами наедине.
- Вовсе нет, - возразила Лаура, - он придет с двумя друзьями и одним из
наших комедиантов. От тебя зависит быть шестым. Тебе известно, что у
артисток секретари пользуются привилегией кушать вместе со своими
господами.
- Это так, - заметил я, - но не рано ли мне становиться на одну ногу с
любимыми секретарями? Я должен сперва исполнить какое-нибудь интимное
поручение, чтоб заслужить такое почетное право.
Сказав это, я вышел от Лауры и направился в свой трактир, где
рассчитывал столоваться ежедневно, так как мой господин не кормил дома
своих слуг.
в тот вечер, и о том, что произошло между ними
Я увидал в углу залы старика, смахивавшего на монаха. Он был одет в
серую сермягу и ужинал в одиночестве. Любопытство побудило меня сесть
напротив него. Я вежливо поклонился ему, на что он ответил мне тем же.
Получив свою порцию, я принялся молча уплетать ее с большим аппетитом и,
частенько поглядывая на своего визави, заметил, что он не отрывает от меня
глаз. Наконец, мне надоело это упорное разглядывание, и я обратился к
старику со следующими словами!
- Скажите, отче, не встречались ли мы с вами случайно где-нибудь в
другом месте? Вы так пристально в меня всматриваетесь, точно я вам уже
несколько знаком.
Он отвечал серьезным тоном:
- Я гляжу на вас, потому что меня поразило удивительное разнообразие
приключений, отмеченное в чертах вашего лица.
- Вот как! - сказал я насмешливо, - не изволит ли ваше преподобие
увлекаться метопоскопией? (*129)
- Могу похвалиться, - возразил он, - что владею в совершенстве этой
наукой и что мои предсказания всегда сбывались. Я также знаю хиромантию и
смею вас заверить, что, сопоставляя наблюдения над рукой и лицом человека,
безошибочно предвещаю будущее.
Хотя старец походил по внешности на разумного человека, однако же
показался мне после этих слов таким безумцем, что я, не удержавшись,
расхохотался ему прямо в лицо. Но вместо того чтоб обидеться на мою
невежливость, он улыбнулся. Окинув залу взглядом и убедившись, что нас
никто не подслушивает, он продолжал:
- Не удивляюсь вашему предубеждению против этих двух наук, которые
слывут у нас шарлатанскими. Они требуют длительного и тягостного изучения,
а это отпугивает ученых, которые отрекаются от них и стараются их
ославить, досадуя на то, что они им не даются. Что касается меня, то я не
убоялся ни окружающего их тумана, ни трудностей, непрестанно встречающихся
при поисках химических секретов и при опытах дивного искусства превращать
металлы в золото.
- Но я забываю, - продолжал он, спохватившись, - что обращаюсь к
молодому кавалеру, которому мои речи, действительно, должны казаться
бреднями. Образчик моего искусства лучше всяких слов заставит вас
отнестись ко мне благосклоннее.
Сказав это, он извлек из кармана склянку с алой жидкостью и снова
обратился ко мне:
- Вот эликсир, составленный мною сегодня утром с помощью перегонки
соков нескольких растений, ибо я посвятил, подобно Демокриту (*130), почти
всю свою жизнь изысканию свойств целебных трав и минералов. Вы сейчас
испытаете его действие. Вино, которое мы пьем с вами за ужином,
отвратительно; оно станет превосходным.
Старик тут же налил капли своего эликсира в мою бутылку, отчего вино
сделалось лучше самых тонких вин, которые распивают в Испании.
Чудеса поражают воображение, а когда оно разыграется, то человек
перестает руководствоваться разумом. Очарованный поразительным секретом и
убежденный в сверхдьявольских способностях его изобретателя, я воскликнул
восторженно:
- Ради бога, отче, простите меня, если я сперва принял вас за старого
безумца! Отдаю вам теперь полную справедливость. Я и без дальнейших
доказательств верю, что вы можете, если захотите, превратить железный брус
в слиток золота. Сколь я был бы счастлив, если б постиг эту дивную науку!
- Упаси вас господь! - прервал меня старец с глубоким вздохом. - Вы не
ведаете, сын мой, о чем мечтаете. Вместо того чтоб завидовать, вы лучше
пожалейте меня, ибо я затратил много трудов для того, чтоб сделать самого
себя несчастным. Я нахожусь в постоянной тревоге и боюсь, как бы не
проведали о моей тайне и не заточили меня навеки вечные в награду за все
мои страдания. Опасаясь этого, я веду бродячий образ жизни, то
переряженный патером или монахом, то кавалером или крестьянином. Можно ли
назвать преимуществом умение делать золото, купленное столь дорогой ценой,
и не является ли оно скорее мукой для тех, кто не может пользоваться им
спокойно?
- Вы рассуждаете, по-моему, весьма здраво, - сказал я тогда философу. -
Ничто не может сравниться со спокойствием. Вы возбудили во мне отвращение
к философскому камню, а потому я вполне удовольствуюсь, если вы не
откажетесь Предсказать мне мою судьбу.
- Весьма охотно, дитя мое, - возразил он. - Я уже исследовал ваше лицо.
Теперь покажите ладонь.
Я протянул ему руку с полным доверием, за что меня, наверно, осудят
некоторые читатели, которые, быть может, поступили бы точно так же на моем
месте. Он внимательно осмотрел ее и затем воскликнул с восторгом:
- Ого, сколько переходов от горя к радости и от радости к горю! Какая
курьезная чехарда злоключений и благополучии. Но вы уже испытали большую
часть превратностей фортуны. Впредь вы избавлены от всех несчастий, и один
благожелательный сеньор устроит вашу судьбу, которой не будут уже грозить
никакие перемены.
Заверив меня, что я могу положиться на его пророчество, он распрощался
со мной и покинул трактир, оставив меня погруженным в раздумье по поводу
того, что мне довелось от него услышать. Я не сомневался, что пресловутым
благожелательным сеньором окажется не кто иной, как маркиз де Мариальва, а
поэтому считал предсказанное вполне вероятным. Но будь оно даже совершенно
несуразным, это не помешало бы мне поверить мнимому монаху, ибо он
совершенно заворожил меня своим эликсиром. Желая, со своей стороны,
способствовать осуществлению того счастья, которое он мне посулил, я решил
служить маркизу еще с большим рачением, чем всем своим прежним господам.
Приняв такое намерение, я с превеликой радостью вернулся в нашу гостиницу;
никогда еще ни одна женщина не выходила от ворожеи преисполненной таким
довольством.
и о том, как выполнил поручение этот верный секретарь
Маркиз еще не изволил вернуться от своей комедиантки, и я застал в его
покоях камердинеров, которые в ожидании его возвращения забавлялись игрой
в приму. Я познакомился с ними, и мы скоротали время в шутках до двух
часов пополуночи, пока не приехал наш барин. Он несколько удивился, увидев
меня, и сказал мне добродушным тоном, свидетельствовавшим о том, что он
остался весьма доволен проведенным им вечером:
- Как, Жиль Блас, вы еще не спите?
Я отвечал, что хотел сперва спросить, нет ли каких приказаний.
- Возможно, - заметил он, - что я завтра утром дам вам одно поручение,
но вы еще успеете тогда узнать мои намерения. Ложитесь спать и знайте, что
я освобождаю вас от обязанности дожидаться меня по вечерам: мне нужны
только камердинеры.
Обрадовавшись такому распоряжению, которое избавляло меня от дежурств,
иногда казавшихся мне тягостными, я покинул апартаменты маркиза и
отправился на свой чердак, где улегся в постель. Но, не будучи в состоянии
уснуть, я последовал совету Пифагора (*131), который рекомендует
вспоминать по вечерам то, что мы делали в течение дня, дабы хвалить себя
за хорошие поступки и хулить за дурные.
Совесть моя была не настолько чиста, чтоб я был доволен собой. Меня
мучило содействие, оказанное мной Лауриной проделке. Тщетно оправдывал я
себя тем, что вежливость не позволяла мне уличить во лжи особу, ратовавшую
только о моем благе, и что я некоторым образом был вынужден стать
соучастником плутовства; ко, неудовлетворенный этими извинениями, я
отвечал сам себе, что мне не следует продолжать эту плутню и что я буду
бесстыднейшим человеком, если останусь служить у сеньора, которому так
дурно заплатил за его доверие ко мне. Наконец, по строгом рассмотрении
дела, я пришел к убеждению, что если я не мошенник, то во всяком случае
мало чем от него отличаюсь.
Перейдя затем к последствиям, я решил, что веду опасную игру, обманывая
знатного сеньора, который, в наказание за мои грехи, рано или поздно
проведает о нашей проделке. Эти разумные рассуждения вселили в меня
некоторый страх, но вскоре мысли об удовольствиях и наживе рассеяли его.
Впрочем, одних предсказаний владельца эликсира было достаточно, чтоб меня
успокоить. А потому я погрузился в приятные мечты и занялся
арифметическими вычислениями, высчитывая мысленно сумму, которую я скоплю
из своего оклада после десятилетней службы. Я присоединил сюда наградные,
которые барин мне пожалует, и, сообразуя их с его щедрым правом или,
вернее, с моими желаниями, проявил такую - с позволения сказать -
необузданную фантазию, что мои богатства оказались несметными. Такое
изобилие благ мало-помалу усыпило меня, и я заснул, строя воздушные замки.
На следующий день я встал около восьми часов, чтоб отправиться к
патрону за приказаниями, но, открыв свою дверь, был крайне изумлен, когда
увидал его перед собой в шлафроке и ночном колпаке. Он был один.
- Жиль Блас, - сказал мне маркиз, - покидая вчера вечером твою сестру,
я обещал провести с ней сегодняшнее утро; но важное дело мешает мне
сдержать свое слово. Пойди к ней и скажи, что я весьма раздосадован этой
помехой, но Что я обязательно буду ужинать у нее вечером. Это еще не все,
- промолвил он, вручая мне кошелек и маленький шагреневый футляр,
усыпанный брильянтами, - отнеси ей мой портрет и возьми себе этот кошелек
с пятьюдесятью пистолями, как знак расположения, которое я уже к тебе
питаю.
Я взял одной рукой портрет, а другой кошелек, столь мало мною
заслуженный, и не медля помчался к Лауре, говоря самому себе в порыве
чрезмерной радости:
"Превосходно! Пророчество, видимо, сбывается. Какое счастье быть
братцем пригожей и любвеобильной девицы. Жаль только, что это приносит
больше выгоды и удовольствия, чем чести".
В противоположность особам своего ремесла, Лаура имела обыкновение
вставать спозаранку. Я застал ее за уборным столиком, где она в ожидании
своего португальца прибавляла к своей естественной красоте все
вспомогательные чары, изобретенные искусством кокеток.
- Любезная Эстрелья, магнит чужеземцев, - сказал я входя, - отныне
ничто не препятствует мне кушать за одним столом с моим господином, ибо он
почтил меня поручением, которое дает мне эту привилегию и для выполнения
коего я сюда пришел. Планы сеньора маркиза расстроились, и он лишен
сегодня утром удовольствия беседовать с вами, но для вашего утешения он
отужинает здесь вечером и посылает вам свой портрет, к коему, сдается мне,
приложено нечто еще более утешительное.
Я тут же вручил Лауре футляр, и созерцание великолепной игры
брильянтов, которыми он был украшен, доставило ей немалое удовольствие.
Она открыла его, потом, небрежно взглянув на живопись, захлопнула и
заговорила о драгоценных камнях. Похвалив их красоту, она сказала мне с
улыбкой:
- Да, такие портреты театральные дивы ценят больше оригиналов.
Затем я сообщил ей, что, передавая мне это подношение, щедрый
португалец наградил меня кошельком с пятьюдесятью пистолями.
- Поздравляю тебя, - сказала она. - Этот сеньор начинает с того, чем
другие даже редко кончают.
На это я ответил ей:
- Вам, моя обожаемая, обязан я этим подарком. Маркиз пожаловал мне его
только благодаря нашему родству.
- Мне хотелось бы, - промолвила она, - чтоб он жаловал тебя так всякий
день. Не могу тебе выразить, сколь ты мне дорог! С первой нашей встречи я
привязалась к тебе такими прочными уза
...Поділитися у соцмережах
