Жанр: История
Оккультные силы СССР
...становило мое
внимание -
в перечне названных отцом вузов по какой-то причине не был указан главный -
Белорусская
государственная драматическая студия в Москве, - где он оформил почти все
постановки с
1924-го по 1926 год и где в качестве преподавателей собрались друзья его ранней
молодости:
Смышляев, Завадский, его сестра, Аренский, Смышляева-Аренская и многие другие.
Первоначально студия создавалась при МХАТе, однако в 1922 году основная труппа
Художественного театра во главе с К. С. Станиславским уехала на гастроли за
границу, и
молодых белорусов стал опекать МХТ второй . Художественным руководителем к ним
был
приглашен Смышляев. А тот, в свою очередь, пригласил друзей читать лекции и
вести занятия.
Зачем было скрывать этот факт? Мне кажется, разгадку подсказывает репертуар
студии.
Первым ее спектаклем стал "Царь Максимилиан" по А. М. Ремизову, показанный
в
ноябре 1924 года в Москве и поставленный в стиле средневековых мистерий с явными
элементами рыцарской символики. Чрезвычайно интересно воспоминание С. М. Станюты
(единственной оставшейся теперь в живых участницы спектакля) о том, как студийцы
вживались в образ средневековых странствующих актеров, как отрабатывали жесты и
движения, имевшие определенное символическое значение. Это невольно всплывало в
памяти,
когда я читал показания отца, пытавшегося именно "через театр" объяснить
возникновение
ритуальности "орденских сборищ", отказываясь признать фактическое существование
ордена и
его мистическую направленность:
"По вопросу о так называемом "Ордене Света" сообщаю, что такого Ордена я не
организовывал и никогда рыцарем этого Ордена себя не называл. Однако
представление об
этом Ордене у некоторых лиц, как о возможном явлении, могло возникнуть в связи
со мной
благодаря значительному моему интересу к Орденам средневековья в период 1924/25
года...
Изучение средневекового искусства и литературы, посвященной средневековью,
побуждало
меня отнестись с особым интересом к идеям средневекового рыцарства и формам его
внешнего
проявления. Моя работа в театре способствовала моей восприимчивости к внешним
проявлениям рыцарства, и мне казалось, что в условиях современной художественной
деятельности может явиться плодотворным заимствование стилистических
особенностей этого
явления... Возникла мысль проделать лабораторно-экспериментальную работу по
театральной
реализации известных художественных образов, связанных с рыцарством, вплоть до
воссоздания внешних форм ритуала посвящения и других торжественных церемоний
по-историческим материалам, имеющимся в литературе... Други-; ми словами, мне
казалось
целесообразным применить уже испытанный на театре в системе Станиславского метод
лабораторного вживания в художественный образ".
Следом за "Царем Максимилианом" была поставлена феерия "Апраметная" по
белорусской сказке в обработке народного учителя В. Шалевича. Затем были "Сон в
летнюю
ночь" Шекспира с центральной сценой волшебного леса и сна Тита-нии; "Вакханки"
Еврипида;
"Эрос и Психея" Ю. Жулавского - пьеса, повествующая о бесконечных
перевоплощениях
Души, ищущей Света, о поисках утраченной Аркадии...
В каждом из этих спектаклей можно было найти достаточно мистических аллюзий
и
символики для того, чтобы в те годы, когда в Москве велось следствие по делу
тамплиеров,
обрушить ураган партийной критики на "васильковую мистику" Второго Белорусского
государственного театра (ныне - Театр имени Я. Коласа в Витебске), в который к
тому
времени превратилась студия. По счастью, в мистике этих спектаклей критики
усматривали
отнюдь не розенкрейцерство, а всего только "романтику национализма", хотя и это
не спасло
некоторых его актеров и режиссеров от роковой 58-й статьи...
Умолчание в показаниях отца об одной из самых ярких страниц его жизни и
творчества
наводило на мысль, что занятия со студийцами не ограничивались только учебной
программой,
что они были значительно глубже и серьезнее, а сам театр в Витебске представлял
собой одно
из ответвлений ордена.
Основание для такого предположения дают и признания Ф. Ф. Гиршфельда,
человека,
выступившего на следствии с "искренними показаниями" и тем заслужившего (редкий
случай!)
свободу.
Гиршфельд был одноклассником среднего брата моей матери, Николая
Робертовича
Ланга, а потому бывал еще в доме моего прадеда. Встретив Гиршфельда в 1924 году
в Москве,
Н. Р. Ланг ввел его в дом Никитиных. Уже будучи принятым в один из рыцарских
кружков и
посвященным в 1-ю степень, Гиршфельд решил его покинуть. "Собрания эти перестали
быть
для меня интересными, мне было скучно на них, и в это время во мне крепло
трезвое
марксистское материалистическое мировоззрение", - объяснял он на следствии.
Между тем
какое-то время Гиршфельд, согласно показаниям А. С. Поля, являлся помощником Ю.
А.
Завадского по административной части его студии, а потому хорошо знал Аренского,
который в
те годы был женат на В. А. Завадской.
Так вот, по утверждению Гиршфельда, основными объектами работы ордена в
области
искусства, как ему "удалось выяснить по разговорам у Никитиных, была Белорусская
студия и
Второй МХТ. Смышляев "..." занимал одно время руководящую должность в
Белорусской
студии и использовал свое положение для привлечения туда Никитина. Ими была
проведена
там довольно основательная мистическая обработка. Результатом ее явились
постановки "Царь
Максимилиан" и "Апраметная", выдержанные целиком в мистическом духе..."
Столь же любопытны его показания относительно Второго МХТа, где также
"проводилась интенсивная работа" и откуда в орден было привлечено несколько
актеров, в том
числе А. И. Благонравов и Л. И. Дейкун, которых называют и все остальные
сознавшиеся.
Труднее проверить другое утверждение Гирш-фельда, ссылавшегося на разговоры с А.
С.
Полем, - что "в 1924 - 1925 годах почти весь Второй МХТ был охвачен мистическим
движением "..." в организации состоял и Станиславский, который, впрочем, очень
скоро
отошел". Зато в правоте его следующих слов не приходилось сомневаться: "Мне
известно, что
Смышляев работал над постановкой "Золотого горшка" Гофмана (в переработке
Аренского) -
пьесы сугубо мистического характера. Однако эта пьеса не была пропущена
Главреперт-комом.
Художником этой постановки был также приглашен Никитин. В таком же духе была
поставлена во Втором МХТе "Орестея", снятая после нескольких спектаклей..."
Стоит заметить, что в показаниях отца не упоминается работа во Втором МХТе.
Между
тем тесные связи с этим театром установились у него в том же 1924 году, когда
его возглавил
М. Чехов, ушедший из розенкрейцерства в антропософию, позволившую ему создать на
ее
основе совершенно новую систему работы актера над собой и ролью. Произведения
Э.-Т.-А.
Гофмана, в особенности его роман "Золотой горшок", построенный целиком на
легендах
немецких розенкрейцеров XVIII века, повествующих о мире духов и о восточных
магах, о
тайнах алхимии и превращениях элементов - легендах, столь блистательно усвоенных
и
преображенных европейской литературой эпохи романтизма, всегда были предметом
особого
внимания Аренского. Встреча в Минске с Зубакиным - Богори Вторым, как видно,
только
дала этому увлечению новый толчок.
Первые попытки постановки "Золотого горшка" Аренский предпринял еще в
декабре
1920 года на сцене театра Пролеткульта, как о том свидетельствуют эскизы,
сохранившиеся в
архиве
Эйзенштейна. Тогда из этой затеи ничего не получилось. Аренский продолжал
работать и
осенью 1923 года (или весной 1924-го) предложил свою пьесу Второму МХТу. Здесь
она была
принята с восторгом. Журналы репетиций свидетельствуют, что работа над ней шла
полным
ходом на протяжении всего сезона 1924 - 1925 года. Из воспоминаний матери я
знаю, что
отец, приглашенный Смышляевым, сделал эскизы всего оформления спектакля. Музыку
написал композитор Н. И. Сизов. Все были увлечены работой настолько, что, по
воспоминаниям Д. Л. Сулержицко-го и М. А. Скрябиной, память о ней жила еще
долгие годы.
Сообщения о готовящейся постановке неоднократно появлялись в печати, но 12 мая
1925 года
Главрепертком окончательно запретил работу над пьесой. Просьбы и апелляции не
дали
никаких результатов. Пьесу запретили так "крепко", что при всем старании я не
мог
обнаружить ни одного эскиза, ни одной фотографии и выдержки из ее текста. Все
сгинуло в
недрах Репертуарного комитета. Оставалось только гадать, почему цензура ее
запретила.
Показания Гиршфельда приоткрыли эту тайну. Так же, как и тайну "Орестеи".
"Орестею" Эсхила зритель все же увидел. Ее премьера состоялась во Втором
МХТе 16
декабря 1926 года и вызвала в печати поток брани и издевательств по поводу
"протаскивания
эсхи-ловщины на советскую сцену", как писал один из критиков. Она стала
последним
спектаклем того чеховского Второго МХТа, который был действительно глубоко
мистичен - в
"Эрике XIV", "Ревизоре", "Петербурге" и, конечно же, в "Гамлете". После
"Орестеи" началось
целенаправленное разрушение и удушение последнего "относительно свободного"
театра, где
догорал мистический огонь, зажженный Михаилом Чеховым, который, как
свидетельствовал
много лет спустя один из его ближайших друзей, будучи увлечен антропософией,
оставался и
членом ордена.
И вот теперь, добравшись до 1924 года, когда, по свидетельству
признавшихся, имело
место их вступление или "вовлечение" в орден, мы можем поставить вопрос: где это
происходило? И - что происходило? Поскольку одним из центров событий называлась
квартира моих родителей, то лучше всего начать с нее, как она предстает в
воспоминаниях моей
матери.
Вернувшись из Минска, они довольно долго скитались по Москве, пока не
"осели" на
Арбате в доме № 57, неподалеку от кинотеатра "Аре".
"Этот дом принадлежал теперь уже снесенной церкви (св. Троицы на Арбате. -
А. Я.) на
углу Арбата и Денежного переулка, теперешней улицы Веснина, - вспоминала мать. -
Нас
пустил к себе, "самоуплотнившись", инженер Д. А. Ильин, мой сослуживец по
Главкустпрому,
с сыном которого, Юрием (по делу он проходил как Георгий. - А. К), мы потом
очень
подружились... Через год или два уехали соседи, и нам удалось сменить нашу
маленькую
комнатку на большую и светлую в той же квартире. У новой комнаты, кроме больших
окон, в
которых нам были открыты все закаты, было еще одно важное достоинство -
отдельный ход
через парадное. До революции квартира принадлежала братьям Лопухиным, они уехали
за
границу, и теперь мы вселились в кабинет одного из них, где сохранилась почти
вся прежняя
обстановка: большой старинный письменный стол, диван под красное дерево, обитый
оливковым шелком, два глубоких "вольтеровских" кресла, большой шкаф. Постепенно
мне
удалось создать в комнате тот незабываемый уют, который так привлекал наших
многочисленных друзей и сохранялся до 1930 года. По воскресеньям к нам всегда
собиралось
много гостей, особенно если предстояло что-то интересное: лекция географа
Баркова о
Карадаге с диапозитивами, устные рассказы Е. Г. Адамовой, стихи Н. Гумилева в
исполнении
артистки Э. Л. Шиловской, доклад о Врубеле или об Атлантиде. "..." Особенно
стало хорошо,
когда в 1927 или 1928 году к нам поставила свой рояль моя молоденькая
приятельница Ирина,
дочь архитектора В. А. Покровского..."
Пианистка И. В. Покровская была первой из тех, кто назвал на допросах
людей,
посещавших "сборища Никитиных" (определение помощника уполномоченного 1-го
Отделения СО ОГПУ А. Н. Кузнецова). Ее показания позволяют представить, как в
трудных
материальных, а еще больше - политических условиях остатки московской
интеллигенции
пытались поддержать напряженный ритм своей духовной жизни. Их нельзя назвать
доносом,
как нельзя винить в доносительстве и Гиршфельда, Поля, Смирнова, Шишко, других,
- хотя
бы потому, что, как явствует из документов, органам ОГПУ все уже было и без них
хорошо
известно - через осведомителей, посещавших многолюдные вечера гостеприимного
дома на
Арбате. Кроме того, следует помнить, что появление самого следственного дела №
103514 было
не начальным, а скорее заключительным звеном цепи предшествующих событий. Как
отмечали
работники прокуратуры при реабилитации, целью арестов была ликвидация групп и
изоляция
арестованных, а вовсе не установление следственной истины...
Итак, 20 сентября 1930 года Покровская в своих показаниях писала:
"Сборища, происходившие у Никитиных, на которых я присутствовала с 1928
года,
носили определенно организованный характер."..." Программа была следующая.
Читали стихи
А. Блока, К. Бальмонта, Н. Гумилева, рассказывали легенды и сказки, читали
доклады на
разные художественные и мистические темы, как-то: иероглифы в Египте, Врубель и
его
творчество, портрет и его развитие. С этими докладами выступал Никитин. Были
музыкальные
номера и чай. Никитин же водил нас в музеи - в Щукинский, Кропоткинский, Морозовский,
Музей Изящных Искусств. По прочтении докладов бывал обмен мнений. Жена Поля пела
следующих композиторов - Глиэра, Рахманинова, Чайковского, Римского-Корсако-ва.
Я
играла и аккомпанировала...
Окраска вечеров носила характер литературно-художественно-мистический и не
соответствовала современности. "..." Если мне встретятся подобного рода группы
или
контрреволюционеры, то считаю своим долгом в интересах пролетариата принять
необходимые
меры для ликвидации таковых".
Показания Покровской вместе с показаниями Ф. Ф. Гирш-фельда, А. С. Поля, В.
Ф.
Шишко позволяют очертить основной - постоянный - крут людей, собиравшихся у
Никитиных на Арбате. Это фотограф Г. А. Любицкий, актриса Детского театра Галина
Евгеньевна Ивакинская, младший брат матери Юрий и его жена Виктория, ее сестра
Елена
Григорьевна Самарская, в прошлом - студентка Института востоковедения, где она
училась
вместе с Н. Р. Лангом, искусствовед, сотрудник Государственной академии
художественных
наук (ГАХН) Николай
Михайлович Тарабукин, профессор университета и действительный член ГАХН
Дмитрий
Саввич Недович, молодая художница Татьяна Леонидовна Савранская, дочь известного
оперного певца Л. Ф. Савранского, квартира которого располагалась под комнатой
Никитиных
на первом этаже, экономист Диодор Дмитриевич Дебольский, преподаватель МВТУ
имени
Баумана Сергей Романович Ляшук, о встречах с которым на Севере пишет О. В.
Волков. По
воспоминаниям матери, бывали еще артисты М. Ф. Астангов, Р. Н. Симонов, Дмитрий
Леопольдович и Мария Николаевна Сулержицкие, художник М. К. Соколов и многие
другие...
Однако можно ли всех этих людей считать причастными к ордену? Был свободный
обмен
мнениями по докладам, разговоры о том, что волновало людей, что интересовало
тогда русскую
интеллигенцию, которая, как всегда, мучительно искала выход из создавшегося
положения и не
видела никакого просвета впереди. Не отсюда ли интерес к прошлому - к Египту,
Атлантиде,
к Востоку? Не потому ли искали ответа на возникающие вопросы у Л. Н. Толстого,
О.
Шпенглера, А. Бергсона, Н. А. Бердяева, одновременно пытаясь разобраться в
Парижской
коммуне и крушении попыток анархистов построить "общество равенства и социальной
справедливости"? Из этого дома отправлялись в музеи, на лекции, в ГАХН.
Но было и другое. Один из наиболее близких к семье Никитиных человек, А. С.
Поль, в
одном из своих показаний говорит:
"В 1925 году мне стало известно у Никитиных о существовании "Братства
Милосердия",
которое было организовано в связи с орденской работой. Никакого участия в
Братстве я не
принимал, но слышал о нем несколько раз. Оно имело своей задачей: 1) помогать
всем
нуждающимся, но так, чтобы им не было известно об этом; 2) каждый член Братства,
узнав о
чьей-либо нужде, должен был прийти на помощь лично или через друзей, в чем бы
она ни
заключалась, не сообщая, откуда эта помощь исходит.
Членами Братства могли состоять любые лица, оказывать же по просьбе
Братства помощь
могли также люди, ничего о нем не знающие. Наиболее активную роль в нем играла
В. Р.
Никитина, затем Корольков, Ивакинская, Шишко, Дебольский и другие, имена которых
не
помню. Знаю, что медицинскую помощь осуществлял доктор Л. Ф. Лимчер (кажется,
врач
Кремлевской больницы)..."
По отдельным репликам можно представить, что на собраниях у Никитиных, на
музыкальных вечеринках в других местах периодически происходил сбор средств в
пользу
нуждающихся, а также заключенных анархистов. Средства поступали в "Черный
Крест", куда
входили А. А. Солонович, его жена - Агния Анисимовна Солонович, И. Н.
Уйттенховен-Иловайская и ряд других анархистов, прямо не соприкасавшихся с
кругом
посетителей дома на Арбате.
Успех первых шагов в этом направлении, по-видимому, и привел участников
собраний к
мысли об устройстве специальных благотворительных вечеров, концертов и платных
лекций.
Об этом, как всегда вскользь, ссылаясь на забывчивость, говорил Ю. А. Завадский,
в студии
которого был организован вечер в пользу "нуждающихся и недостаточных студентов".
"Собрания были двоякого рода, - свидетельствовал Шишко на допросе 1 октября
1930
года, - 1) собрания, на которых рассказывались легенды, и 2) деловые. Деловые
собрания
касались вопросов устройства литературно-музыкальных вечеров за небольшую
входную
плату, сбор с которых поступал в пользу наиболее нуждающихся, не обязательно
принадлежащих к рыцарям "Храма Искусств"".
Хотя из поименованных Полем лиц признался в своей причастности к ордену
только
Шишко, у меня нет никаких сомнений в реальности существования братства: его
задачей было
служение людям, а это соответствовало задачам ордена.
Сейчас я понимаю, что все они жили по заветам ордена - по тем же заветам,
по которым
жили и действовали члены московского кружка Новикова и Шварца в конце XVIII
века,
"работавшие над камнем" - над собственной личностью, чтобы освободить от уз
невежества,
себялюбия и других пороков ту божественную искру, которая должна указывать
каждому
дорогу к свету истинного знания и любви, помочь противостоять распаду личности.
Собственно говоря, это и было самым важным в том деле, которое начиналось
на
"воскресниках" у Никитиных на Арбате разговорами о культурных и духовных
ценностях, с
катастрофической быстротой выпадавших из крута тогдашней жизни, с ее варварской
идеологией "обостряющейся классовой борьбы". На собраниях в кружках не только
читали
легенды, о которых мы еще будем говорить. Здесь велись беседы о самовоспитании,
борьбе с
собственными недостатками, о необходимости овладения знаниями и мастерством в
избранной
сфере деятельности, чтобы через нее преобразовывать к лучшему окружающий мир,
воспитывать нравственное чувство.
Характерно, что на вопрос, почему члены этих кружков именуются "рыцарями",
мой
отец, по свидетельству Е. А. Поль, ответил: члены кружка должны иметь те же
качества, что и
средневековые рыцари, "с той только разницей,, что тогда эти качества
реализовались в плане
физическом, тогда как теперь они должны проявляться в плане духовном".
Под знаком ордена
21 сентября 1930 года во время третьего допроса "преподаватель различных
вузов
Москвы", как его характеризовал следователь Кирре, А. С. Поль в своих показаниях
написал:
"Сообщаю, что я состоял в рыцарском "Ордене Света" приблизительно с осени
1924 и до
конца 1927 года, причем я принимал участие в собраниях Ордена, ведя в нем
работу. Орден
представлял собой мистическую организацию, ставящую своей задачей сообщением
легенд
способствовать внутреннему перерождению и духовному подъему рыцарей. "..." Он
предоставлял самую широкую свободу всем входящим в него членам в смысле их
убеждений и
жизни, совершенно ее не затрагивая. В него не было входа лишь членам ВКП(б) и
членам
белогвардейских организаций, равно как и монархистам..."
Несмотря на то что за несколько дней до этого следствие уже получило
"откровенные
показания" Ф. Ф. Гиршфельда, который тоже признал свое членство в орденской
организации,
признания Поля были, по-видимому, особенно важны. Во-первых, он подтверждал
предшествующие показания и значительно их расширял, будучи "рыцарем 3-й степени
ордена", тогда как Гиршфельд был посвящен только в 1-ю степень. Во-вторых,
занимал вполне
определенное положение среди московской творческой интеллигенции как активный
член и
сотрудник Государственной академии художественных наук. Наконец, это были
действительно
"откровенные показания", которые не так легко получить от арестованных.
Часть из них - А. А. Солонович, Н. И. Преферансов, И. Н. Уйт-тенховенИловайская
-
категорически отказывалась сообщать какие-либо сведения о других людях, кроме
себя, и
признавать существование ордена и его кружков. Другие, например Е. Г. Адамова,
Н. А.
Леонтьева, В. Н. Любимова, моя мать и сестра отца, категорически отрицали не
только свое
участие в ордене, но и то, что когда-либо слышали о нем. Ю. А. Завадский
настаивал на том,
что никогда организационно не был с ним связан, а если что и слышал, то все
давно позабыл,
увлеченный непосредственной работой в театре. Мой отец, понимавший, что на нем
лежит
ответственность за судьбы арестованных, отстаивал преимущественно "игровой
момент" по
"системе Станиславского", точно так же отказываясь признавать существование
каких-либо
организационных форм.
В результате только несколько человек - Ф. Ф. Гиршфельд, А. С. Поль и Е. А.
Поль, В.
Ф. Шишко, Е. Н. Смирнов и К. И. Леонтьев - признали свое участие в орденской
организации,
именуя ее то "Орденом Света", то "Храмом Искусств". Впрочем, отвечая на вопрос о
последнем, Шишко пояснил, что "Храмом Искусств" называлась "ассоциация, в
которой члены
Ордена могли приложить свои знания и работать по тому или другому отделу
искусства".
Стоит отметить, что за исключением Гиршфельда, уже на первом допросе
изъявившего
готовность подробно рассказать обо всем, что ему известно по поводу "сборищ" и
"рыцарских
кружков", и И. В. Покровской, которая вообще не была посвящена в орден,
остальные, как
правило, поначалу отказывались о нем говорить, ссылаясь на свое "незнание". На
последующих допросах они уже признавали существование ордена, однако
отказывались
называть людей и рассказывать о событиях, ссылаясь на данное ими при посвящении
слово
хранить все в тайне. Но, избрав однажды путь уступок, такие люди в дальнейшем
рассказывали
все, что им было известно, не отказываясь и от предложения впредь сотрудничать с
органами
ОГПУ.
Наиболее подробно о своем пути в "рыцарский кружок" рассказал Гиршфельд,
человек,
как можно судить, чуждый кругу людей, собиравшихся у Никитиных на Арбате, на
квартире
Леонтьевых или в студии Завадского на Собачьей площадке. Во всех этих местах
Гиршфельд
бывал благодаря брату моей матери Николаю Робертовичу Лангу. Последнего
арестовали как
анархиста еще 5 ноября 1929 года, и во время следствия по делу тамплиеров он уже
отбывал
срок в Верхнеуральском политизоляторе.
Гиршфельд учился с Лангом в гимназии в одном классе. Ланг ввел его и в
кружок своих
друзей-студентов, которым в то время А. А. Солонович, доцент МВТУ имени Баумана,
читал
курс лекций по истории философии и общества, противоречащий догмам
экономического
материализма.
По свидетельству Гиршфельда, на этих лекциях он встречал литератора Э. С.
Зеликовича,
К. И. Леонтьева и Е. Г. Самарскую, вместе с которой Н. Р. Ланг учился в
институте.
Прекращение работы кружка (хотя Гиршфельд об этом не пишет) было связано с
арестом
Солоновича в апреле 1925 года.
Названные люди представляют для нас безусловный интерес: мы можем понять,
как
отбирали потенциальных членов ордена. Кроме того, подобные свидетельства
развеивают миф
о конспирации, из-за которой члены "орденских кружков" якобы не знали друг
друга.
Солонович читал лекции и на квартире своих знакомых, и у себя дома, и в Музее П.
А.
Кропоткина. Переходя из одной компании в другую, люди вступали в дружеские, а то
и
родственные связи. Например, Е. Г. Самарская была не только приятельницей Н. Р.
Ланга, но
вскоре стала и его свойственницей, поскольку ее сестра, В. Г. Пухович, вышла
замуж за его
младшего брата Юрия, студента МВТУ.
Можно проследить также контакты преподавателей и студентов МВТУ с
творческой
интеллигенцией Москвы (актерами, литераторами, художниками) и с анархистами из
Музея П.
А. Кропоткина, а возможно, и с другими научными и учебными заведениями столицы.
Н. Р. Ланг ввел Гиршфельда еще и в "мистический кружок" (выражение
Гиршфельда). В
чем заключался этот "мистицизм", Гиршфельд, к сожалению, не говорит, сообщая
только, что
по сравнению с аудиторией, которой читал Солонович, этот кружок был весьма
ограничен.
Собирался он в Афанасьевском переулке на квартире "профессора Консерватории
Григория
Петровича", где кроме хозяина Гиршфельд встречал Н. Р. Ланга, Н. А. Никитину и
другого
профессора Московской консерватории - В. И. Садовникова. Какие-то занятия в этом
кружке
вел и мой отец. Осенью 1925 года эти собрания по какой-то причине были
перенесены в
квартиру Леонтьевых, на улицу Станкевича, 11, где помимо уже перечисленных лиц и
хозяев
квартиры бывали "небольшого роста, худощавый антропософ А. В. Уйттенховен,
какая-то
старушка Надежда Николаевна и брат Ланга - Юрий".
Неясно, какие лекции читали на собраниях этих кружков, но можно
предположить, что
там шла подготовка к посвящению: посещая эти собрания с весны 1925 года,
Гиршфельд
осенью или в начале зимы получил предложение вступить в орден. Посвящение
происходило
на квартире Е. Н. Смирнова в Кадашевском переулке. Там в присутствии "старших
рыцарей" А.
С. Поля, Смышляева, Никитина и "рыцарей" Королькова, Шишко и Леонтьева в орден
вместе с
Гиршфельдом были приняты артистка Детского театра Г. Е. Ивакинская, актер 2-го
МХТа А. И.
Благонравов, его жена актриса Л. И. Дейкун и хозяин квартиры Е. Н. Смирнов.
Но прежде чем рассказать о ритуале посвящения, обратимся снова к показаниям
А. С.
Поля, который прошел этот путь раньше Гиршфельда.
Поль познакомился с моим отцом, как они оба показывают, в 1924 году, во
время одной из
лекций, которые отец читал в бывшей Щукинской галерее (по-видимому, по курсу
истории
изобразительных искусств или современного западного искусства).
Вот что по
...Закладка в соц.сетях
