Жанр: История
Похождения Жиль Бласа из Сантильяны
...рячностью
изложила ему свою жалобу. Немец не потратил и двух слов на оправдание; он
заявил, что не только не раскаивается в своем поступке, но даже не прочь
начать снова. Выслушав стороны, герцог сказал тевтону:
- Брютандорф, ступайте от меня и не смейте мне больше показываться на
глаза, не за то, что вы дали пощечину комедиантке, а за то, что вы
неуважительно отнеслись к своему господину и своей госпоже, прервав
представление в их присутствии.
Этот приговор задел меня за живое. Я испытала смертельную досаду на то,
что немца прогнали вовсе не за учиненное мне поношение. Мне думалось, что
обида, нанесенная артистке, должна караться так же строго, как оскорбление
величества, и я рассчитывала, что этот дворянин понесет чувствительное
наказание. Но это неприятное происшествие отрезвило меня и убедило в том,
что мир не склонен смешивать актеров с ролями, которые они исполняют.
Вследствие этого я прониклась отвращением к театру и решила покинуть его,
чтоб жить вдали от Мадрида. Выбрав своей резиденцией город Валенсию, я
отправилась туда под другим именем, захватив с собой двадцать тысяч
дукатов, частью наличными, частью в драгоценностях, что, казалось мне,
должно было хватить на остаток моих дней, так как я собиралась вести
уединенный образ жизни. В Валенсии я наняла небольшой домик и взяла в
прислуги одну женщину и пажа, которые знали обо мне не больше, чем прочие
жители города. Я выдала себя за вдову дворцового чиновника и объявила, что
намереваюсь поселиться в Валенсии, так как город этот пользуется
репутацией одного из наиболее приятных местопребываний во всей Испании.
Народу у меня бывало немного, а мое поведение отличалось такой
безупречностью, что никому не приходило в голову заподозрить во мне бывшую
артистку; Но, несмотря на свои старания укрыться от людей, я привлекла
внимание одного дворянина, которому принадлежал замок под Палерной. Это
был кавалер довольно приятной наружности, лет тридцати пяти - сорока, весь
в долгах, что случается с дворянами в Валенсийском королевстве не реже,
чем в прочих государствах.
Моя особа пришлась по вкусу этому сеньору идальго, и он пожелал узнать,
подхожу ли я ему в других отношениях. Для этого он отправил за справками
серых лакеев и имел удовольствие узнать из их донесений, что я не только
обладала смазливой рожицей, но была к тому же довольно состоятельной
вдовой. Убедившись, что дело подходящее, он подослал ко мне добрую
старушку, которая объявила от его имени, что, увлеченный моей добродетелью
в такой же мере, как и моей красотой, он готов вступить со мной в брак и
отвести меня к алтарю, если я согласна стать его женой. Я попросила три
дня на размышления и навела справки об этом дворянине. От меня не скрыли
состояния его дел, но наговорили мне о нем столько хорошего, что спустя
некоторое время я без труда решилась выйти за него замуж.
Дон Мануэль де Херика - так звали моего супруга - отвез меня сперва в
свой замок, весьма старинный на вид, чем его владелец очень гордился. Он
утверждал, что замок был построен в отдаленные времена одним из его
предков, и это приводило его к выводу, что нет в Испании более старинного
рода, чем род Херика. Но время грозило уничтожить эту столь замечательную
дворянскую грамоту; замок, подпертый уже в нескольких местах, собирался
развалиться. Какое счастье для дона Мануэля, что он женился на мне!
Половина моих денег ушла на ремонт, а остальные мы тратили на то, чтоб
занимать видное положение в округе. И вот я, так сказать, в новом мире,
превращенная во владелицу замка, в почетную прихожанку: какая метаморфоза!
Я была слишком хорошей актрисой, чтоб не поддержать блеска, который
распространял на меня мой ранг. Благодаря своим важным манерам и
театральным позам я слыла в деревне за особу знатного происхождения. Как
бы эти люди потешались на мой счет, знай они обо мне всю подноготную!
Окрестное дворянство осыпало бы меня язвительными шутками, а крестьяне
сильно поубавили бы почтения, которое они мне оказывали.
Почти шесть лет прожила я счастливо с доном Мануэлем, но тут его
постигла смерть. Он оставил мне запутанные дела и вашу сестру Беатрис,
которой минуло четыре года. К несчастью, замок, составлявший наше
единственное имущество, оказался заложенным у нескольких заимодавцев, из
которых главного звали Бернальдо Астуто. Как хорошо он оправдывал свое
имя! Он занимал в Валенсии должность стряпчего и исполнял таковую, как
человек, набивший себе руку в судебной процедуре; он даже изучил право,
чтоб искуснее творить бесправие. Какой ужасный заимодавец! Замок в лапах
такого стряпчего все равно, что голубка в когтях черного коршуна: и,
действительно, не успел сеньор Астуто узнать о смерти моего мужа, как он
принялся осаждать мое жилище. Он безусловно взорвал бы его с помощью мин,
подложенных крючкотворством, если бы не вмешалась моя звезда: Фортуна
пожелала, чтоб осаждающий стал моим рабом. Я очаровала его во время
свидания, которое было у нас по поводу его судебных преследований.
Признаюсь, что не поскупилась ничем, для того чтоб внушить ему любовь;
желание спасти свой замок заставило меня прибегнуть к тем ужимкам, которые
уж не раз имели успех. Но при всем своем искусстве я тем не менее
опасалась, что упущу стряпчего. Он был так поглощен своим ремеслом, что
казался нечувствителен к каким бы то ни было любовным впечатлениям. Однако
этот угрюмец, заноза, приказная строка любовался мною больше, чем я
предполагала.
- Сударыня, - сказал он мне, - я не умею строить куры. Моя профессия
так затянула меня, что я не успел познакомиться со свычаями и обычаями
галантного обихода. Но суть его мне известна, и, чтоб подойти прямо к
делу, скажу вам, что если вы согласны выйти за меня замуж, то мы прекратим
этот процесс; я устраню заимодавцев, присоединившихся ко мне для продажи
вашей земли. Вам достанутся доходы, а вашей дочери право собственности.
Интересы Беатрис и мои не позволили мне колебаться; я приняла
предложение. Стряпчий сдержал обещание: он повернул оружие против
остальных заимодавцев и обеспечил мне владение замком. Возможно, что это
был первый случай в его жизни, когда он защитил вдовицу и сиротку.
Таким образом, я стала супругой стряпчего, не переставая быть почетной
прихожанкой. Но этот новый брак уронил меня в глазах валенсийской знати.
Дворянки смотрели на меня, как на особу, изменившую своему рангу, и не
желали иметь со мной никакого дела. Пришлось ограничиться обществом
мещанок, что сперва меня несколько огорчало, так как я за шесть лет
привыкла вращаться среди знатных барынь. Тем не менее я утешилась и свела
знакомство с одной повытчицей и двумя женами стряпчих, отличавшихся весьма
смешным характером. Их безвкусные манеры забавляли меня. Эти дамочки
считали, что они стоят выше толпы.
"Увы! - говорила я иногда самой себе, когда они начинали хорохориться,
- таков свет! Каждый воображает, что он выше соседа. Я думала, что
зазнаются только актрисы, а оказывается, что и мещанки ничуть не
благоразумнее. Мне хотелось бы, чтоб их заставили в наказание хранить в
своем доме портреты предков. Клянусь смертью! Они не повесили бы их на
самое освещенное место".
После четырехлетнего брака сеньор Бернальдо Астуто занемог и скончался
бездетным. С тем состоянием, которое он выделил мне при бракосочетании, и
тем, которое мне принадлежало, я оказалась богатой вдовой. За таковую я и
слыла, а потому один сицилийский дворянин, по имени Колификини, узнав об
этом, вздумал заинтересоваться мной с целью либо меня разорить, либо
жениться на мне. Он предоставил мне право выбора. Прибыл он из Палермо,
чтоб посмотреть Испанию, и, удовлетворив свое любопытство, поджидал, по
его словам, в Валенсии подходящего случая вернуться в Сицилию. Этому
кавалеру не было еще двадцати пяти лет; он был мал ростом, но зато строен,
и к тому же лицо его мне приглянулось. Он нашел случай встретиться со мной
наедине, и признаюсь вам откровенно, что я безумно влюбилась с первой же
беседы. Со своей стороны, маленький плутишка притворился, что сильно
увлечен моими чарами. Думаю, - да простит мне господь, - что мы немедленно
поженились бы, если бы смерть стряпчего, еще слишком недавняя, не помешала
мне заключить новые узы. Но с тех пор как я вошла во вкус гименеев, я
соблюдала общественные приличия. А потому мы решили благопристойности ради
отложить наш брак на некоторое время. Между тем Колификини всячески
угождал мне, и любовь его не только не ослабевала, но, казалось, крепла с
каждым днем. Бедный малый был в то время не при деньгах. Я заметила это, и
он перестал нуждаться. Во-первых, я была почти вдвое старше его, а
во-вторых, мне вспомнилось, что я в молодости обкладывала мужчин немалой
данью, а потому смотрела на эти подарки, как на некое возмещение,
очищавшее мою совесть. Мы но возможности терпеливо дожидались окончания
срока, после которого приличие позволяет вдовам снова вступить в брак.
Когда он наступил, мы предстали перед алтарем и связали себя вечными
узами. Затем мы уединились в моем замке и, поверьте мне, прожили там два
года не столько как супруги, сколько как нежные любовники. Но, увы, нам не
дано было долго наслаждаться таким счастьем: простуда унесла моего
любезного Колификини.
В этом месте я прервал свою мать.
- Как, сударыня? - сказал я, - и третий ваш супруг тоже умер? Неужели
вы такая грозная крепость, что ее нельзя взять, не потерявши жизни?
- Что делать, сын мой, - отвечала она, - разве я в силах продлить дни,
сосчитанные небом? Хоть у меня и умерло трое мужей, но я тут не при чем. О
двух из них я сильно печалилась. Меньше всего я оплакивала стряпчего.
Выйдя за него замуж по расчету, я легко утешилась в этой потере. Но, чтоб
вернуться к Колификини, - продолжала она, - скажу вам, что через несколько
месяцев после его смерти мне захотелось самой взглянуть на загородный дом
возле Палермо, который он предоставил мне в качестве вдовьей части в нашем
брачном контракте. Я вместе с дочерью отправилась морем в Сицилию, но по
дороге наше судно было захвачено кораблями алжирского паши. Нас привезли в
этот город. На наше счастье, вы оказались на площади, где нас хотели
продать. Без этого мы попали бы в руки какого-нибудь варвара, который
обращался бы с нами грубо и у которого мы, быть может, провели бы всю
жизнь в рабстве, так что вы никогда не слыхали бы о нас".
Таков был рассказ моей матери, после чего я отвел ей лучшие покои в
своем доме, предоставив ей полную свободу жить по собственному усмотрению,
что пришлось ей весьма по душе. Любовь настолько вошла у нее в привычку,
укоренившуюся благодаря рецидивам, что ей обязательно нужен был либо
любовник, либо муж. Сперва она заинтересовалась Некоторыми из моих
невольников, но вскоре греческий ренегат, Халли Пегелин, часто навещавший
нас, привлек к себе все ее внимание. Она воспылала к нему еще большей
любовью, чем некогда к Колификини, и так она преуспевала в искусстве
нравиться мужчинам, что нашла секрет очаровать также и этого. Я
притворился, будто не замечаю их шашен, тем более, что в то время думал
только о том, как бы вернуться в Испанию. Паша уже дал мне разрешение
оснастить судно, чтоб сделаться пиратом и каперствовать. Я был занят этим
снаряжением и за неделю до его окончания сказал Лусинде:
- Сударыня, мы в ближайшие дни покинем Алжир и навсегда потеряем из
виду эту столь ненавистную для вас страну.
При этих словах моя родительница побледнела и погрузилась в ледяное
молчание. Это весьма удивило меня.
- Что я вижу? - сказал я. - Почему у вас такое испуганное лицо? Можно
подумать, что я вас огорчил, вместо того чтоб обрадовать. А я думал
принести вам приятную весть, сообщив, что все готово к нашему отъезду.
Разве вы не хотите вернуться в Испанию?
- Нет, сын мой, - отвечала она, - я этого больше не хочу. Мне пришлось
испытать там столько горя, что я навсегда отказываюсь от родины.
- Что я слышу! - воскликнул я с огорчением. - Скажите лучше, что любовь
отвратила вас от нее. О небо, какая перемена! Когда вы прибыли в этот
город, все казалось вам противным, но Халли Пегелин внушил вам другие
чувства.
- Не стану отрицать, - возразила Лусинда, - я люблю этого ренегата и
хочу, чтоб он стал моим четвертым супругом.
- Какое безумие! - прервал я ее в ужасе. - Выйти за мусульманина? Вы
забываете, что вы христианка. Неужели вы были ею до сих пор только по
имени? О, матушка, какое будущее вы себе готовите! Вы решили сгубить свою
душу и собираетесь добровольно сделать то, что я сделал по принуждению.
Я держал еще многие другие речи, чтоб отвратить ее от этого намерения,
но все мои уговоры были тщетны: она твердо стояла на своем. Мало того, что
она уступила своим дурным наклонностям и ушла от меня к ренегату, но ей
захотелось еще забрать с собой Беатрис. Однако я воспротивился этому.
- О, несчастная Лусинда! - сказал я ей, - если ничто не способно вас
удержать, то предавайтесь одни обуявшим вас страстям и не вовлекайте юную
невинность в пропасть, в которую собираетесь броситься.
Лусинда ничего не возразила на это и удалилась. Я думал, что последний
проблеск благоразумия осенил ее и помешал настоять на уходе дочери. Но как
дурно знал я свою мать! Два дня спустя один из моих невольников сказал
мне:
- Сеньор, будьте осторожны. Раб Пегелина только что поведал мне по
секрету нечто очень важное, и чем скорее вы воспользуетесь этим
сообщением, тем лучше. Ваша мать отреклась от своей веры и, чтоб наказать
вас за то, что вы не отдали ей Беатрис, она решила предупредить пашу о
вашем бегстве.
Я ни минуты не сомневался, что Лусинда была вполне способна исполнить
то, о чем сообщил мне мой невольник. У меня было достаточно времени
изучить эту даму, и я заметил, что благодаря привычке играть кровавые роли
в трагедиях она в достаточной мере освоилась с преступлениями. У нее
хватило бы духу подвести меня под сожжение живьем, и не думаю, чтоб она
была более чувствительна к моей смерти, чем к какой-нибудь катастрофе в
театральной пьесе.
В силу этого я не счел возможным пренебречь советом, который дал мне
невольник, и ускорил отправку корабля. Согласно обычаю алжирских корсаров,
пускающихся в пиратские набеги, я взял с собой турок, но лишь столько,
сколько нужно было, чтоб отвлечь подозрения, после чего я отплыл из порта
со всей возможной поспешностью вместе со своими рабами и с сестрой
Беатрис. Вы, конечно, понимаете, что я не забыл захватить с собой все свои
деньги и драгоценности, в общем на шесть тысяч дукатов. Очутившись в
открытом море, мы прежде всего обезопасили себя от турок. Нам легко
удалось заковать их в кандалы, так как мои рабы численно превышали их. Дул
такой благоприятный ветер, что мы в короткое время достигли берегов Италии
и счастливо прибыли в Ливорно, где чуть ли не весь город сбежался
посмотреть, как мы высаживаемся. Отец моего раба Адзарини оказался
случайно или из любопытства среди зрителей. Он внимательно вглядывался в
моих рабов, по мере того как они спускались на берег, и хотя он искал
среди них знакомые черты сына, однако же не ожидал его увидеть. Но сколько
было восторгов, сколько объятий, когда, встретившись, они узнали друг
друга!
Как только Адзарини сообщил своему отцу, кто я и зачем приехал в
Ливорно, старик обязал меня и Беатрис остановиться у него. Не стану
подробно распространяться о том, что мне пришлось проделать, чтоб
вернуться в лоно церкви; скажу только, что я чистосердечнее отрекся от
магометанства, чем принял его. Очистившись от алжирской скверны, я продал
судно и отпустил на волю всех рабов. Что касается турок, то их посадили в
ливорнскую тюрьму, чтоб со временем выменять на христиан. Оба Адзарини
старались всячески меня ублажить; сын даже женился на моей сестре.
Беатрис, впрочем, являлась для него недурной партией, так как была дочерью
дворянина и владелицей замка, который мать ее перед отъездом в Сицилию
позаботилась сдать в аренду богатому патернскому земледельцу.
Побыв некоторое время в Ливорно, я отправился во Флоренцию, которую мне
хотелось посмотреть. Я поехал туда не без рекомендательных писем. У отца
Адзарини были друзья при дворе великого герцога, и он представил меня им в
качестве испанского дворянина, приходившегося ему свойственником. Я
добавил "дон" к своему имени, подражая в этом отношении многим испанским
разночинцам, без стеснения присваивающим себе этот почетный титул за
пределами своей родины. Таким образом я нагло титуловал себя доном
Рафаэлем, и так как я привез из Алжира достаточно денег, чтоб с
достоинством поддержать свое дворянское звание, то появился при дворе с
большой пышностью. Кавалеры, которым отрекомендовал меня старик Адзарини,
распространили слух о моем знатном происхождении; благодаря их
свидетельству и моим барским манерам я без труда прослыл за важную
персону. Вскоре я втерся в общество самых высокопоставленных сеньоров,
которые представили меня великому герцогу. Мне выпало счастье ему
понравиться. Тогда я принялся усердно ходить к нему на поклон и изучать
его. Внимательно прислушиваясь к тому, о чем беседовали царедворцы, я
разузнал из их разговоров, какие у него наклонности. Между прочим, я
заметил, что он любит шутки, анекдоты и остроты. Это определило линию
моего поведения. С утра я заносил на свои таблички (*109) забавные
истории, которые намеревался рассказать герцогу в течение дня. Я знал их
превеликое множество; могу сказать, что у меня был их целый мешок. Но хотя
я расходовал их экономно, однако же мешок мало-помалу пустел, так что мне
пришлось бы повторяться или обнаружить перед всеми, что запас моих историй
исчерпан, если б мой гений, тороватый на всякие выдумки, не снабдил меня
таковым в изобилии: я стал сочинять любовные и комические побасенки,
которые весьма забавляли герцога, и, как это нередко бывает с
профессиональными остряками, начал с утра записывать шутки, которые днем
выдавал за экспромты.
Я даже заделался поэтом и посвятил свою музу восхвалению герцога.
Впрочем, я охотно сознавался, что мои стихи никуда не годятся, а потому их
никто и не критиковал, но сомневаюсь, чтоб они могли воспользоваться у
герцога большим успехом, если б оказались лучше. Он, видимо, и так был ими
вполне доволен. Вероятно, самый сюжет мешал ему находить их дурными. Как
бы то ни было, а государь незаметно проникся ко мне таким расположением,
что это вызвало недовольство придворных. Они попытались разузнать, кто я.
Но это им не удалось. Они выяснили только, что я был раньше ренегатом, и
не преминули доложить об этом герцогу в надежде мне повредить. Но это не
увенчалось успехом; государь приказал мне точно описать мое путешествие в
Алжир. Я повиновался, и мои приключения, которые я не стал скрывать от
него, весьма его позабавили.
- Дон Рафаэль, - сказал он мне, выслушав мой рассказ, - я благоволю к
вам и намерен доказать свое расположение поступком, который убедит вас в
этом. Вы будете поверенным моих тайн, и для начала я скажу вам, что
влюблен в супругу одного из своих министров. Эта самая обаятельная и в то
же время самая добродетельная дама при моем дворе. Погруженная в свою
домашнюю жизнь, всецело преданная супругу, который ее боготворит, она как
бы не замечает шумного восхищения, которое ее чары вызывают во Флоренции.
Судите сами, как трудна такая победа. Но хотя эта красавица и неприступна
для поклонников, однако же согласилась несколько раз внять моим вздохам.
Мне удалось поговорить с ней без свидетелей. Ей ведомы мои чувства. Не
могу похвалиться тем, что внушил ей взаимность; она не дала мне повода
льстить себя столь приятной надеждой; тем не менее я не отчаиваюсь
понравиться ей своим постоянством и той осторожностью, которую тщательно
соблюдаю.
- Моя страсть к этой даме, - продолжал он, - известна только ей одной.
Вместо того чтоб безудержно следовать своему влечению и воспользоваться
прерогативами монарха, я скрываю от всех тайну своей любви. Меня побуждает
к такой щепетильности уважение к Маскарини: это супруг той особы, которую
я люблю. Его усердие и преданность, а также его заслуги и честность
обязывают меня к такому скрытному и осторожному поведению. Я не желаю
вонзать кинжал в грудь этого несчастного супруга, объявив себя поклонником
его жены. Мне хотелось бы, если это только возможно, чтоб он никогда не
узнал о пламени, которое меня сжигает, ибо убежден, что он умер бы с горя,
если б услыхал то, что я вам сейчас сказал. А потому я держу в секрете
свои намерения и решил воспользоваться вашими услугами, чтоб передать
Лукреции, как я страдаю от той узды, которую на себя наложил. Нисколько не
сомневаюсь, что вы прекрасно справитесь с этим поручением. Сойдитесь
поближе с Маскарини; постарайтесь завязать с ним дружбу; навещайте его и
добейтесь возможности свободно общаться с его женой. Вот чего я жду от
вас, и уверен, что вы выполните это со всей ловкостью и осторожностью,
каковых требует столь деликатная миссия.
Я обещал великому герцогу сделать все от меня зависящее, чтоб оправдать
его доверие и споспешествовать успеху его пламенного увлечения. Вскоре я
сдержал слово. Я не пожалел ничего, чтоб понравиться Маскарини, и легко
добился этого. Польщенный тем, что фаворит государя старается снискать его
дружбу, он сам пошел мне навстречу. Двери его дома раскрылись передо мной;
я получил свободный доступ к его супруге и, смею сказать, так искусно
играл свою роль, что у него не возникло никаких подозрений относительно
порученных мне переговоров. Правда, он был не слишком ревнив для итальянца
и, полагаясь на добродетель Лукреции, нередко запирался в своем кабинете и
оставлял меня с нею наедине. Сперва я повел дело честно. Я объявил даме о
любви великого герцога и сказал, что пришел исключительно для того, чтоб
говорить с ней об этом государе. Насколько мне показалось, она не была
увлечена им, однако тщеславие мешало ей отвергнуть его вздохи. Ей
доставляло удовольствие слушать их, но отвечать на них она не думала.
Лукреция отличалась благонравием, но все же была женщиной, и я заметил,
что добродетель ее невольно сдавалась перед блестящей перспективой видеть
монарха у своих ног. Словом, герцог мог уже уповать, что покорит Лукрецию,
не прибегая к силе, подобно Тарквинию, но одно обстоятельство, которого он
меньше всего ожидал, расстроило, как вы сейчас узнаете, его надежды.
Я от природы смел с женским полом. Эту привычку, хорошую или дурную, я
усвоил в бытность свою у турок. Лукреция была прекрасна. Забыв, что мне
следует ограничиться исключительно ролью посланца, я заговорил от своего
имени. В самой куртуазной форме предложил я даме свои услуги. Но вместо
того чтоб вознегодовать на мою дерзость и ответить мне в сердцах, она
сказала с улыбкой:
- Признайте, дон Рафаэль, что великий герцог избрал отменно верного и
старательного посредника. Вы служите ему с такой честностью, на которую
невозможно нахвалиться.
- Сеньора, - отвечал я ей в том же тоне, - к чему нам разбираться в
этом с такой щепетильностью? Прошу вас, оставим в стороне рассуждения: я
знаю, что выводы клонятся не в мою пользу, но руководствуюсь сейчас только
своим чувством. Не думаю, чтоб в конечном счете я был единственным
наперсником, который когда-либо предавал своего государя в любовных делах.
Знатные сеньоры нередко находят опасных соперников в лице своих Меркуриев
(*110).
- Возможно, - сказала Лукреция, - но что касается меня, то я горда, и
никто, кроме монарха, не посмеет до меня коснуться. Примите это к
сведению, - продолжала она, принимая серьезный тон, - а теперь давайте
переменим разговор. Я охотно согласна забыть то, что вы мне только что
сказали, с условием, чтобы вы никогда больше не держали мне подобных
речей; иначе вам придется в этом раскаяться.
Несмотря на это предостережение, которое следовало принять во внимание,
я не перестал твердить жене Маскарини о своей страсти. Я даже еще с
большим пылом, чем раньше, добивался того, чтоб она ответила на мои нежные
чувства, и был настолько дерзок, что позволил себе некоторые вольности.
Тогда эта дама, обидевшись на мои речи и мусульманские замашки, перешла в
решительное наступление. Она пригрозила, что уведомит великого герцога о
моей наглости и попросит наказать меня по заслугам. Тут уж я взбеленился
на эти угрозы. Любовь превратилась в ненависть, и я решил отомстить жене
Маскарини за ее презрение ко мне. Я отправился к мужу и, взяв с него
клятву, что он меня не выдаст, уведомил его о шашнях между герцогом и
Лукрецией, которую не преминул выставить безумно влюбленной в государя,
дабы придать сцене побольше живости. Во избежание несчастья министр без
дальнейших околичностей запер свою супругу в потайном помещении и приказал
доверенным лицам строжайше стеречь ее Пока ее окружали аргусы, наблюдавшие
за ней и мешавшие снестись с великим герцогом, я с грустным видом
посоветовал этому государю больше не думать о Лукреции. Я сказал ему, что
Маскарини, видимо, пров
...Поділитися у соцмережах
