Жанр: История
Когда пал Херсонес
...к как опасно нападать на раненого медведя в его берлоге.
Это был еще не конец. На другое утро взошло солнце, осветившее красоту
мира, а василевс запятнал свою победу неслыханной жестокостью. По его
приказанию пересчитали пленников. Их оказалось четырнадцать тысяч человек,
многие из которых были ранены в сражении. Пленных загнали в ущелье, чтобы
безопаснее стеречь.
Потом мы увидели страшные приготовления к казни. На соседней равнине
были зажжены костры, на которых войны стали обжигать заостренные колья и
раскалять на огне железные прутья. Когда все было готово, схоларии
извлекли из теснины несколько безоружных пленников и повели к кострам. Для
несчастных готовилось нечто ужасное, но они еще не знали о том, какая их
ждет участь, и покорно шли, куда им было приказано. И вот нечеловеческий
вопль огласил равнину. То ослепили первого пленника.
Ослепленный бился на земле, умолял о смерти, царапал ногтями лицо,
залитое кровью из глазниц, а потом стал на колени и простирал руки к
небесам, как бы взывая к ним всем своим страданием. Но уже к кострам
тащили других варваров. Даже закаленные в битвах воины боялись за свой
разум при подобном зрелище.
Тысячи слепцов, ползающих во прахе, вопли, стоны, кровавые глазницы, а
над всем этим каменное лицо Василия. Я отвел глаза в сторону и не смотрел
на него. Пусть он даст ответ в этом на последнем суде, а моя христианская
душа не могла приять такую жестокосердость. Лицемеры! Мы произносим в
церквах проповеди о милосердии, а сами способны на всякую жестокость и
коварство, когда дело касается нашей выгоды.
Догадавшись о том, что происходит на равнине, пленники в ущелье
заволновались. В ответ на вой ослепляемых раздался рев запертых в теснине,
как звери в клетке, тысяч людей. Они бросались на стражей, предпочитая
умереть, чем потерять зрение. Некоторые погибли от меча, а прочих смирили
и повлекли к кострам.
По повелению василевса, на каждых сто ослепленных одному пленнику
оставляли один глаз, чтобы кривые могли привести товарищей к Самуилу и
поразить его сердце ужасом. Страшными вереницами, цепляясь друг за друга,
ведомые одноглазыми поводырями, слепцы пустились в путь по трудным горным
дорогам. Они спотыкались с непривычки, падали, плакали кровавыми слезами,
проклиная немилосердные небеса, допустившие такое злодеяние. Многие
погибли в пути или уморили себя голодом, других разорвали волки. Остальные
с трудом добрались до болгарских селений. Жители выходили на дорогу и
выносили слепцам воду, козье молоко и всякую пищу, утешали несчастных, а
ведь эти люди напоминали им о проигранной войне. А когда слепцы пришли
наконец в Прилеп и наполнили весь двор перед дворцом Самуила, старый лев
заплакал. Тысячи слепых взывали к нему:
- Самуил! Смотри, что сделал с нами Василий! Отомсти ему за наши муки!
Тысячи глаз, с такой радостью взиравшие на мир, погасли навеки...
Болгарскому царю дали чашу с водой. Он сделал несколько глотков и
выронил ее из рук. Царь уже не мог отомстить. Дни его были сочтены. Он
ждал появления страшного врага на ложе смерти, но Василий опасался войти к
нему в берлогу. А сын сказал отцу:
- Не скорби! Сильных духом испытания только закаляют. Василий умрет, и
много других василевсов придут царствовать и снова уйдут в небытие, а
болгарский поселянин по-прежнему будет пахать свое поле и македонский
виноградарь возделывать лозы...
Погруженные во мрак вечной ночи слепцы вспоминали гору Беласицу, где
они сражались за свободу, а в мире по-прежнему сияло солнце, козы прыгали
по горным крутизнам и на виноградниках наливались тяжкие гроздья. Но разве
мы сами не слепцы? Тьма покрывает нашу землю, поля заглушаются сорными
травами, и волки появляются в предместьях некогда цветущих городов.
После победы, не опасаясь больше нападений со стороны потрясенных
врагов, Василий совершил со своими военачальниками, воинами, конями и
мулами паломничество в Элладу, чтобы возблагодарить в превращенном в
христианскую церковь Парфеноне деву Марию, охраняющую своим покровом
ромейское государство.
Помню, что во время этого пути я задержался в каком-то селении. Пока
слуги поили моих коней, я присел у колодца и слушал разговоры поселян.
Принимая меня в сером дорожном плаще за обыкновенного воина, они не
стеснялись и рассказывали о своих делах. Это были люди, которые в
прошениях называют себя обычно убогими. Одетые в рубище, с ногами,
обмотанными грязными тряпицами, они почесывали время от времени
заскорузлыми руками косматые головы и с любопытством слушали, о чем
рассказывали проезжие люди, видавшие столько городов на земле.
У колодца, где для водопоя животных был использован древний саркофаг из
розового мрамора, с амурами и гирляндами мирта, сидел монах, бородатый и
тучный человек. Рядом с ним, опираясь на дорожный посох, стоял какой-то
путник в плаще из грубой материи. Монах шарил в сумке и показывал
изумленным пахарям различные костяшки.
- Это, - заявил он торжественно, веером распуская черную бороду, - зубы
великомученицы Пульхерии. Помогает при зубной боли и других болезнях.
Тридцать восемь зубков осталось.
Поселяне стали креститься, взирая на священные реликвии. Однако один из
них, весьма словоохотливый и, видимо, более смышленый, чем остальные,
усомнился:
- Тридцать восемь зубов! А ты не обманываешь нас, почтеннейший? Откуда
у человека, даже великомученицы, может быть столько зубов?
Захваченный врасплох, инок растерялся, но попытался выпутаться из
затруднительного положения:
- Это же зубы мученицы! Захочет господь - у благочестивого человека и
сто зубов вырастут. Сказано: "Верьте - и по вашему хотению сдвинутся
горы".
- Насчет гор, может быть, и так, а с зубками как-то неловко получается,
- продолжал сомневаться доморощенный скептик, почесывая голову.
- Тогда приобрети волосы младенцев, убиенных нечестивым Иродом в
Вифлееме. По пять фоллов за волос, - предложил монах.
Недоверчивый снова почесал в затылке.
- Волосики-то как будто длинноваты для младенцев...
- Значит, выросли.
- Младенцы?
- А ты не из богомилов будешь? - угрожающе спросил монах.
- Нет, мы чтим святую православную церковь, - растерянно ответил
поселянин и раскрыл рот от страха.
Но, почувствовав, что на этот раз он пересолил, рассчитывая на крайнюю
доверчивость простых людей, монах стал поспешно собирать свои сокровища.
Путник спросил его:
- Из какого монастыря, святой отец?
- Из монастыря святого Георгия под Коринфом. Но убежище наше разрушили
враги, и иноки скитаются теперь по всей стране. Кто занимается торговлей,
кто продает крестики и другие священные предметы. Вот и я брожу из одного
селения в другое в поисках пропитания. Но отряхаю прах сего поселения от
ног своих, ибо здесь обитают павликиане и манихеи.
Монах ушел, и пахари со страхом смотрели ему вслед, очевидно опасаясь,
как бы его проклятия не принесли им несчастье.
Продолжая прерванный разговор, путник спросил словоохотливого
поселянина:
- Значит, и вам плохо живется на земле?
- Суди сам, милостивец: как можно жить в довольстве бедным и убогим? Мы
платим подати - житную и зевгаратикий, то есть за упряжку волов. Потом
подымная, по три фолла с дыма. Еще пастбищная - энномий. Да десятина меда,
приплода свиней и овец. Да еще подушная подать...
- За право дышать воздухом, - горько сострил другой поселянин, с седою
бородой.
- Вот именно, что за воздух. Что наша душа? Воздух! А если случится
землетрясение, опять надо платить. На возведение стен. Да еще погонное
сборщику за ногоутомление...
- Да, податей у нас немало, - вздохнул путник.
- Вот так и живем. Ослепли от слез.
Поселянин продолжал:
- А что на земле творится! Рассказывали воины, василевс четырнадцать
тысяч людей ослепил.
- Так им и надо, еретикам, - произнес путник.
- Да ведь они такие же люди, как и мы с тобой, - возразил, к моему
изумлению, поселянин. - Лучше убить человека. Как же они будут теперь
пахать свои нивы?
- Это, конечно, так, - согласился путник.
- А куда ты направляешь стопы? - спросил его поселянин.
- В Солунь. Оттуда двинусь на гору Афон и там буду спасать грешную душу
в монастыре.
- А вклад у тебя есть?
- Может быть, и есть, а может быть, и нет его, - осторожно ответил
путник.
- Так, - опять почесался словоохотливый пахарь. - Значит, ты покинул
жену и дом?
- Жена у меня умерла в прошлом году.
- А дети?
- И дети погибли от морового поветрия.
- Кем же ты был раньше?
- Пахарем, как и ты.
- И оставил свою землю?
- Оставил. А дом и имущество продал богатому соседу.
- Так... А кто же будет пахать землю, если все мы в монастыри
разбредемся?
- Душа важнее всего.
- Это ты истину сказал, друг, - промолвил поселянин. Но видно было, что
он размышлял, глядя себе под ноги, и в чем-то сомневался.
Я более внимательно оглядел поселянина. У него было обыкновенное
деревенское лицо, огрубевшее от дождей, солнца и ветра. Над низким лбом
поднималась копна рыжих нечесаных волос. Нос у него был длинный, и на
подбородке росла жиденькая бороденка. Вероятно, покосившаяся хижина у
дороги принадлежала ему, так как бедно одетая женщина, стоявшая на пороге,
кричала оттуда:
- Алексей, иди есть похлебку!
Но он махнул в ее сторону рукой и продолжал разговор:
- Непонятно.
- О чем ты говоришь? - не сообразил путник.
- Земельный участок принадлежал тебе по праву?
- Принадлежал мне по праву.
- И ты продал его?
- Продал.
- И волов?
- И волов.
- Если бы у меня была своя земля! А то мы сеем и жнем на господской
земле, - сказал поселянин.
- Парики?
- Парики.
- Сколько же берет господин?
- Отдаем половину с жатвы и приплода.
- Это много. Довольно было бы владельцу и трети.
- Нелегко жить на свете бедняку, - сказал поселянин.
- Трудно.
- Желаю тебе счастливого пути, - сказал на прощание поселянин и
поплелся в хижину.
Путник тоже двинулся в дорогу, остальные стали расходиться. Один из
моих служителей сказал мне почтительно, с презрением глядя вслед
поселянам:
- Разве они способны что-нибудь понять?
Самих себя слуги богатых господ мнят способными понимать самые сложные
вещи. Им известны все константинопольские сплетни и тайны императорской
опочивальни. Богатых они почитают, подражая порокам своих господ, и живут
подачками и воровством, а бедных презирают.
Я вскочил на коня, хотя и не с той уже ловкостью, как в молодые годы, и
поскакал туда, где слышались приветственные клики. Воины и повозки
двигались непрерывным потоком на юг. Впереди, подобно отдаленному грому,
слышен был глухой рев человеческих криков. Это воины приветствовали
василевса:
- Многая лета, автократор ромейский!
Страшно было подумать о том, что мог переживать в эти часы победитель.
Он достиг своей цели, сломил упорство врагов, наполнил государственную
сокровищницу золотом и раздвинул пределы государства до Евфрата. Но разве
может быть человек уверенным в том, что все останется так, как он устроил
на земле? Ведь все в мире непрочно и подлежит непрестанному изменению, как
учили древние философы. Вчерашняя победа может смениться поражением, и
надо быть бдительным каждое мгновение.
Мы дорого заплатили за свою победу. Лучшие пали на поле битвы. Уже не
было с нами ставшего мне братом Никифора Ксифия, погибшего с мечом в руках
на горном перевале. Рядом с ним упали Вотаниат и Апокавк и многие другие.
Но те, кому еще суждено жить, быстро забывают ушедших. Я уже думал о том,
как теперь по-другому устрою свою жизнь.
Я нашел василевса на перекрестке двух дорог. Под сенью ромейских
знамен, сидя на коне, он смотрел на проходившие войска, а воины
приветствовали его криками и рукоплесканиями. У Василия был вид больного
человека, борода его стала совсем седой за эти дни, и глаза еще глубже
запали.
Я пробрался к сопровождавшим василевса лицам, увидел среди них Леонтия
Акрита и направил коня к нему, так как этот человек крайне интересовал
меня.
Акрит был стратигом Евфратской фемы. Его вызвали недавно в
Константинополь для доклада, но события задержали стратига, и неожиданно
для самого себя он очутился в Македонии. Впрочем, он выражал по этому
поводу свое полное удовлетворение. Это был красивый и надменный человек,
осмеливавшийся давать советы самому василевсу. Черную бороду он красиво
завивал, по восточному обычаю, и душил амброй, а поверх положенного по
званию стратига красного плаща носил еще сарацинское покрывало, завязанное
под подбородком, и, кроме меча на бедре, у него висел спереди кривой
кинжал, усыпанный драгоценными камнями. Седло и уздечка его коня тоже были
устроены по-восточному, с различными украшениями и золотыми кистями.
Сначала мы косились на такое убранство, потом привыкли. Василевс тоже
посмотрел на наряд Акрита с недовольным видом, но ничего не сказал.
Стратиг начальствовал пограничной фемой, его родственник стоял во главе
Харсианской фемы, и, вспоминая неприятности с Фокой и Склиром, Василий не
хотел ссориться с этим влиятельным вельможей. Рассказывали, что у Леонтия
Акрита в Кесарии был великолепный дворец с садами и водоемами, с павлинами
на лужайках и с персидскими благоуханными розами. С юных лет он сражался в
Каппадокии с сарацинами и, еще будучи юным спафарием, влюбился в дочь
стратига Георгия Дуки и похитил ее, чтобы жениться на ней, при самых
необыкновенных обстоятельствах. Может быть, это его жизнь, полная военных
событий и любовных приключений, вдохновила автора романа о Дивгенисе,
которым в наши дни стали зачитываться в Константинополе. Человек, полный
страстей, он в то же время был способен на нежные чувства, сравнивал
женщину то с розой, то с голубкой и любил книги. На почве книголюбия мы и
завязали наше знакомство.
Когда я подъехал к нему, он приветливо улыбнулся и спросил:
- Скажи, патрикий, какое отношение имеет к тебе Симеон Метафраст?
Я объяснил, что моим отцом был скромный табулярий в предместье св.Мамы,
а не этот прославленный писатель, который жил в прекрасном доме, со
множеством слуг и серебряной утвари, диктуя свои произведения скорописцам,
чтобы потом каллиграфы могли переписывать их с красивыми заглавными
буквами на пергамене.
- Я не любитель его елейных сочинений, говоря между нами, - рассмеялся
Акрит и показал очень белые зубы. - Но моя возлюбленная супруга очарована
его стилем, соответствующим величию предмета. Впрочем, надо сказать, что
он достаточно красноречиво описывает жестокость тиранов и мудрость, с
какой отвечали им мученики.
Хотя Акрит почти не знал меня, но выражался без стеснения и совершенно
независимо и жену свою вспоминал с нежностью влюбленного юноши. А наши
магистры и доместики смотрят на своих жен как на служанок.
Я спросил его, желая вызвать на откровенность:
- Итак, твоя супруга изволит читать Симеона Метафраста?
- С большим увлечением. Лично я предпочитаю диалоги вроде "Филопатриса"
или романы о приключениях счастливых любовников.
- Но достойно ли это твоего высокого положения? - вежливо спросил я
его.
- Над житиями святых я засыпаю. У нас там, на Евфрате, и в Харсианской
феме, совсем другая жизнь, чем здесь, - ответил он, смеясь. - Вы привыкли
посещать храмы, нежиться в теплых постелях, а мы проводим жизнь в
непрестанных пограничных столкновениях с сарацинами или в борьбе с
апелатами, как у нас называют разбойников, скрывающихся в горах. И чтение
у нас не церковного характера, а такое, которое услаждает душевные
чувства. Мы любим веселые пиры, вино, женщин, войну. Приезжай ко мне,
патрикий, в Кесарию, и ты увидишь, как приятно мы живем.
Я обещал ему, что при первом же удобном случае воспользуюсь его
приглашением. Без знакомства с Востоком жизнь моя была бы не полной.
- Но разве не является женщина орудием соблазна? - с улыбкой спросил я,
давая ему понять, что я отнюдь не согласен с этим.
- Орудием соблазна? - переспросил он.
- По крайней мере так учат нас отцы церкви.
- Может быть, женщина и орудие соблазна, - в тон мне ответил Акрит,
показывая тем самым, что понял мою иронию, - но пусть они соблазняют меня
до конца моих дней. Женщина создана для любви. Все в ней гармония и нега.
- А что такое, по-твоему, любовь?
Акрит задумался на мгновение и сказал:
- Любовь - обладание.
Как это было не похоже на мои чувства к Анне и на историю моей любви к
ней!
Наша беседа прервалась тогда, потому что василевс прислал к Акриту
спафария, сообщая, что желает с ним о чем-то посоветоваться, но я
некоторое время размышлял над этим разговором. Потом мне пришли на ум
простодушные слова поселянина у колодца, и в моей памяти возникло страшное
лицо богомила. Я решил, что по возвращении в Константинополь воспользуюсь
первым же представившимся случаем, чтобы просить василевса отпустить меня,
и тогда посвящу жизнь писанию книги о своей судьбе. Весьма заманчиво было
и предложение Акрита. Но не пристойнее ли христианину совершить сначала
трудное путешествие в Иерусалим, к гробу Христа, чем скитаться в поисках
развлечений? На душе у меня было грустно, но спокойно. Страсти угасали.
Образ Анны представлялся мне теперь как смутное видение, как сон,
приснившийся среди земной суеты. Все проходит в жизни человека, как дым.
Незадолго до начала событий в Македонии возвратился из Киева отвозивший
туда дары патрикий Калокир. От него я услышал о переменах в северном
городе. Там уже возвышались прекрасные каменные церкви. В одной из них,
украшенной мозаиками и золотом, которую зовут Десятинной, он видел
мраморную гробницу. Резец каменотеса украсил ее пальмовыми ветками и
крестами. В ней покоился прах Анны, закончившей свой земной путь. Калокир
показывал мне золотую монету русской чеканки. На ней был изображен
Владимир в одеянии василевса, и я еще раз удивился его надменности. Может
быть, настанет день и мне представится случай снова совершить путешествие
через пороги и поклониться гробу той, которую я любил. Там же лежал в
скромной могиле, поросшей злаками, Димитрий Ангел, подаривший меня своей
дружбой и участвовавший в строении киевских церквей. Там жила Мария, дочь
Анны.
Стряхнув груз воспоминаний, я поспешил вместе с другими за василевсом.
Вокруг нас пробуждалась природа. После стольких страшных лет пахари снова
выходили на поле, и быки тащили благодетельные плуги. Жизнь неистребима, и
невозможно никакими жестокостями остановить ее.
Из окрестных селений на дорогу выходили толпы народа, чтобы посмотреть
на наше триумфальное шествие, на блистающее оружие ромейских воинов, на
императорских коней, покрытых пурпуром, но я слышал, как люди в ужасе
шептали:
- Болгаробойца! Болгаробойца!
Василия, возможно, будут прославлять в веках историки, но простые
пахари не могли восхищаться его жестокостью, хотя бы совершенной и над
врагами, и это преступление не только не поколебало болгар, но еще больше
укрепило их душевные силы.
Временно враги были сокрушены. Леонтий Акрит одобрял ослепление
варваров, считая это печальной необходимостью. А мое сердце впервые не
наполнялось при слове "победа" ликованием. После того, что я видел и
пережил, достаточно было нескольких фраз, случайно услышанных у дорожного
колодца, чтобы чаша переполнилась до края. Такая жизнь не может
продолжаться до бесконечности. Разве не мечтали лучшие умы человечества о
золотом веке? Может быть, мои дни пресекутся еще задолго до этого
счастливого времени, но настанет день, когда люди перекуют мечи на орала и
народы станут жить между собою в мире.
Париж - Москва, 1937-1958
СЛОВАРЬ МАЛОУПОТРЕБИТЕЛЬНЫХ СЛОВ
Абсида - полукруглая пристройка в церковном здании.
Августа - титул византийской императрицы.
Автократор - самодержец.
Агаряне - библейское название арабов, ведущих свое происхождение от
Агари, рабыни Авраама.
Агора - в греческих городах главная площадь.
Акант - южное растение, широкий лист которого используется в качестве
архитектурного орнамента.
Аквилон - сильный северный ветер.
Аксиос - церемониальный возглас, означающий "достоин".
Архонт - в древней Греции высокая выборная должность, позднее титул,
соответствующий владетельному князю.
Баллистиарий - воин, обслуживающий баллисту, метательную машину.
Богомилы - секта, названная по имени ее основателя, болгарского
священника Богомила.
Борей - северный ветер.
Василевс - титул византийского императора.
Василики - название византийского сборника законов.
Вирник - судебный чин древней Руси.
Гетериарх - см. этериарх.
Гетерии - см. этерии.
Гинекей - часть византийского дома, отведенная для женщин.
Дивитиссий - верхняя парадная одежда византийских императоров.
Доместик - военачальник.
Драконарии - знаменосцы, так как византийские знамена имели иногда вид
дракона.
Дромон - военный корабль.
Друнгарий - командующий византийским флотом.
Индикт - период в пятнадцать лет в византийском летоисчислении.
Камора - зала небольших размеров.
Кампагии - башмаки пурпурного цвета, присвоенные императору.
Кандидат - низшее придворное звание.
Карруха - повозка.
Квады - германское племя, с которым воевал Марк Аврелий.
Кератий - мелкая монета.
Киновия - скит, монастырь небольших размеров.
Комит - первоначально - сопровождающий, позднее византийский придворный
чин.
Корзно - плащ знатных людей в древней Руси.
Куропалат - высокое придворное звание.
Лавзиак - один из залов Большого константинопольского дворца.
Легаторий - византийский чиновник, выполнявший полицейские обязанности
в Константинополе.
Логофет дрома - должность, соответствующая нашему министру иностранных
дел.
Лор - облачение в виде длинной и узкой пелены, присвоенное высшим
византийским чинам.
Магистр - высокое придворное звание в Византии.
Манихеи - религиозная секта, ведущая свое начало от Манеса, жившего в
III веке нашей эры.
Медимн - мера веса, около 50 килограммов.
Милиариссий - серебряная монета.
Модий - мера веса, около 8 килограммов.
Нимфей - место, посвященное нимфам, обычно фонтан, украшенный статуями.
Новелла - название законов, изданных императором Юстинианом: новелла
такая-то.
Номисма - золотая монета.
Онопод - один из залов Большого дворца.
Палестра - общественное место для гимнастических упражнений в древнее
время.
Павликиане - христианская дуалистическая секта.
Паллий - верхнее облачение патриарха.
Парики - крепостные в византийскую эпоху.
Патрикий - высокое придворное звание.
Патрикианка лоратная - патрикианка, имевшая право носить лор.
Паракимомен - спальник, потом - министр двора.
Пифос - большой глиняный кувшин.
Поручи - принадлежность императорского и священнического облачения,
чтобы придерживать широкие рукава.
Порфирогенит - рожденный в Порфире, то есть во дворце Константина I из
красного порфира.
Препозит - высокая должность в византийской администрации.
Протасикрит - начальник императорской канцелярии.
Прохирон - название византийского сборника законов.
Ромеи - римляне в греческом произношении. В официальном языке и в
литературе византийские греки называли себя римлянами.
Серикарии - ремесленники шелковой промышленности. Серика - Китай.
Силентий - тайное заседание сената.
Силенциарий - церемониймейстер, на обязанности которого было
поддержание тишины во время церемоний.
Синклит - сенат.
Скарамангий - длинное парадное одеяние византийских чиновников,
особенно пышный скарамангий носил император.
Скифы - древний народ, обитавший на северном берегу Черного моря;
византийцы обычно так называли русских.
Солид - золотая монета.
Спафарий - придворное звание.
Спафарокандидат - придворное звание.
Схоларии - воины схол (гвардейских частей).
Тиун - управитель княжеского имения.
Тувии - узкие штаны.
Фема - область и ее ополчение в Византии, заменившие прежний римский
легион.
Фибула - застежка.
Фолл - мелкая медная монета.
Хеландия - военный корабль.
Хиротония - посвящение.
Эпарх - губернатор Константинополя.
Этериарх - начальник этерии.
Этерия - отряд дворцовой гвардии.
Экскувиторы - воины отборных воинских частей.
Ярл - скандинавский титул, соответствующий графу.
Закладка в соц.сетях
