Жанр: История
Когда пал Херсонес
...а ним и шептал:
- Анна! Анна!
Наши кони стали уставать и уже не с такой легкостью перескакивали через
поваленные бурей деревья или колючий кустарник. И вот мы с досадой
увидели, что упускаем добычу.
Олень ушел. Когда мы поняли, что более нет смысла мучить коней, мы
остановились. С железных удил на землю падала хлопьями желтоватая пена, и
конские бока стали темными от пота. Владимир был крайне недоволен
случившимся. Может быть, он надеялся похвастать перед Анной своей
охотничьей удачей? Мы прислушались. Некоторое время был слышен отдаленный
лай собак, потом все затихло. Вокруг стояла торжественная тишина.
Место было глухое. Среди пустынных и диких полей, на которых увядала
осенняя трава, кое-где высились вековые дубы. Еще дальше начинались рощи.
На горизонте синел лес. Нигде не было видно ни жилья, ни стад, ни
всадников. Но вдруг за дубами послышались звуки рога. Мы повернули коней и
поехали в ту сторону.
Владимир, мрачный и молчаливый, ехал впереди на своем любимом вороном
коне, шедшем легко, но уже не изгибавшем гордо лебединую шею. У князя
висел на бедре меч - на тот случай, если пришлось бы прикончить
затравленного зверя. Может быть, были у него и какие-нибудь другие причины
не расставаться с оружием. Я заметил, что рукоятка меча украшена яхонтом
величиной с голубиное яйцо. При мне тоже был меч, так как я толком не
знал, с какими зверями нам придется иметь дело на охоте. Ехать двум
всадникам рядом по узкой тропинке, шедшей среди дубов, было неудобно, хотя
по своему положению я не мог бы этого сделать и на широкой дороге.
Солнце уже склонялось к закату. Увлекшись преследованием зверя, мы
забыли обо всем на свете, а теперь мне смертельно захотелось пить.
Необходимо было найти ручей, но никаких признаков воды поблизости не было.
Оставалось скорее соединиться с охотниками, так как отроки привезли на
охоту кувшины с медом и водой. Звуки рогов раздавались все в том же
направлении. Но для того, чтобы поспешить на эти призывы, необходимо было
пересечь дубовую рощу, возникшую на нашем пути, и мы углубились в мир
бесшумных и как бы застывших в созерцании высоких и ветвистых деревьев.
Где-то печально стонала лесная горлинка. Воздух был здесь упоительный.
Пахло грибной сыростью. Иногда до нас долетало благоухание того цветка,
который руссы называют ночной красавицей. От этого запаха слегка кружилась
голова. Порой солнце радужно поблескивало на лесной паутинке. Иногда я
видел под дубом грибы, из которых в дни моего детства покойная мать варила
такую вкусную похлебку.
Мы ехали некоторое время молча, по-прежнему князь впереди, а я за ним,
и прислушивались, не журчит ли где лесной ручеек. Справедливость требует
заметить, что воду искал главным образом я, так как эти люди, от князя до
последнего воина, отличаются необыкновенной выносливостью и легко
переносят всякого рода лишения. Губы у князя пересохли, иногда он невольно
облизывал их языком, но когда я жаловался на огненную жажду, отвечал мне
равнодушным взглядом.
В голове у меня мешались самые разнообразные мысли, в которых на
мгновение возникал, образ Анны и вновь исчезал. Я думал то о ее будущей
судьбе, то о предстоящем возвращении к василевсу и еще о многом другом.
Однако мне в голову не приходило, что Владимир был в этот час в моей
власти, если бы я захотел убить его. Даже было странно, что этот, такой
осторожный и предусмотрительный человек решился пуститься в путь в
обществе чужестранца, без преданных телохранителей. Впрочем, все произошло
случайно, и, кроме того, откуда он мог знать, что в моем сердце его имя
тесно переплелось с именем Анны?
Дальнейшее совершилось в течение каких-то мгновений. Вдруг огромный
зверь молниеносно упал с придорожного дуба на круп княжеского коня и
когтистой лапой вцепился в плащ Владимира. Конь поднялся на дыбы, и я
увидел повернутое назад лицо князя, искаженное от страха. Он изо всех сил
натянул поводья и удержался на коне, сжимая его бока ногами, но не успел
обнажить меч, висевший под плащом, и зверь уже готов был вцепиться ему в
шею. Но в это же мгновения я выхватил меч и поразил зверя, не помедлив ни
одной секунды и без всякого размышления. К счастью, я был близко от
княжеского коня, и мне не надо было тратить время на то, чтобы
приблизиться к нему.
Я едва не поранил князя. Зверь, рыжий, косматый, со странными
кисточками волос на ушах и с чудовищными усами, получил удар мечом и
бессильно повис, судорожно цепляясь одной лапой за плащ, а другой за
расшитый золотыми лозами бархатный чепрак, и потом рухнул на землю. Плащ
был разорван, и такая же участь постигла и драгоценный чепрак, но князь
остался невредимым, и его конь уже снова стоял на четырех ногах, дрожа
всем своим прекрасным телом и кося глаза на поверженного хищника.
Как я сказал, на все понадобилось только несколько мгновений. И когда
они пролетели, как стрела, мы посмотрели, тяжело дыша, друг на друга и
после этого на зверя:
- Рысь! - сказал князь.
От волнения рот у него был судорожно перекошен. Но, видимо, князь не
считал нужным благодарить меня за спасение, уже почитая себя отмеченным
перстом божьим. Разве не долг каждого смертного охранять помазанников?
Однако он слез с коня, улыбнулся мне и подошел к лежащему зверю. Его конь,
которого он держал на поводу, перебирал в крайнем возбуждении стройными
ногами, точно собирался совершить стремительный прыжок в пространство. Мой
серый в яблоках только насторожил уши, - очевидно, это был боевой конь,
видавший виды.
- Рысь! - повторил князь, внимательно рассматривая тушу зверя,
показывавшего в бесстыдной позе свое белое пушистое брюхо.
Зверь был почти таким же огромным, как барс. Можно было считать от
головы до хвоста по меньшей мере шесть локтей. Вся морда его была в крови,
и от этого особенно хищными казались клыкастые зубы. Не имея желания
замарать свою нарядную одежду и почитая неприличным нагрузить добычу на
коня гостя, Владимир произнес, снова улыбнувшись мне:
- Пришлем за ним отроков. Поедем, патрикий! Ты спас мне жизнь! Смотри,
что сталось с моим корзном.
Я был тоже взволнован происшедшим, и мое сердце все еще стучало, как
молот. Ведь не каждый день происходят подобные вещи. Но, может быть, не
следовало бы в наше время, когда человеческая жизнь стала такой дешевой,
преувеличивать значение моего подвига.
Мы снова поехали по тропинке. Я уже вложил меч в ножны, и теперь другие
мысли приходили мне в голову. А что, думал я, если бы помедлить одну лишь
секунду? Зверь вцепился бы в горло князя и прокусил его, и конь понес бы
всадника, разбивая тело о дубы, и все было бы кончено, и никогда рука
Владимира не коснулась бы Анны... Спасло князя то обстоятельство, что
зверь не рассчитал прыжка и запутался когтями в прочной материи. Только
это дало мне возможность в мгновение ока обнажить меч, замахнуться и
нанести удар. Поистине я мог считать себя спасителем князя. Но мои чувства
и мое отношение к нему и Анне были такими сложными, так же как и моя
ответственность перед сестрой василевса, что я не мог еще сообразить,
правильно ли я поступил. Что скажет благочестивый, когда ему станет
известно, что я спас от смерти Владимира, разорителя ромейской славы? Но
разве он не был теперь супругом Анны? Во всяком случае, я знал, что иначе
поступить не мог. Как бы в ответ на мои мысли князь обернулся еще раз ко
мне, лицо его озарилось очаровательной улыбкой, которая одинаково пленяла
женщин и суровых мужей, и сказал:
- А неплохо ты ударил его, друг! Я у тебя в долгу.
Я поспешил изобразить на своем лице полное достоинства спокойствие,
означавшее, что никакой благодарности в данном случае не требуется. Мы
были вместе на охоте, одинаково подвергались опасности, и я тоже мог
очутиться в его положении, и я был уверен, что князь тоже спас бы меня от
разъяренного медведя или лютого барса. Или смотрел бы, как я погибаю, и не
пришел мне на помощь? Этот правитель был полон для меня загадок. Даже для
малонаблюдательного человека было видно, что варварские навыки, жестокость
и необузданное женолюбие перемешались в нем со стремлением к великому. А
как ясно он смотрел в грядущее! Помню, как во время пути он сказал:
- С Царьградом, с Римом, с ляхами, моравами или немцами мы договоримся.
А пока нам надо оградить наши нивы от кочевников. Вот задача на многие
годы!
И Добрыня, ехавший с другой стороны князя, подтвердил:
- Ты сказал как мудрый правитель. Наши нивы обширны. Пусть спокойно
трудится на них смерд и несет пшеницу в наши житницы. За это мы охраним
его от врагов.
Я вспоминаю, с каким вниманием рассматривал князь в Херсонесе здания и
каменные храмы, статуи и мозаику, точно примеривал все это для своей
столицы. У него был врожденный вкус к прекрасным вещам. Глядя на квадригу
императора Феодосия, он покачал головой.
- Летят, как живые. И это запечатлела рука художника на вечные времена!
Остаток пути мы ехали молча. Звуки рогов приближались. Видимо, охотники
были обеспокоены отсутствием князя и разыскали нас в дубовой роще. Когда
мы выехали из дубов на поляну, то перед нами вдруг открылся охотничий
лагерь. Там пылали костры, на которых жарили туши убитых зверей, лежали
уложенные в ряд олени, вепри, дикие косули, зайцы и гуси. Кони были
привязаны к деревьям или вбитым в землю кольям.
Люди вскочили с лужайки, где отдыхали от охотничьих трудов, и смотрели
на нас с тревогой и недоумением, видя разорванный плащ на князе. Добрыня,
сидевший на коне, помчался нам навстречу.
- Княже, - спросил он, осаживая коня, - что с тобою приключилось? Или
ты с коня упал? Кто тебе разорвал корзно? В роще, видимо, еще продолжали
нас разыскивать, потому что там не умолкали глухие звуки рогов.
- Пить! - произнес князь одно только слово.
Добрыня крикнул отрокам, и двое из них побежали за водой, хранившейся в
глиняном кувшине в прохладном месте, под развесистой рябиной, уже покрытой
красными ягодами.
Утолив жажду, князь протянул сосуд мне. Потом сказал, вытирая светлые
усы рукой:
- Если бы не патрикий, мне было бы плохо.
- И чепрак разорван! - изумлялся Добрыня.
- Рысь бросилась на меня с дуба. Но патрикий поразил ее мечом.
Отроки смотрели на нас широко раскрытыми глазами.
Обращаясь ко мне, Владимир сказал:
- Когда мы возвратимся в город - лучший мех тебе, и в серебряных ножнах
меч, и конь, и золотая чаша. Всегда пей из нее за мое здоровье.
Я, как приличествует в подобных случаях и ни на минуту не забывая, что
передо мною супруг Анны, данный ей волей небес, поклонился придворным
поклоном, касаясь рукою земли, и благодарил в немногих словах за щедрую
награду.
Турьи рога уже были полны пенного меда, который не казался мне теперь
варварским напитком, так как веселит человеческое сердце. Нет ничего
приятнее, как вкусить зажаренного на вертеле под открытым небом мяса,
когда усталость и свежий воздух служат лучшей приправой для пищи. Впрочем,
ловчие оказались неплохими кухарями, и мясо было сочным и чрезвычайно
нежным на вкус. Мы сидели на разостланном ковре и насыщались. Ни на минуту
не умолкали разговоры и рассказы о сраженных оленях. Князь был весел,
любезен и говорил мне лестные слова, а у меня, как обычно это бывает от
хмеля у людей, которые редко держат в руках чашу с вином, родилась опять
неисторжимая, но приятная грусть. Добрыня обнажил мой меч, примерил его в
руке и похвалил дамасский черный клинок, хотя сказал, что для него он
слишком легок. Сквозь винные пары, которые очень быстро овладели усталым
телом, я видел перед собой Анну, и мне казалось, что она благодарила меня
за спасение супруга. Разве могло быть иначе? Не раб ли я ее до конца своих
дней?
Поев, мы отправились в обратный путь, и позади отроки везли добычу
охоты - вепрей и оленей. На свежесрубленном шесте покачивалась туша рыси,
привязанная за передние и задние лапы. Клыкастая морда трагически повисла,
и капельки крови падали иногда из разверстой пасти на дорогу. Я попросил
князя, чтобы он позволил мне увезти эту шкуру в Константинополь.
Вечером, едва я вернулся домой и хотел прилечь, чтобы отдохнуть после
всего, что пережил в тот день, и еще раз перебрать в памяти все
подробности сцены под дубами, как явился золотоволосый княжеский отрок и,
сверкая белыми зубами, объявил, что князь зовет греков на пир. Леонтий
закряхтел и стал жаловаться на недуги, но все-таки решил облачаться и
надел поверх домашнего хитона магистерский серебряный скарамангий и
красный плащ. Я тоже набросил на плечи присвоенную моему званию друнгария
царских кораблей черную хламиду с вышитым на ней золотым орлом, красотой
которой я некогда так гордился, а с летами понял, что блистающая
украшениями одежда часто скрывает под собою печаль, душевную
неудовлетворенность и сомнения. Так было теперь и со мной. Впрочем, нам
ничего не оставалось, как поспешить на пир, потому что всем был известен
вспыльчивый и не терпящий возражений характер русского князя.
В тот вечер я впервые побывал в княжеском доме. Конечно, по сравнению с
Большим константинопольским дворцом он представлял собою довольно скромное
здание, но возвышался среди хижин, как некий храм. В первом зале, в
котором мы очутились, довольно обширном и украшенном фресками,
изображавшими всадников и охотников на туров и медведей, находились
княжеские мечники, несшие охранную службу. Особого внимания они на нас не
обратили, так как были заняты рассматриванием какого-то меча, но один из
них охотно показал, как пройти в пиршественную залу. Она была значительно
больше первой, потолок ее поддерживался двумя рядами деревянных столбов, а
все стены покрыты прихотливой резьбой по дереву. Освещение составляли
многочисленные свечи в железных паникадилах под потолком и факелы в углах,
стоявшие в светцах.
Один стол находился на некотором возвышении, очевидно предназначенный
для князя и его супруги, а три другие - внизу. За ними уже сидели люди, а
другие гости все время входили в залу, и среди этой шумной толпы суетились
отроки, заканчивая приготовления к пиру. На полу была набросана пшеничная
солома, тихо шуршавшая под ногами, что придавало зале сельский вид. Так
было и на пиру в Херсонесе, потому что таков обычай в северных странах.
Никого за княжеским столом еще не было. Я спрашивал себя с волнением,
увижу ли сегодня Анну.
Все было просто вокруг: украшенные резьбой деревянные стены, накрытые
грубыми скатертями столы и длинные скамьи. Отроки ходили между ними и со
звоном ставили одну за другой тяжелые серебряные чаши. Но, очевидно, и в
этом уже было новшество, потому что какой-то седоусый воин ворчал:
- Раньше было просто. Пировали как братья. Теперь княжеский стол в
стороне. Посуда всякая! Приходилось мне бывать в Царьграде. Это все оттуда
идет. Где князь?
Приглашенные рассаживались на скамьях, стараясь сесть поближе к
княжескому столу.
- Подожди, скоро придет с царицей, - успокоил его один из них.
Анну здесь все называли царицей, а к новому титулу своего князя еще не
привыкли. Но, получив звание кесаря во время бракосочетания, Владимир стал
также называть себя царем, что было равно императорскому титулу и являлось
явным нарушением самых основных положений Священного дворца. Но что мы
могли сделать с этими варварами, которые не признавали никаких традиций и
забавлялись титулами и инсигниями, как детскими игрушками?
Я подумал, что, может быть, и Анна старалась научить мужа ромейскому
этикету и придать жизни в киевском дворце некоторое благолепие. Кажется, я
не ошибался.
Некоторых из руссов, сидевших за столами, я знал еще по Херсонесу или
по совместному путешествию через пороги. Но вокруг меня было много и
незнакомых лиц, княжеских мужей и старцев, не принимавших участия в походе
на Херсонес. Тут собрались военачальники, мечники, вирники, княжеские
дружинники. Одному было доверено хранение княжеской печати, другой ведал
княжескими конями, третий собирал мыто на торжище. Рядом со мной сидел
человек, в котором я не мог не признать вкусившего от просвещения. В
ожидании начала пира он первый обратился ко мне с каким-то вопросом, и я
узнал, что это врач Владимира, по имени Иванец Смер, изучавший медицину у
арабов и армян, родом половчанин. Мне везло на таких людей. Еще раз я
встретил на своем жизненном пути человека, который много путешествовал,
бывал в Иерусалиме и Антиохии, жил одно время в Александрии. Попал он туда
чуть ли не по поручению князя Владимира, который отличается необыкновенным
любопытством и посылает всюду, в Рим и в Багдад, своих людей, чтобы узнать
из их рассказов, как живут там люди. За столом князя вообще сидело немало
иноземцев, торговых людей всякого рода и бродяг. Так оно и должно было
быть в этом городе, где перекрещиваются торговые пути и куда со всех
сторон стекаются путешественники и наемники. Среди них я узнал ярла
Сигурда, сына Эрика, и его племянника Олафа, с которыми встретился на
охоте. Были тут и другие скандинавы, искатели золота и удачи в стране
руссов.
В зале было шумно от разговоров и смеха. Потрескивали в паникадилах
восковые свечи. Присутствующие выражали нетерпение. Наконец явился
Добрыня, и его засыпали вопросами. Где князь и царица? Почему не начинают
пир? Почему не подают вино? Люди кричали, что у них уже пересохло в горле.
Добрыня заявил, что князь сейчас появится. Действительно, вскоре вышел к
гостям и Владимир. Он надел на этот раз лазоревый скарамангий и пурпурную,
вышитую жемчугом хламиду. Однако диадемы на его голове не было. За ним
шествовала с большим достоинством Анна, в серебряном парчовом наряде,
опоясанная лором, но тоже без диадемы, простоволосая, со сложной
прической, украшенной жемчужными нитями. Потом мы увидели Анастаса в
епископском домашнем облачении, с множеством маленьких пуговиц на черном
длинном одеянии, и за ним пять или шесть приближенных женщин Анны, из
которых одна носила звание магистриссы, а две были лоратными
патрикианками. С ними сел за стол Добрыня.
Мы с Леонтием встали, когда появились Владимир и Анна, и остальные
невольно последовали нашему примеру, хотя такое здесь, видимо, было не в
обычае. Но это выражение почтения явно понравилось Анне, потому что она
окинула пиршественную залу благосклонным взором, и мне показалось, что на
мгновение ее глаза остановились на мне. Добрыня велел, чтобы отроки начали
разносить яства и пития.
Как всегда в таких случаях у руссов, столы были завалены мясом домашних
и диких животных. На вчерашней охоте Добрыня затравил двух вепрей, отроки
- нескольких зайцев, а другие убили стрелами множество уток и гусей. Пища
была обильно приправлена перцем и какими-то ароматическими травами,
растущими на здешних полях. За столом много пили из серебряных чаш и
окованных серебром турьих рогов, которые невозможно поставить на стол и
поэтому приходилось выпивать до конца, если человек не хотел обидеть
угощающего. Надо было проявлять очень много ловкости и лукавства, чтобы
уклоняться от этих потоков хмеля. Леонтий, человек скупой, даже скаредный,
не прочь был на чужих пирах съесть и выпить лишнее и потом хворал. Я
старался незаметно выливать вино, чтобы не опьянеть и не потерять ясность
мысли и твердость воли, так как состязаться с руссами в этом предприятии
мне было не под силу.
Украдкой я наблюдал за Анной. Порфирогенита держала себя за столом с
большим достоинством, но я заметил, что порой она улыбалась застенчиво
Владимиру и даже пыталась иногда коснуться его руки. Что же! Очевидно,
судьба ей ниспослала счастье! Пусть радуется и долго живет на земле!
Меня удивило, что на пиру было и несколько русских женщин. Некоторые
пришли во дворец со своими женами, бряцающими ожерельями из золотых и
серебряных монет, а молодые воины кое-где сидели парами с девушками из
знатных семейств и, что меня особенно поразило, пили с ними из одной чаши.
Люди ели в большом количестве мясо, отроки едва успевали наливать мед.
Повсюду слышались веселые разговоры, шутки и смех. Пирующие часто
поднимали роги с приветствиями, обращенными к князю и Анне, пили за их
здоровье.
Леонтий, уже совсем упившийся вином, шептал мне:
- Разве это христианский пир? Многие из сидящих с нами христиане, но
что-то не слышно здесь благочестивых разговоров. Сам пресвитер Анастас
пьет вино, чревоугодничает и смеется вместе со всеми.
- А ты?
- Что я? Я - великий грешник.
- Он тоже грешник.
- На Анастасе священнический сан.
Но странно - руссы, принимавшие святое крещение, действительно
оставались такими же, как и раньше. Они по-прежнему любили мед, веселье,
музыку. Леонтий меда не пил, но когда отроки разносили вино, неизменно
подставлял чашу. Он не мог успокоиться:
- Или взгляни - вот юноша и девушка пьют из одной чаши. Разве это
благопристойно? Разве не требует самое обыкновенное благоприличие, чтобы
девица не посещала такие пиры?
Впрочем, женщины, которых я видел вокруг себя, не походили на тех
девушек, что водили хороводы в Будятине и стыдливо закрывали лицо рукавом
вышитой рубашки, когда я приближался к ним, чтобы посмотреть на их уборы.
В этом обществе жены знатных воинов чувствовали себя полноправными с
мужчинами, пили вино и принимали участие в шутках и разговорах. Их мужья,
дружинники, как здесь называют приближенных воинов князя, отличаются
большой надменностью и за малейшее оскорбление готовы ударить соседа
чашей, рогом, даже мечом. Удар меча плашмя считается здесь самым страшным
оскорблением, и за него провинившийся платит по приговору князя двенадцать
гривен. Это - огромное количество серебра, из которого можно сделать
паникадило.
Мой сосед, врач, учился в далекой Бухаре, а также в Ани - знаменитом
армянском городе, который он мне очень хвалил.
- Город стоит на реке Арпач, недалеко от горы Арарат. Там, как тебе
известно, остановился Ноев ковчег после потопа. Армянского царя зовут
Ашот. Он построил в Ани великолепный дворец, много общественных зданий и
церквей и обнес город каменной стеною...
Но я слушал рассеянно. Мои взоры неизменно обращались к Анне. Она
милостиво разговаривала с приближенными женщинами, ела и пила и,
по-видимому, чувствовала себя на новом месте превосходно. Какое ей было
дело, что у ее ног лежал человек, исполненный безнадежного поклонения! Да
она, вероятно, и забыла уже о нашем разговоре на корабле, когда я в своем
безумии предложил ей бежать к иверам, или почла меня за безумца. Как я уже
сказал, я сам содрогался всегда при одном воспоминании о том утре.
Врач показал мне на одного воина, которого звали Яном, и рассказал его
историю:
- Руссы много воюют с печенегами. Они строят города по реке Трубежу и
реке Суле, чтобы защититься от неожиданных нападений кочевников. У богатых
руссов огромные имения, и они хотят спокойно собирать урожай. Однажды
появились печенеги...
Мне и в голову не приходило, что Добрыня, этот жестокий и надменный
человек, великолепно играет на гуслях, как руссы называют арфу. Ее
положили перед ним на столе, и он вдруг стал перебирать струны, и
присутствующие просили его петь, но Добрыня медлил выполнить их желание и
только перебирал струны, и под эту музыку врач рассказывал мне:
- Однажды пришли печенеги. Печенежский великан выехал перед строем и
стал вызывать на единоборство какого-нибудь русского великана. Но такого
не оказалось. Печенег уехал, дав сроку до завтра. Владимир был огорчен.
Вечером явился к нему один старый воин и сказал: "Я вышел в поле с
четырьмя сыновьями, а самый юный остался дома. Он у меня кожемяка. С
детских лет никто не может одолеть его. Как-то в сердцах на меня сын
разорвал руками толстую воловью кожу. Повели ему бороться с печенегом".
Добрыня по-прежнему перебирал струны, и они звенели, то уподобляясь
ручейку, текущему по камушкам, то звучали томительно.
- Испытали юношу, - рассказывал Иванец Смер. - Дикого быка,
обезумевшего от раскаленного железа, Ян схватил за бок, когда животное
бежало мимо, и вырвал у него кусок мяса с кожей!
Я с изумлением посмотрел на скромного на вид воина, который в эту
минуту спокойно пил из чаши вино.
- На другое утро печенег рассмеялся, увидев невысокого ростом русса. Ты
сам видишь - ничего примечательного в его наружности нет. Но это были
новые Давид и Голиаф.
- И что же?
- Русс сдавил печенега и мертвым ударил его о землю.
Видно было, как под рубахой у Яна переливались железные мышцы.
- Ну как там у вас, на Трубеже? - крикнул ему белобородый старик,
раскрасневшийся от вина.
- Стоит тишина, - ответил Ян.
- А помнишь, как мы рубились с печенегами под Белгородом?
- Помню, - ответил Ян. - Славное было время.
- Руссы не только строят города, - пояснил мне врач, - но и выходят
далеко в степь встречать кочевников. В степях важное значение имеет
быстрота передвижения. Поэтому руссы создали легкую конницу, вооруженную
саблями. Если они настигают печенегов, происходит сеча, и тогда горько
плачут по убитым печенежские и русские жены.
- А помнишь, Ян, как мы печенегов в Белгороде перехитрили?
- Помню, - спокойно ответил кожемяка.
Видно было, что это был весьма известный среди воинов человек.
- А как р
...Закладка в соц.сетях
