Жанр: История
Король холопов
...и свободное время
проводил в своей комнате. Для исполнения приказаний и поручений это был
незаменимый человек; он никогда не возражал, не ссылался на трудности или
невозможность исполнить данное поручение, старался хорошенько вникнуть и
понять, чего от него требуют, и затем не обращал даже внимания, если
приходилось рисковать своей жизнью и жизнью сопровождавших его людей.
- Так приказано, - говорил он лаконично. Воеводе он пришелся по душе;
Бенко дал ему значительный надел и обращался с ним ласково, за что Паноша
любил его и готов был в случае надобности броситься за него в огонь и
воду.
Все остальные завидовали любимцу, но никто не смог с ним соперничать.
Это был человек с железной волей, не чувствовавший ни голода, ни холода,
смелый до безумия, а по наружному виду невозмутимый, холодный,
бесстрастный, как каменная глыба. Придворные посмеивались над ним, но
втихомолку и исподтишка, так как затронуть Паношу никто не решался из
боязни его самого и воеводы.
Он никогда не жаловался и расправлялся своими собственными силами, но
расправа его была жестокой, и он нескольких изувечил.
Интересно было слышать, как Бенко разговаривал с ним. Призванный в
комнату, он останавливался у дверей со скрещенными на груди руками и ждал
приказаний. Воевода говорил, а он головой качал в знак того, что слышит и
понимает. Если же для него что-нибудь было непонятно, он просил отца (так
он обыкновенно называл воеводу) еще раз медленно повторить то же самое.
Когда он заявлял, что понял, что можно было быть уверенным, что все, что
ему было поручено, будет исполнено. Паноша знал о подозрении, тяготевшем
над Борковичем, так как по приказанию воеводы несколько раз следил за
действиями Борковича, а потом уж по собственной инициативе интересовался
всем, что имело отношение к Борковичу. Ему это легко было, как человеку не
болтливому, проницательному, умевшему повсюду проникнуть, ни в ком не
возбуждая подозрения. Воевода его использовал не только для мелких
поручений, но и для крупных дел, часто поручал ему наблюдение за двором,
или посылал его в одно из имений, где оказывалось нужным ввести порядок.
Обыкновенно когда Бенко посылал за Паношей и запирался с ним в комнате, то
уже заранее знали, что готовится что-то важное.
Лишь только Вержбента уехал, нетерпеливый старик призвал к себе
любимца. Паноша в то время исполнял обязанности управляющего дворцом и не
был особенно обременен работой, потому что страх перед ним заставлял
служащих содержать все в порядке. Одетый в длинное платье с высокой шапкой
на голове, вроде колпака, он производил впечатление великана. Явившись
немедленно на зов своего господина, Паноша по обыкновению остановился у
порога и, низко склонившись перед ним, ждал его приказаний.
Воевода велел ему ближе подойти.
- Я тебе хочу поручить очень важное дело, - произнес он. - Я не
требую от тебя поспешности, ты должен раньше хорошенечко обдумать, как к
нему приступить, чтобы не было неудачи. Даю тебе кокое-то время на
размышление, но все-таки слишком долго с этим делом нельзя медлить.
Паноша сделал знак головой, что понимает.
- Нам надо раз навсегда покончить с Борковичем, - сказал Бенко,
понизив голос. - Ни одна живая душа не должна об этом знать.
Паноша вторично утвердительно кивнул головой.
- Мы должны его арестовать, - прибавил Бенко, глядя на него в упор.
Паноша стоял неподвижный, как статуя.
- Он уж достаточно натворил, - продолжал воевода после
непродолжительного молчания. - Того, что нам известно о нем, хватит, чтобы
его наказать, а сколько у него проступков, еще нам неизвестных? Я решил
заключить его в тюрьму... а как с ним дальше поступить, это уж мое дело.
Паноша слушал с большим вниманием и о чем-то размышлял.
Воевода, немного обеспокоенный тем, что Паноша не подает никакого
признака жизни, обождав немного, продолжал:
- Я знаю, что справится с ним - дело нелегкое.
Любимец утвердительно кивнул головой.
- Но для чего же человеку дан ум? - произнес воевода, улыбаясь. -
Положим, Боркович - человек сильный, окружен всяким сбродом,
попреимуществу, негодяев, таких самых, как и он, но для Паноши ведь это
пустяки, и если он захочет, то суметь его перехитрить и захватить
врасплох.
Паноша слушал, не выражая ничем своего мнения; воевода насупился.
- Говори же, - сказать Бенко, - что ты думаешь?
Спрашиваемый пожал плечами и не скоро ответил:
- Что нужно, то нужно, но дело...
Не докончив своей мысли, он устремил глаза на пол и начал качать
головой. Казалось, что он сам с собой советуется, как ему надо поступить.
Наступило молчание.
- Отец мой, - произнес Паноша после некоторого молчания, - позвольте
мне разузнать, что...
- Иди, поезжай, бери с собою, кого хочешь, - быстро ответил воевода,
- но не медли и возвращайся поскорее со сведениями...
Слуга, услышав это, поклонился и пробормотав: "Понимаю!" - ушел.
Воевода, доверив ему это дело, немного успокоился. Вечером, несмотря
на то, что боль в ноге его сильно беспокоила, он велел перевязать рану и,
опираясь на палку, вышел в столовую, потому что чувствовал, что не сможет
остаться один в своей комнате. Бенко остерегался промолвить слово о том,
чем его мысли были заняты, но свита уже знала, что он призывал Паношу, и
делала разные догадки.
Воевода притворялся веселым, и хотя уста его улыбались, но лоб был
нахмурен.
После ужина жена помогла ему перейти в спальню. Туда позвали
знахарку, которая пришла с зельями, окурила ногу, перевязала ее, и после
этого воевода лег в постель, попросив жену сидеть при нем, пока он не
заснет.
Хотя он прекрасно знал, что его жена питает слабость к своему
племяннику и постоянно его защищает, он никогда не скрывал перед ней своих
мыслей, а потому шепотом начал ей рассказывать о том, что слышал от
Вержбенты, и что он вследствие этого решил.
Маруся, жена воеводы, слушала внимательно, стараясь владеть собою и
не выдать своего волнения. Бенко, забыв всякую осторожность, все ей
выболтал. Она не посмела ему противоречить, лишь крепко сжала руки от
страха.
У нее не было собственных детей, и она любила племянника с детских
лет, как собственного сына. Она снисходительно смотрела на все его
проступки, объясняя их горячей кровью, которая в нем текла, и находила,
что во всем, что о нем говорили, было много клеветы и лжи. Убежденная в
том, что ей не удастся разбудить мужа и умилостивить его, она не открывала
уст, лишь две крупные слезинки выкатились из ее глаз. Ей казалось, что ее
племянник пламенно любит молодую королеву Ядвигу, и она от души его
сожалела.
Когда Бенко, сильно оживленный, высказал все, что у него было на
душе, его жена решилась прошептать несколько робких слов, прося пощадить
Мацека; чтобы скрыть свое волнение, она быстро удалилась из комнаты.
Воевода вслед уходящей проговорил те же самые слова, что сказал Вержбента.
- Негодяй будет мне благодарен за то, что я велел его арестовать и
спас его от виселицы, не допустив совершить преступление.
Жена Бенко, возвратившись в свою комнату, залилась слезами и долго не
могла успокоиться. В ней происходила страшная борьба между долгом перед
мужем и любовью к племяннику; она не знала, на что ей решиться, но сердце
подсказывало ей, что она должна защитить Мацека ради памяти сестры. К тому
же, она была убеждена, что он совсем не так виновен, а что враги его
оклеветали.
Она опустилась на колени и начала горячо молиться, прося Бога научить
ее, как поступить, чтобы спасти своего несчастного племянника. Всю ночь
жена воеводы провела в слезах и сомнениях. На следующее утро, тотчас после
обедни, она велела позвать к себе своего любимого верного советника,
капеллана Михно.
Это был ксендз податливый, недалекого ума и непроницательный; жена
воеводы не созналась ему, в чем дело, и о ком идет речь, она лишь задала
ему вопрос, как, по его мнению, следовало бы поступить в таком-то случае.
Самый же случай она так неопределенно описала, что ксендз Михно смог
лишь вывести заключение, что необходимо дать человеку одуматься,
покаяться, искупить свои прегрешения. Как человек религиозный, он мог лишь
посоветовать спасти жизнь, находящуюся в опасности...
Совет этот пришелся по душе жене воеводы, ибо ее собственное сердце
ей то же самое подсказывало, но она боялась изменить мужу. А разве это
можно было назвать изменой?
Тетка, решив спасти племянника, после ухода капеллан, начала
обдумывать, как его предупредить о грозящей ему опасности и, вместе с тем,
не навлечь на себя подозрение и гнев мужа.
Всякие сношения с Борковичем были уже давно прерваны, и строго было
воспрещено ей и каждому, принадлежавшему к свите Бенко, поддерживать
какие-либо связи с опальным. Поэтому Марусе не легко было придумать
способ, как предупредить Мацека быть настороже. Довериться кому-нибудь она
не хотела, сама его отыскать не могла, потому что он долго не оставался на
одном месте, и неизвестно было, где его искать. Сообщать письменно в то
время не было принято, к тому же женщины тогда писать не умели, и ей
пришлось бы прибегнуть к помощи посредника, а этого она боялась.
Оставалось одно лишь - довериться кому-нибудь преданному человеку,
который поехал бы предостеречь Борковича. Такого именно нужного человека у
нее не было. Вся свита была к ней привязана и готова к ее услугам, но все
боялись воеводы.
Весь день прошел в размышлениях. Не зная, на что решиться, жена
воеводы обратилась к епископу, о котором она знала как о милосердном
пастыре, исполняющем заветы Христа и неохотно осуждающем ближнего.
В этот момент, когда Панаша выезжал из Познани тайком, в
сопровождении лишь нескольких людей, другой дорогой везли предостережение
Мацеку Борковичу, гонясь за ним по пятам из одного места в другое.
Боркович, уехав из Кракова, вознаградил себя за потерянное время, и
не заезжая ни в Козьмин и ни в одно из своих имений, в которых обыкновенно
жил, навестил по-очереди всех своих приятелей и, рассказывая им в шутливом
тоне о пиршествах, сопровождавших королевскую свадьбу, о своих будущих
надеждах, старался разузнать их взгляды и заручиться их согласием
действовать с ним заодно.
Староста не со всеми был одинаково откровенен; лишь в тесном кругу он
говорил о близком наступлении решительного момента. Там он хвастался, что
возобновил прежние отношения с королевой, что будет у нее в милости, что
он надеется провести обабившегося короля, который до тех пор не будет
верить в его измену, пока не станет поздно. Наушники Борковича передавали
друг другу все, о чем он рассказывал, и слухи, позорящие честь молодой
королевы, скоро распространились по всей стране; вместе с тем,
самохвальство и смелость старосты способствовали увеличению его престижа.
Не сомневались, что под руководством такого вождя великополянам удастся
отделиться и отвоевать прежнюю свободу. Боркович полагал, что с помощью
ложных рассказов он подстрекнет своих слушателей к восстанию и увеличит их
мужество. Он их уверял, что заключил договор с бранденбургскими князьями,
что силезские князья обещали свою помощь, что крестоносцы готовы
поддержать его. В сущности, он ограничивался тем, что говорил, а дела не
делал, но так как до сих пор судьба ему благоприятствовала, и он всегда во
всем имел успех, то никто не сомневался в искренности его слов.
Переезжая таким образом от одного к другому, он приехал к своему
брату, у которого расположился, как у себя дома. Туда скоро начали
стекаться со всех окрестностей землевладельцы, чтобы узнать из уст своего
вождя, как обстоят дела и каковы его дальнейшие намерения.
В Чаче, имении брата Борковича, скоро переполнился приезжими не
только господский дом, но и все пристройки и жилые помещения, и староста в
своих рассказах становился все смелее. Так продолжалось около недели, как
вдруг вечером неожиданно пришел приходский ксендз, обыкновенно редко
заходивший в господский дом. Это был человек спокойный, робкий, а потому
он, зная обоих братьев Борковичей, избегал сношений с ними. Его часто
обижали при уплате десятинного сбора, но он спокойствия ради молчал и
никогда не жаловался.
Появление приходского ксендза в господском доме поздно вечером, да
еще во время пребывания там старосты, всех поразило; поняли, что это
неспроста.
Хозяин дома, предполагая, что посещение ксендза связано с
каким-нибудь спорным делом, касающимся прихода, и не желая иметь
посторонних свидетелей, вышел к нему навстречу, чтобы поскорее узнать о
цели его посещения. На вопрос хозяина, чем он может служить, гость
ответил, что пришел приветствовать старосту.
Хотя Мацек не жил в большой дружбе с духовенством, однако это
польстило его самолюбию, и он гостя усадил на скамью рядом с собою и,
приказав подать угощение, начал милостиво над ним подшучивать, рассказывая
разные анекдоты и сплетни про духовенство.
Старый ксендз молча и терпеливо все выслушивал, так как в комнате
было слишком много людей, чтобы завести откровенный разговор.
- Пан староста, - тихо промолвил он, - я пришел сюда не по моему
личному делу и не по моей собственной воле, а по вашему делу и по
приказанию свыше. Перейдем в отдельную комнату, только чтобы этого не
заметили...
Боркович изумился; окинув презрительным взглядом рядом сидевшего с
ним кутейника, он немного подумал и затем, поднявшись с места, сказал:
- Пойдите вслед за мной, когда захотите. Вы меня найдете в соседней
комнате. Интересно, что вы мне можете сказать...
Ксендз через некоторое время после ухода старосты незаметно удалился.
Он его нашел в тесной комнате, сплошь уставленной постелями,
приготовленными для гостей. На одной из них в ожидании ксендза прилег
Боркович. Сделав знак вошедшему занять место у изголовья, он тихо спросил
его:
- О чем это хотел ты мне сказать?
Насмешливый тон Борковича раздражал пришедшего, и прошло некоторое
время, пока он ответил.
- Мне дано поручение к вашей милости, - произнес он, - иначе я не
нарушил бы вашего покоя. Я пришел к вам в качестве посла, а так как я не
привык к исполнению подобного рода обязанностей, то хоть и плохо, но во
всяком случае ее исполню.
- Говори, в чем дело, и не разводи канители, - рассмеялся староста,
заподозрив, что духовный пришел упрекнуть его за непристойный образ жизни,
и решив резко осадить кутейника.
По мере того, как ксендз спокойно и медленно излагал свою миссию, с
лица старосты сходило насмешливое и презрительное выражение, оно
становилось суровым и пасмурным.
- Я, собственно говоря, не имею права вам сказать, кем я послан и чье
приказание исполняю, - говорил ксендз. - Вероятно, пославший меня желает
вам добра и занимает высокое общественное положение. Мне велено
предостеречь вас, что к королю поступили новые жалобы. Вы обвинены. Ваш
дядя, воевода, принужден будет вас арестовать и посадить в тюрьму.
Боркович вскочил со своего ложа.
- Меня? Арестовать? Меня в тюрьму посадить? - громко крикнул он. -
Вероятно, старик рехнулся! Он меня!..
Староста подскочил к духовному, настойчиво домогаясь от него
подробного объяснения.
- Делайте со мной, что хотите, - спокойно ответил ксендз, - но я вам
не скажу больше, чем мне поручено.
- Кем? - отозвался Мацек.
Ксендз молча качал головой.
- Быть не может, чтобы этому немощному глупцу захотелось того, что
ему не по силам! - воскликнул Мацек. - Меня хотят лишь напугать, разогнать
верных мне людей; хотят меня заставить убежать, чтобы я потерял все то,
над чем я столько лет трудился. Это измена! Это подвох!
- Понимайте, как хотите, - произнес ксендз, - я знаю лишь то, что мне
приказано передать, и я вам это говорю. Воевода решил лишить вас свободы.
Как будто, даже уже сделано об этом распоряжение. Вам следует принять все
меры предосторожности и не ездить без сопровождения сильной охраны, а
самое главное, как можно скорее оправдаться перед воеводой и в Кракове.
- Не поеду я к этому старому хрычу! - воскликнул Мацек. - Между нами
обоими все окончено, и соглашения не может быть, а в Кракове я два раза
был и только что оттуда возвратился. И туда я не поеду! Это все сказки,
какие-то вымышленные опасения; но ты, кутейник, услугами которого
воспользовались, скажи мне сию минуту, кто тебя послал?
Поддавшись овладевшему им гневу, он прибавил:
- Говори же, если хочешь остаться живым...
Духовный не испугался; он лишь вздохнул и после некоторого молчания
спокойно ответил.
- Вы меня хоть убейте, а я больше ничего не могу сказать.
Хладнокровие, с каким были произнесены эти слова, до того возмутили
Борковича, что он подскочил к дверям и начал звать брата. Тот немедленно
прибежал. Мацек, дрожа от гнева, в нескольких словах объяснил ему в чем
дело. Оба напали на ксендза, поднявшегося со скамьи и молча стоявшего со
скрещенными на груди руками и с опущенной головой.
Дерзость Ясько, брата старосты, дошла до того, что он, не обращая
внимания на духовный сан, схватил старика за плечи и, угрожая ему, начал
его так трясти, что бедняжка еле на ногах держался.
Но и это не помогло. Ксендз, возмущенный подобным обращением, не
пожелал с ним разговаривать, ограничившись словом:
- Не могу.
Мацек, такой же невоздержанный, как и брат, тоже начал дергать
ксендза за платье, и они оба кричали, ругали и всячески поносили
несчастного старца, требуя от него назвать того, кто его послал.
Но все это не помогло и, наконец, Мацек первый опомнился.
- Надо его оставить в покое! - воскликнул он. - Его счастье, что я не
хочу ссориться с духовной властью, а то я иначе поступил бы с ним!
Ксендз стоял неподвижно и лишь после некоторого молчания произнес:
- Хотите послушаться предостережения - хорошо. Нет - поступайте, как
найдете лучшим. Вы подозреваете измену. Я и не думаю защищаться. Ни один
капеллан не согласился бы служить для этого орудием.
Мацек запальчиво проговорил:
- Если ты сам не изменник, то ты послан изменником. Воевода должен
меня бояться, но не я его. Я не испугаюсь этого дряхлого, полуживого
старика.
- Тем лучше для вас, если вы не боитесь, - возразил ксендз, собираясь
уйти.
Ему загородили дорогу. Ясько переменил тактику и хотел его подкупить,
обещая ему стог сена и несколько возов овса, если он назовет пославшего
его.
В ответ на это ксендз лишь иронично улыбнулся.
Боркович пообещал сделать вклад в костел, но и это не подействовало.
Тем временем стало поздно; гости из большой комнаты начали
расходиться, чтобы лечь спать в предназначенных комнатах; нельзя было
дольше насильно задерживать ксендза, и оба брата, оставшись вдвоем
принялись совещаться, как поступить.
Мацек настаивал на своем предположении, что посланное ему
предостережение - это хитрый прием, чтобы его напугать и лишить смелости.
У Ясько явилась иная мысль.
- Воевода сердит на тебя, - произнес он, - он твоих сил не знает, но
в своих уверен; он всегда был недальновиден, а теперь окончательно лишился
ума. Кто его знает? Может быть, он в самом деле решился арестовать тебя, а
Маруся из сожаления к тебе послала предупредить.
Мацек задумался. Верная догадка брата поколебала его собственные
предположения. Так как в Познани и даже при дворе воеводы у него имелись
преданные ему люди, то он отправил в город в ту же ночь двух верных слуг
на разведку.
Хотя Мацек уверял, что нет никаких причин опасаться, однако Ясько
распорядился, чтобы в доме были приняты все меры предосторожности.
Расставили стражу, вооружили челядь, и хотя старались перед прибывающими
гостями высказать непринужденность и прежнюю смелость, опасаясь вызвать
среди них переполох, однако все время были настороже.
Мацек, намеревавшийся еще до посещения ксендза уехать в Козьмин,
отложил свой отъезд до получения известий. Он не сомневался в том, что
посланные им шпионы привезут разъяснения полученного им предостережения.
Лишь через два дня возвратился один из них; ему удалось узнать только
то, что воевода куда-то послал своего любимца Паношу с каким-то
таинственным поручением. Он тоже слышал, что воевода стянул лучшие
вооруженные силы, и это было подозрительно.
Боркович насупился.
Возвратившийся второй посол подтвердил известия, привезенные первым,
а также передал разные мелкие сплетни о происходящем при дворе воеводы, о
том, что Бенко втайне от всех часто совещается с Вержбентой и т.п. Все это
указывало на то, что воевода готовится к какому-то решительному шагу.
Привезенные известия придали совершенно иную окраску предостережению,
переданному через ксендза, который вторично сам не явился, а лицу,
посланному им, Ясько указал на дверь. Мацек начал соглашаться с
предложением брата.
Раньше, чем уехать в Козьмин, он послал своих шпионов во что бы то ни
стало разузнать, куда послан Паноша, потому что начал опасаться. Но на
след Паноши не легко было напасть, и прошла неделя, а никто ничего не смог
узнать.
Боркович был взбешен на своих послов, грозил им наказанием и тюрьмой;
он никого не щадил, и своих слуг - будь это дворяне, мещане, крестьяне -
одинаково наказывал, не останавливаясь перед убийством, готовый всегда
заплатить причитающийся за их голову штраф.
Потеряв терпение, он уже совсем было собрался в сопровождении
многочисленной вооруженной стражи уехать в Козьмин, как вдруг один из
посланных им, на которого он меньше всего рассчитывал, некий Глупый Дысь
(так его называли) принес известие, что Паноша, переодетый до
неузнаваемости, в простой сермяге, уже около недели живет на постоялом
дворе на проезжей дороге недалеко от Чача и оттуда ежедневно делает
какие-то экскурсии, и как будто бы даже несколько раз доходил до Чача.
Получив это известие вечером, Мацек с братом и с двумя десятками
вооруженных людей направились к постоялому двору, чтобы его окружить.
Боркович торопил людей и от нетерпения рвал и метал. Размахивая
мечом, он кричал:
- Если вы дадите этому русину ускользнуть, то я вам лбы расквашу!
Заезжий дом, куда они направились, находился около леса, на
перекрестке двух главных дорог, ведущих в Познань. Он ночью всегда был
переполнен проезжими, останавливавшимися на ночлег, но Боркович их не
опасался.
Когда они подъехали к дому, огни в нем были потушены, и казалось, что
все объято сном. Окружив дом и конюшни со всех сторон, староста начал
ломиться в главные ворота, требуя, чтобы его впустили. Так как в те
времена часто происходили грабежи и нападения, в особенности на купцов, а
в сараях стояло много возов с товарами, то между проезжими произошел
большой переполох, и все начали готовиться к защите. Боркович приказал
зажечь факелы, тщательно обыскать дом и все пристройки и никого не
выпускать.
Первым попался в руки старосты какой-то купец из Кракова, родом
немец, по прозванию Немчин, имевший магазин в предместьи столицы и
рассылавший разные товары во все другие города.
Мацек и его слуги имели привычку не выпускать из рук попавшуюся им
добычу. Хотя Немчин показал им бумагу с печатями, в которой сказано было,
что ему разрешается развозить товары и торговать ими, они бумагу
разорвали, растоптали ее ногами и в мгновение ока разграбили возы с
товаром; даже хороших, статных лошадей у него забрали, и он рад был живым
уйти из их рук.
Другие проезжие, знавшие Борковича понаслышке, старались дать выкуп.
Паношу долгое время не могли найти, несмотря на то, что искусные сыщики
старосты, не обращая внимания на то, что своими горящими факелами могли
поджечь дом и превратить его в пепел, везде усердно искали. Собирались
было уже ехать обратно, как вдруг один из людей Борковича, влезший на
чердак, наткнулся там на Паношу, который его пронзил мечом. Раненый, падая
на землю и испуская последний дух, своим криком привлек внимание
остальных. Они бросились на чердак и стащили оттуда Паношу, защищавшегося,
как лев, и ударами сабли искалечившего многих из них. Внизу на него напали
оба брата Борковича, и он даже Яська ранил, но в конце концов, получив
смертельную рану в шею, пал мертвым.
При свете факелов осмотрели труп и убедились, что убит действительно
тот, кого искали. Мацек очень обрадовался, потому что находка
скрывающегося Паноши явно доказывала, что воевода в действительности
что-то против него задумал, и что полученное им предостережение не было
хитрым подвохом.
Приказав хозяину постоялого двора напоить и накормить своих храбрых
слуг, он сам вместе с братом возвратился в Чач.
Лишь только они вернулись домой, а это было на рассвете, оба уселись
за стол и принялись подкреплять свои силы, так как оба, а в особенности
Мацек, любили хорошо поесть и выпить. Они всю дорогу ехали молча, и первые
слова, которые староста произнес за столом, были:
- Пускай же теперь пан воевода бережет свои кости и не выходит из
своей берлоги, потому что, раньше чем он меня схватит, убью на страх
другим. Клянусь именем Бога, на помощь которого надеюсь!
Он не колебался взывать к Божьей помощи, когда шел убивать людей и
проливать их кровь, потому что по-своему был религиозен, молился и, чтобы
искупить грехи, делал вклады в костелы.
- Я этого вовсе не думаю скрывать, - прибавил он, - наоборот, я
громогласно всякому скажу, ч
...Закладка в соц.сетях
