Жанр: История
Похождения Жиль Бласа из Сантильяны
...ми, что время не смогло их
разрушить. После того как мы расстались в Мадриде, я не отчаялась
разыскать тебя, и когда ты вчера явился, то встретилась с тобой, как с
человеком, который неизбежно должен был ко мне вернуться. Словом, мой
милый, небо предназначило нас друг для друга. Ты будешь моим мужем, но
сперва нам следует разбогатеть. Осторожность требует, чтоб мы с этого
начали. Мне нужны еще три-четыре любовных интриги, и твое благополучие
будет обеспечено.
Я вежливо поблагодарил ее за хлопоты, которые она готова была
предпринять ради меня, и мы незаметно проболтали до полудня. Затем я
удалился, чтоб доложить своему господину, как приняла его фея присланный
им гостинец. Хотя Лаура не снабдила меня в этом отношении никакими
инструкциями, я не преминул сочинить по дороге изрядный комплимент,
который собирался передать маркизу от ее имени. Но это был потерянный
труд, ибо в гостинице мне сказали, что мой господин только что вышел, и
судьбе было угодно, чтоб я больше никогда его не видал, как читатель
узнает из следующей главы.
ГЛАВА XI. О том, как Жиль Блас получил известие,
поразившее его подобно громовому удару
Я направился в свой трактир, где, встретив двух приятных собеседников,
пообедал и просидел с ними за столом до начала комедии. Затем мы
расстались. Они пошли по своим делам, а я побрел в театр. Замечу
мимоходом, что у меня были все основания для хорошего настроения: моя
беседа с кавалерами носила самый веселый характер, а фортуна улыбалась
мне, как никогда. Между тем меня разбирала тоска, от которой я не мог
отделаться. Пусть говорят после этого, что человек не предчувствует
угрожающих ему несчастий.
Как только я заглянул в артистическую, ко мне подошел Мелькиор Сапата и
шепотом пригласил следовать за собой. Он отвел меня в один из уединенных
уголков театра и обратился ко мне с такою речью:
- Сеньор кавальеро, считаю своим долгом сделать вам весьма важное
сообщение. Вы, конечно, знаете, что маркиз де Мариальва сперва увлекся
моей супругой Нарсисой; он даже назначил день, чтоб отведать моего пирога,
но хитрая Эстрелья расстроила это свидание и сама пленила португальского
сеньора. Вы понимаете, что комедиантка не выпустит такой добычи с легким
сердцем. Моя жена не может этого простить и способна на любую месть. На
ваше несчастье, ей как раз представился хороший случай. Вчера, как вы
помните, наши театральные служители сбежались посмотреть на вас.
Подсчикатель свеч заявил кой-кому из труппы, что он вас узнал и что вы
такой же брат Эстрельи, как он сам.
Сплетня, - продолжал Мелькиор, - дошла сегодня до ушей Нарсисы, которая
не преминула порасспросить ее автора, а тот подтвердил ей сказанное. По
его словам, он знавал вас в то время, когда вы были лакеем у Арсении, а
Эстрелья под именем Лауры служила у нее же в Мадриде. Моя жена,
обрадованная этим открытием, уведомит обо всем маркиза де Мариальва,
который должен сегодня вечером быть в театре. Примите это к сведению, и
если вы на самом деле не брат Эстрельи, то советую вам по дружбе, а также
в память нашего старинного знакомства, позаботиться о своей безопасности.
Нарсиса, которая требует только одной жертвы, позволила мне уведомить вас
об этом, дабы вы успели поспешным бегством предупредить могущие произойти
роковые события.
Ему не к чему было распространяться далее на эту тему. Я поблагодарил
за предупреждение гистриона, легко догадавшегося по моему испуганному
виду, что я не стану уличать во лжи подсчикателя. И, действительно, у меня
не было ни малейшего желания нагло упорствовать. Я даже не подумал зайти
на прощание к Лауре из опасения, как бы она не заставила меня разыграть
нахала. Не могло быть сомнений, что такая прекрасная комедиантка, как моя
сестрица, сумеет выпутаться из затруднительного положения, но для себя я
предвидел неминуемую кару и не испытывал такой влюбленности, чтоб презреть
опасность. Все мои помыслы были направлены только на то, чтоб убежать со
своими пенатами, т.е. пожитками. Я исчез из гостиницы в мгновение ока и
распорядился молниеносно вынести и переправить свой чемодан к погонщику
мулов, который должен был в три часа поутру отправиться в Толедо. Мне
хотелось тотчас же очутиться у графа Полана, дом которого казался мне
единственным надежным убежищем. Но до него было еще далеко, и я с трепетом
думал о том, что мне предстоит провести немало времени в этом городе, где,
быть может, меня начнут разыскивать в ту же ночь.
Тем не менее, я отправился ужинать в свой трактир, хотя испытывал не
меньшее беспокойство, чем должник, знающий, что альгвасил гонится за ним
по пятам. Не думаю, чтоб съеденная мной в этот вечер пища дала надлежащий
питательный сок моему желудку. Став жалкой игрушкой страха, я вглядывался
во всех входящих и дрожал от ужаса всякий раз, как обнаруживал
какую-нибудь подозрительную физиономию, каковое не редкость в таких
местах. Отужинав в непрестанной тревоге, я встал из-за стола и вернулся к
погонщику, где улегся на свежей соломе в ожидании отъезда.
Смею сказать, что в эту ночь терпение мое подверглось тяжелому
испытанию. Меня осаждали тысячи неприятных мыслей. Всякий раз, как мне
удавалось вздремнуть, я видел взбешенного маркиза, который полосовал
прекрасное лицо Лауры и производил в ее жилище полный разгром или
приказывал своим челядинцам бить меня палками до смерти. Тут я просыпался,
и пробуждение, обычно столь приятное после кошмара, становилось для меня
мучительнее, чем самый сон.
К счастью, погонщик избавил меня от этого тягостного состояния,
объявив, что мулы поданы. Я тотчас же вскочил на ноги и, благодарение
богу, выехал, наконец, из города, навсегда излечившись от любви к Лауре и
от хиромантии. По мере того как мы удалялись от Гренады, у меня
становилось спокойнее на душе. Я вступил в беседу с погонщиком, хохотал по
поводу нескольких забавных историй, которые он мне рассказал, и незаметно
утерял всякий страх. В Убеде, где мы ночевали после первого перегона, я
заснул мирным сном, а на четвертый день мы прибыли в Толедо.
Первым делом я спросил, где живет граф Полан, и отправился к нему в
полной уверенности, что он не позволит мне остановиться нигде, кроме как у
него. Но счет сей сделан был без хозяина. В палатах оказался только
привратник, сообщивший мне, что его господин выехал накануне в замок
Лейва, так как оттуда пришло известие об опасной болезни Серафины.
Я этого не ожидал. Отсутствие графа несколько омрачило мое пребывание в
Толедо и побудило меня переменить свое намерение. До Мадрида было
недалеко, а потому я решил отправиться туда. Мне казалось, что я сумею
сделать карьеру при дворе, где для этого, как мне говорили, вовсе не
требуется быть непременно гением. На следующий день я воспользовался
лошадью, возвращавшейся порожняком, и таким способом добрался до столицы
Испании. Меня влекла туда сама фортуна, предназначавшая мне более важные
роли, чем те, которыми она до сих пор меня наделяла.
и знакомится с капитаном Чинчилья. Что за человек был сей офицер
и какое дело привело его в Мадрид
По приезде своем в Мадрид, я тотчас же пристал в меблированных
комнатах, где в числе прочих постояльцев жил один старый капитан,
приехавший с окраин Новой Кастилии, чтоб хлопотать при дворе о пенсии,
которую он, по его мнению, вполне заслужил. Его звали дон Анибал де
Чинчилья. Увидав его впервые, я даже пришел в некоторое изумление. Это был
человек лет шестидесяти, гигантского роста, но исключительной худобы. Он
носил густые и закрученные вверх усы, которые доходили ему с обеих сторон
до самых висков. У него не только не хватило руки и ноги, но, кроме того,
широкая повязка из зеленой тафты прикрывала ему недостающий глаз, а лицо в
нескольких местах казалось покрыто шрамами. В остальном же капитан ничем
не отличался от прочих людей и мог сойти не только за рассудительного, но
и за весьма серьезного человека. Он строго придерживался кодекса морали и
был особенно щепетилен в вопросах чести.
После двух-трех бесед Чинчилья почтил меня своим доверием. Вскоре я был
в курсе всех его дел. Он рассказал мне, при каких обстоятельствах потерял
глаз в Неаполе, руку в Ломбардии и ногу в Нидерландах. Больше всего я
дивился тому, что, повествуя о баталиях и осадах, он не позволял себе
никакого фанфаронства, ни малейшего хвастовства, хотя, видит бог, я охотно
простил бы ему, если б в возмещение за утерянную половину тела он стал
восхвалять ту, которая ему осталась. Далеко не все офицеры, возвращающиеся
с войны целыми и невредимыми, бывают такими скромниками.
По его словам, он особенно тяготился тем, что во время походов прожил
крупное состояние и принужден был существовать на доход в сто дукатов,
едва хватавший на завивку усов, оплату квартиры и на переписку челобитных.
- Ибо, сеньор кавальеро, - добавил он, пожимая плечами, - видит бог, я
подаю их каждый день, но никто не обращает на них ни малейшего внимания.
Можно подумать, что мы побились об заклад с первым министром, кому из нас
скорее надоест: мне ли подавать или ему принимать мои челобитные. Я также
имею честь зачастую вручать оные королю; но каков слуга, таков и барин, а
тем временем мой замок Чинчилья превращается в развалины, так как мне не
на что его чинить.
- Никогда не надо отчаиваться, - отвечал я на это капитану. - Вы
знаете, что обычно приходится немного повременить, когда добиваешься
высочайших милостей. Возможно однако, что недалек час, когда вам сторицей
воздается за все ваши труды и старания.
- Не смею льстить себя такой надеждой, - возразил Анибал. - Не прошло
еще трех дней, как я беседовал с одним из секретарей министра, и если его
послушать, то мне необходимо запастись терпением.
- А что он сказал вам, сеньор капитан? - спросил я. - Неужели вы, по
его мнению, недостойны награды за понесенные вами увечья?
- Рассудите сами, - отвечал Чинчилья. - Этот секретарь заявил мне без
обиняков: "сеньор идальго, не старайтесь превозносить свое усердие и свою
преданность; рискуя жизнью за родину, вы только исполнили свой долг.
Слава, сопровождающая подвиги доблести, является сама по себе достойной
наградой и должна доставлять удовлетворение, в особенности испанцу. А
потому перестаньте заблуждаться и рассматривать, как чей-то долг, пенсию,
о которой вы хлопочете. Если вам ее пожалуют, то вы будете обязаны этой
милостью исключительно великодушию нашего короля, которому угодно почитать
себя в долгу перед теми подданными, кто служил государству верой и
правдой". Из сего, - добавил капитан, - можете усмотреть, что я, чего
доброго, еще сам в долгу перед родиной и что мне придется уехать отсюда с
тем, с чем я приехал.
Невозможно равнодушно отнестись к порядочному человеку, когда видишь,
что он в нужде. Я убеждал капитана не терять бодрости и предложил ему
переписывать безвозмездно его челобитные. Не довольствуясь этим, я
предоставил в его распоряжение свой кошелек и заклинал его взять оттуда,
сколько ему потребуется. Но он был не из тех людей, которые в таких
случаях хватаются за деньги, не дожидаясь вторичного приглашения.
Напротив, выказав себя крайне щепетильным в этих делах, капитан гордо
поблагодарил меня за мою предупредительность. Затем он поведал мне, что,
не желая ни у кого одолжаться, он постепенно приучил себя довольствоваться
столь малым, что даже самого ничтожного количества пищи было достаточно,
чтоб его насытить. Это оказалось правдой: он питался исключительно
чесноком и луком, а потому от него осталась только кожа да кости. Желая
избежать свидетелей, он обычно запирался для этих скудных трапез в своей
комнате. Все же мне удалось в конце концов упросить его, чтоб мы обедали и
ужинали вместе, и, пустившись из сочувствия к нему на хитрость, я обманул
его гордость, заказав гораздо больше мяса и вина, чем мне самому
требовалось, и усиленно уговаривая его отведать и того и другого. Сперва
он церемонился, но в конце концов уступил моим настояниям, после чего,
постепенно осмелев, помог мне сам очистить блюдо и опорожнить бутылку.
Выпив четыре-пять стаканов вина и ублажив свой желудок хорошей пищей,
он сказал, повеселев:
- Вы великий соблазнитель, сеньор Жиль Блас, и заставляете меня делать
все, что вам угодно. У вас такие обходительные манеры, что я уже больше не
боюсь злоупотребить вашим великодушием.
Мой капитан, казалось, был в ту минуту настолько далек от своей
щепетильности, что если б я пожелал воспользоваться моментом и снова
предложить ему свой кошелек, то он, вероятно, не отказался бы. Но я не
подверг его этому испытанию и удовольствовался тем, что сделал его своим
сотрапезником и взялся не только переписывать, но и составлять вместе с
ним его челобитные. Наловчившись в переписке проповедей, я научился гладко
строить фразы, и сам стал чем-то вроде сочинителя. Старый служака, со
своей стороны, мнил себя великим мастером по письменной части, так что,
соревнуясь при совместной работе, мы составляли образчики витийства,
достойные знаменитейших саламанкских профессоров. Но мы тщетно истощали
свой дух, рассыпая по челобитным цветы красноречия: это было, как
говорится, равносильно тому, чтоб сеять семя при дороге (*132). Как мы ни
изловчались, выставляя в должном свете заслуги дона Анибала, двор не
обращал на это никакого внимания, что отнюдь не поощряло старого инвалида
отзываться с похвалой об офицерах, разоряющихся на военной службе. Под
влиянием дурного настроения он проклинал свою судьбу и посылал ко всем
чертям Неаполь, Ломбардию и Нидерланды.
В довершение обиды случилось как-то, что поэт, представленный герцогом
Альбой, прочитал в присутствии короля сонет на рождение инфанты и был
пожалован, как бы на зло капитану, пенсией в пятьсот дукатов. Мой
искалеченный капитан, пожалуй, сошел бы от этого с ума, если б я не
постарался его успокоить.
- Что с вами? - спросил я, видя, что он вне себя. - Тут нет ничего
такого, что должно было бы вас возмущать. Разве поэты не владеют с
незапамятных времен даром превращать государей в данников их музы? Нет
такой коронованной особы, у которой не было бы нескольких таких
пенсионеров. И, между нами говоря, такого рода пенсии, редко забываемые
грядущими поколениями, увековечивают щедрость монархов, тогда как другие
раздаваемые ими награждения зачастую ничего не прибавляют к их славе.
Сколько наград роздал Август, сколько пенсий, о которых мы ничего не
знаем! Но даже самые отдаленные потомки будут помнить так же твердо, как
мы, что этот император пожаловал Виргилию свыше двухсот тысяч эскудо.
Но как я ни убеждал его, плоды, пожатые стихоплетом от его сонета,
легли свинцовым комом на желудок дона Анибала, и, не будучи в состоянии
этого переварить, он решил бросить хлопоты. Все же ему хотелось перед
отъездом сделать еще одну последнюю попытку, и он подал челобитную герцогу
Лерме (*133). С этой целью мы вдвоем отправились к первому министру и
встретили у него молодого человека, который, поклонившись капитану, сказал
ему приветливо:
- Вас ли я вижу, мой дорогой барин? Какое дело привело вас к их
светлости? Если вам нужен человек, пользующийся влиянием, то, прошу вас,
не стесняйтесь: я весь к вашим услугам.
- Как, Педрильо! - воскликнул офицер. - Судя по вашим словам, выходит,
что вы важная шишка в этом доме?
- Во всяком случае, - возразил молодой человек, - я достаточно
влиятелен, чтоб оказать одолжение такому достойному идальго, как вы.
- Коли так, - промолвил капитан улыбаясь, - то я прибегну к вашему
покровительству.
- Готов вам его оказать, - отвечал Педрильо. - Соблаговолите только
сказать мне, о чем идет речь, и обещаю вам, что с моей помощью вы выжмете
из министра все, что захотите.
Не успели мы изложить этому услужливому малому обстоятельства нашего
дела, как он осведомился, где живет дон Анибал, а затем, посулив завтра же
дать нам ответ, исчез, не сообщив ни того, что именно он собирается
предпринять, ни состоит ли вообще на службе у герцога Лермы. Я
полюбопытствовал узнать, кто такой Педрильо, так как он показался мне
человеком весьма смышленым.
- Этот малый, - сказал капитан, - был моим слугой несколько лет тому
назад, но, видя мою бедность, ушел от меня, чтоб найти более выгодное
место. Я не сержусь на него за это, ибо естественно менять худшее на
лучшее. Педрильо не лишен сметки и такой интриган, что заткнет за пояс
любого черта. Но, несмотря на его оборотистость, я не очень рассчитываю на
усердие, которое он мне только что выказал.
- Возможно, - возразил я, - что он все же окажется вам полезен.
Представьте себе, например, что он состоит при ком-нибудь из приближенных
герцога. Как вы знаете, у великих людей мира сего все делается с помощью
происков и интриг; у них имеются любимцы, которые ими управляют, а этими,
в свою очередь, управляют их лакеи.
На другой день поутру Педрильо явился в нашу гостиницу.
- Господа, - сказал он, - если я вчера не объяснил вам, какими
средствами располагаю, чтоб услужить капитану Чинчилья, то это потому, что
мы были в месте, не подходящем для таких сообщений. Кроме того, мне
хотелось до разговора с вами самому нащупать почву. Знайте же, что я -
доверенный лакей сеньора дона Родриго Кальдерона (*134), первого секретаря
герцога Лермы. Мой господин - великий ловец перед господом и ужинает почти
каждый вечер у одной арагонской пташки, для которой завел клетку в
дворцовом квартале. Это - прехорошенькая девица, родом из Альбарасина; она
очень неглупа и отлично поет, а потому по заслугам зовется доньей Сиреной.
Мне приходится носить ей каждое утро записочки, так что я сейчас иду от
нее. Я предложил ей выдать сеньора дона Анибала за своего дядю и с помощью
этой уловки заставить дона Родриго оказать ему свое покровительство. Она
согласна взяться за это дело. Не говоря о маленькой награде, которую она
чает получить, ей лестно прослыть за племянницу достойного идальго.
Сеньор Чинчилья поморщился от такого предложения. Он с отвращением
отказался стать соучастником этого плутовства, а тем более допустить, чтоб
какая-то авантюристка опозорила его, сказавшись ему родственницей. Он не
только обижался за самого себя, но усматривал в этом, задним числом, также
бесчестье для своих предков. Такая щепетильность показалась Педрильо
неуместной, и он, возмутившись, воскликнул:
- Смеетесь вы, что ли? Что это за рассуждение? Все вы таковы, захудалые
дворянчики! У вас смехотворная спесь! Сеньор кавальеро, - продолжал он, -
обращаясь ко мне, - вас не поражает такая совестливость? Клянусь богом,
при дворе люди не столь разборчивы. Они не упустят счастья, под какой бы
гнусной оболочкой оно им ни подвернулось.
Я одобрил доводы Педрильо, и мы вдвоем так напустились на капитана, что
заставили его против воли превратиться в дядюшку Сирены. Одержав эту
победу над его гордостью, - что далось нам отнюдь не легко, - мы принялись
втроем составлять для министра новую челобитную, каковая подверглась
просмотру, дополнениям и исправлениям. Затем я переписал ее начисто, а
Педрильо отправился с ней к арагонке, которая в тот же вечер вручила ее
сеньору дону Родриго и так настоятельно просила за дона Анибала, что
секретарь, поверивший в ее родство с капитаном, обещал оказать свое
содействие.
Спустя несколько дней мы увидали результат этой военной хитрости.
Педрильо снова пожаловал в нашу гостиницу и на этот раз с торжествующим
видом.
- Добрые вести, капитан! - сказал он Чинчилье. - Король собирается
раздавать командорства (*135), бенефиции и пенсии. Вы также не будете
забыты, о чем мне велено вам передать. Одновременно я получил распоряжение
узнать, какой подарок вы собираетесь сделать Сирене. Что касается меня, то
мне ничего не нужно: удовольствие улучшить судьбу своего бывшего барина
мне милее всего золота на свете. Но наша альбарасинская нимфа не так
бескорыстна: она рассуждает несколько по-жидовски, когда надо помочь
ближнему. Есть за ней такой грешок: с родного отца деньги возьмет, не то
что с подставного дяди.
- Пусть скажет, сколько она хочет, - отвечал дон Анибал. - Если она
согласится ежегодно получать треть моей пенсии, то я обещаю ее
выплачивать. Полагаю, что моего обещания было бы достаточно, даже если б
речь шла о всех доходах его католического величества.
- Я бы, конечно, положился на ваше слово, - возразил Меркурий дона
Родриго, - ибо знаю, что оно вернее верного. Но вы имеете дело с маленькой
бестией, которая от природы весьма недоверчива. Она, пожалуй, предпочтет,
чтоб вы дали ей сразу вперед две трети наличными деньгами.
- А откуда мне их взять, черт подери? - резко прервал его офицер. - Что
я, королевский казначей, по ее мнению? Разве вы не объяснили ей моего
положения?
- Простите, - возразил Педрильо, - ей отлично известно, что вы бедны,
как Иов; она не может этого не знать после того, что я ей сказал. Но вы
напрасно тревожитесь, ибо нет человека изворотливее меня. Я знаю одного
старого аудитора; этот мошенник охотно ссужает деньги из десяти за сто. Вы
переуступите ему нотариальным порядком вашу пенсию за первый год в той
сумме, получение коей подтвердите, и эта сумма, действительно, будет вам
выплачена за вычетом процентов вперед. Что касается обеспечения, то
заимодавец удовлетворится вашим замком Чинчилья в его теперешнем виде; на
этот счет у вас не будет никаких пререканий.
Капитан объявил, что примет эти условия, если ему посчастливится не
быть обойденным при раздаче милостей, назначенной на послезавтра. Все
сошло благополучно: ему определили пенсию в триста пистолей из доходов
одного командорства. По получении этого известия он выдал все гарантии,
которые от него требовали, и, уладив свои делишки, возвратился в Новую
Кастилию с несколькими оставшимися у него пистолями.
другом Фабрисио, к великой радости обеих сторон. Куда они оба
отправились и какой любопытный разговор произошел между ними
Я завел себе привычку заглядывать всякое утро во дворец, где проводил
по два и по три часа, наблюдая, как входили и выходили гранды, являвшиеся
туда без той помпы, которая окружает их в других местах.
Как-то раз я спесиво прохаживался по покоям, представляя собой, подобно
многим другим, довольно глупую фигуру, и вдруг увидал Фабрисио, с которым
расстался в Вальядолиде, когда он находился в услужении у смотрителя
богадельни. Особенно удивило меня то, что он запросто беседовал с герцогом
Медина Сидония и с маркизом де Сен-Круа, причем оба эти сеньора, казалось,
внимали ему с удовольствием. К тому же он был одет не хуже любого знатного
кавалера.
"Не померещилось ли мне? - подумал я. - Действительно ли это сын
цирюльника Нуньеса? Или это какой-нибудь молодой придворный, похожий на
него?"
Но я недолго пребывал в недоумении. Сеньоры удалились, и я подошел к
Фабрисио. Он сразу же узнал меня, взял за руки и, протискавшись сквозь
толпу, вывел из апартаментов.
- Очень рад тебя видеть, милейший Жиль Блас! - сказал он, обнимая меня.
- Что ты делаешь в Мадриде? Служишь ли еще у господ или занимаешь
какую-нибудь придворную должность? Как твои дела? Расскажи мне все, что
случилось с тобой после твоего внезапного исчезновения из Вальядолида.
- Ты задаешь мне сразу слишком много вопросов, - отвечал я. - К тому же
это совсем неподходящее место, чтоб рассказывать о своих похождениях.
- Ты прав, - заметил он, - нам будет удобнее у меня. Пойдем, я тебя
поведу. Это недалеко. Я свободен, занимаю отличную, хорошо обставленную
квартиру, живу припеваючи и вполне счастлив, поскольку считаю себя
таковым.
Я принял приглашение и послушно пошел за Фабрисио. Мы остановились
подле великолепного дома, в котором, по словам моего приятеля, находилась
его квартира. Затем мы пересекли двор, где по одну сторону помещалось
парадное крыльцо, ведшее в роскошные хоромы, а по другую - маленькая,
столь же темная, сколь и узкая лестница, по которой мы поднялись в
хваленую квартиру Фабрисио. Она состояла из одной комнаты, которую мой
изобретательный друг превратил в четыре с помощью сосновых перегородок.
Первая конура служила прихожей для второй, в которой спал Фабрисио; третья
именовалась кабинетом, а последняя - кухней. Спальня и передняя были
увешены географическими картами и философскими тезисами, а мебель вполне
соответствовала убранству стен. Она состояла из большой постели с
совершенно потертым парчовым пологом, старых стульев, обитых желтой саржей
и украшенных гренадской шелковой бахромой того же цвета, стола на
золоченых ножках, покрытого некогда красной кожей и окаймленного мишурной,
почерневшей от времени бахромой, и, наконец, из шкапа черного дерева с
фигурами грубой резьбы. Маленький стол заменял ему в кабинете секретер, а
библиотека насчитывала всего несколько книг и связок с рукописями, которые
лежали на полках, расположенных вдоль стен друг над другом. В кухне,
гармониро
...Поділитися у соцмережах
