Жанр: История
Несостоявшаяся битва
...обого значения,
вызвало у Чиано настороженность. В ходе изложения обстановки Гитлер сказал, что
французы в такой же степени не в состоянии преодолеть немецкую оборону на Западе, в
какой они неспособны прорвать итальянские приграничные оборонительные сооружения,
Чиано высказал сомнение, однако Гитлер отвел его замечание, как не имеющее
существенного значения. Но для Чиано (и для Муссолини) это было все; они это знали.
Итальянцы были убеждены, что они не в состоянии задержать продвижение французов в
глубь Италии, а неспособность или нежелание Гитлера учитывать должным образом эту
слабость в оборонительных возможностях Италии вызвали у Чиано сомнения
относительно правильности оценок Гитлером других аспектов, которых он коснулся во
время встречи. Именно это обстоятельство вызвало у Чиано куда большую озабоченность,
чем вся остальная информация, которую Гитлер предназначал для передачи англичанам и
французам. Это была одна из редких ошибок Гитлера, допущенных при обращении со
своими союзниками, и именно она имела роковые последствия. Доклад Чиано напугал
Муссолини. Он усилил склонность Муссолини воздержаться от участия в войне, а также
обесценил значительную часть той информации, которая предназначалась для французов
и англичан, обесценил всю картину непреодолимой германской мощи.
В конечном счете все это не сыграло особой роли (ни для Италии, ни для западных
союзников), ибо западные державы и без помощи Чиано пришли к тем же выводам, на
которые Гитлер хотел их натолкнуть. [112]
Один вопрос, который английское и французское правительства никогда, даже бегло,
поверхностно, не рассматривали на своих переговорах и совещаниях, - это возможность
прихода на помощь полякам, когда они подвергнутся нападению. Гитлер отдавал себе
полный отчет в этом, и это было для него главным. Именно это он и начал объяснять
своим командующим, когда те собрались у него в кабинете утром 14 августа, на второй
день после отъезда Чиано. Им-то он не мог рассказывать сказки про Западный вал, о
немецкой боевой мощи на своих западных границах и массированных атаках, которые
ВВС Германии будут наращивать против английских и французских городов.
Подошло время трезво посмотреть в глаза действительности, время принятия решений;
только двенадцать дней осталось до того, как армии двинутся на Польшу, и Гитлер, и эти
люди в его кабинете знали правду о соотношении сил на Западе. Поэтому выступление
Гитлера носило совершенно иной характер, чем его высказывания перед Чиано.
Он начал с признания, что без значительного элемента риска не может быть ни
политического, ни военного успеха. В спокойных тонах он обрисовал фактическую
позицию нейтральных стран, не определившихся и вероятных противников Германии, но
ни словом не обмолвился о положении самой Германии, не сказал ни одного слова о
прочности обороны на западе Германии или о наступательных возможностях военновоздушных
сил. Присутствовавшие знали об этом достаточно хорошо. Вместо этого он так
говорил о намерениях англичан и французов, как будто был информирован самым
подробнейшим образом. Он объяснял, почему не взял бы на себя ответственность
ввязаться в войну, если бы был на месте Чемберлена или Даладье. Он успокаивал
генералов: нет никаких приготовлений ко всеобщему наступлению против Германии;
"люди Мюнхена" не готовы идти на риск, а английский и французский генеральные
штабы сделали довольно трезвые оценки и высказались против вступления в войну. В
заключение Гитлер сообщил, что англичане не имеют в виду никаких серьезных акций в
связи с гарантиями Польше. Перехваченные телефонные разговоры дали Гитлеру
подтверждающие доказательства. [113]
Больше всего в данный момент его беспокоило то, что Англия может попытаться
помешать окончательному решению польского вопроса, выступив с новыми
компромиссными предложениями для урегулирования проблемы. Поэтому Германии
нужно приступить к тотальной изоляции поляков, не игнорируя при этом возможность
вести боевые действия также и на Западе. Очень важно добиться решающих успехов в
течение первых 8-14 дней войны против Польши. Поэтому необходимо, чтобы мир
пришел к пониманию, что решение проблемы с помощью силы неизбежно при всех
обстоятельствах и что польский вопрос будет решен в течение шести - восьми недель,
даже если Англия объявит войну, заключил Гитлер.
Вечером Гитлер и генералы встретились снова. Здесь впервые Гитлер коснулся
ограничений в немецких силах на Западе. Он говорил о необходимости экономно
использовать войска и не ввязываться во второстепенные стычки. Гитлер настоятельно
просил командующих изыскать излишки и ускорить их переброску на западные границы
Германии. Однако он не дал никаких конкретных указаний, будучи уверенным, что со
стороны французов не последует никаких серьезных операций, так как англичане не
склонны поддержать их. В действительности англичане проводят зондаж, чтобы
выяснить, как он, Гитлер, смотрит на дальнейшее развитие событий после падения
Польши, добавил Гитлер, заверяя своих генералов, что даже наиболее выдающиеся
политические деятели Англии, которые настаивали на твердой позиции в отношениях с
Германией, начали отступать, прикрываясь "докладом Айронсайда".
На следующий день рано утром генерал Гальдер встретился со статс-секретарем
министерства иностранных дел фон Вейцзекером. Гальдер сообщил ему резюме
выступления Гитлера на совещаниях, и Вейцзекер подтвердил точность данной Гитлером
оценки международной обстановки. Фон Вейцзекер в особенности подчеркивал
страстное желание Чемберлена и Галифакса избежать кровопролития. Больше того,
Америка начала, очевидно, проявлять сдержанность. Фон Вейцзекер в целом соглашался с
оценкой вероятного хода событий на ближайшие десять дней, данной Гитлером. Этот
разговор состоялся до 10 часов утра во вторник 15 августа. [114]
Немного позже в то же утро бывший немецкий посол в Италии Ульрих фон Хассель, один
из наиболее решительных членов группы скрытых противников Гитлера, посетил
английского посла Невиля Гендерсона. Разговор их касался главным образом визита
Чиано в Зальцбург, но, видимо, им не были известны какие-либо подробности. Гендерсон
был настроен довольно пессимистично и считал, что все шансы складываются в пользу
войны. Фон Хассель оставался у Гендерсона неделю и вернулся домой.
Во второй половине дня Гизевиус пришел к фон Хасселю "в состоянии большого
возбуждения". Он сообщил Хасселю краткое содержание выступлений Гитлера перед
командующими в Оберзальцберге. Ввиду предстоящих событий, сказал Гизевиус, отменен
съезд партии в Нюрнберге и ведутся приготовления в Верхней Силезии, чтобы
спровоцировать поляков таким образом, что война станет неизбежной. Далее Гизевиус
сообщил, что Гитлер не верит в возможность вмешательства со стороны западных держав,
но он готов и на тот случай, если они все же вмешаются.
Теперь совершенно очевидно, что Гизевиус должен был получить ту информацию либо
непосредственно от Вейцзекера, либо через Эриха Кордта. Это были наиболее важные
сведения, которые все же дошли до противников Гитлера. Фон Хассель немедленно
связался с Гёрделером{54} а Гизевиус сообщил об этом другим ведущим членам группы
"сопротивления". К вечеру все главные члены оппозиции были полностью в курсе
взглядов Гитлера, что жребий брошен и что война будет независимо от дальнейших
событий.
И здесь мы подходим к первому критическому периоду той битвы, которая не состоялась.
У нас нет прямых подтверждений, что информация относительно совещания в
Оберзальцберге 14 августа и принятых там решений была передана в английское или
французское посольство [115] или в аппараты военных атташе этих стран. Но мы должны
исходить из предположения, что такой человек, как фон Хассель, встречавшийся с
Гендерсоном по каждому важному вопросу, или Кордт, Остер или сам Гизевиус,
поддерживавший регулярные контакты с западными союзниками, не упустил бы случая
передать им столь важную информацию. Однако факт остается фактом, что, насколько
пока это удалось проверить, ни министерство иностранных дел, ни военное министерство
не были поставлены в известность 15 августа или примерно в эти дни о том, что Гитлер
принял решение начать войну, решение, которое имело большее значение, чем все
остальные. Нигде не зафиксировано, что английский кабинет или комитет по внешней
политике кабинета были об этом поставлены в известность; имперский генеральный
штаб, конечно, ничего не знал об этом.
Английскому послу в Берлине Невилю Гендерсону, очевидно, о решении Гитлера ничего
не сказали его немецкие друзья, разделявшие с ним беспокойство о сохранении мира и
все время поддерживавшие его в усилиях добиться в последний момент посредничества
Чемберлена, чтобы вынудить поляков принять минимальные требования Германии. Ибо
еще 16 августа, то есть через два дня после совещания в Оберзальцберге, Гендерсон
написал пространное личное письмо Вильяму Стрэнгу. Оно было более откровенным,
более рассудительным и в некоторой степени приватным, чем обычные служебные
донесения Гендерсона; в нем был один характерный абзац, который подтверждал, что
Гендерсон мог не иметь ни малейшего представления о принятых в Оберзальцберге
решениях, когда он писал это письмо. (Даже много позже, уже после начала войны, когда
Гендерсон писал свои мемуары, он не имел никакого представления о проведенном
Гитлером совещании 14 августа.)
Ссылаясь на краткое содержание беседы Гитлера с верховным комиссаром Лиги наций в
Данциге 11 августа (за день до того, как Гитлер принял Чиано), Гендерсон пишет, что
"Гитлер говорил правду, когда он заявлял, что в этом году сдерживал своих генералов.
Что касается требований по Данцигу и польскому коридору, то из всех немцев, хотите
верьте, хотите нет, Гитлер самый умеренный". Ни один человек, знавший о характере
совещания в Оберзальцберге, не стал бы так писать. [116]
Поэтому здесь мы подходим ко второй загадке, связанной с совещанием в Оберзальцберге
14 августа. Могли ли руководители оппозиции Гитлеру решить ничего не сообщать
англичанам и французам и тем более полякам о том, что Гитлером принято
окончательное решение начать войну против Польши? Могли ли они решить, что, если
они сообщат Чемберлену, что ни посредничество, ни новая конференция не предотвратят
развязку войны, исчезнет последняя надежда на мирное урегулирование? Могло ли быть,
что они предпочли согласиться с доводами Гитлера, что за быстрым разгромом Польши
Германия скорее обратится с великодушными мирными предложениями к Англии и
Франции, чем предстанет перед другой единственной реалистичной альтернативой? Ибо
одна-единственная альтернатива, которая все еще была возможна сразу же после 14
августа, состояла в немедленной информации англичан о принятых решениях в
Оберзальцберге и об оголенности немецкой обороны на Западе - возможность
успешного контрнаступления союзников через Рейн и с воздуха. Короче говоря, это
означало нанесение Германии военного поражения на Западе, когда ее основные силы
были полностью заняты на Востоке. Однако это было возможно при условии, что
французы и англичане начнут немедленную мобилизацию. Но они ничего не знали и не
начали мобилизацию утром на следующий день после 14 августа{55}.
Причины этого очевидного молчания и примирения с планами Гитлера объяснены
генералом Гальдером в его меморандуме следственной комиссии немецкого бундестага
уже после войны. В нем он дает письменные показания, касающиеся участников
оппозиции Гитлеру в целом, и доктора Этцдорфа, впоследствии немецкого посла в
Лондоне, в частности. Гальдер сослался на меморандум, который был составлен фон
Этцдорфом осенью 1939 года, однако то, что сказал Гальдер, ясно относилось в равной
степени к той позиции, которую заняли руководители оппозиции после совещания в
Оберзальцберге 14 августа. Гальдер писал, что, "точно так же как барон фон Вейцзекер и
командование сухопутных сил, господин фон Этцдорф признавал крайние пределы
всяческого [117] активного сопротивления Гитлеру: сопротивление не должно поставить
войска, введенные в боевые действия, в невыгодное положение или вызвать для них
затруднения. Мы даже не подумали об актах саботажа; наоборот, мы были едины в
убеждении, что непоколебимая поддержка немецкого фронта была существенной
предпосылкой, если бы предстояли мирные переговоры".
Концепция умышленного приведения Германии к поражению была совершенно чужда
немецким генералам, тем более что вопрос шел о Польше, а не об Англии или Франции.
Идея "выпороть Гитлера", которую защищал Гизевиус, подразумевала риск
контролируемого и небольшого поражения, которое Англия и Франция нанесут
Германии, что приведет к свержению Гитлера. Гальдер, а также Остер отвергли эту идею
до нападения на Польшу; она рассматривалась только как возможно меньшее зло по
сравнению с тотальным поражением Германии от западных союзников. И действительно,
впоследствии, в 1944 году, этот вариант был принят как меньшее зло по сравнению с
поражением от русских. Однако такой вопрос не возник накануне подготовлявшейся
войны против Польши в сентябре 1939 года.
И это все, что может как-то объяснить, почему немецкие лидеры сопротивления не
решились сообщить англичанам и французам о решимости Гитлера использовать силу
против Польши. Но это не объясняет, почему английская и французская секретные
службы не смогли своевременно получить эту точную информацию через свои каналы.
Каковы бы ни были причины, ни дипломаты западных держав, ни сотрудники аппаратов
военных атташе, ни даже агентурная разведка не подозревали о совещании в
Оберзальцберге.
Событие 14 августа прошло незамеченным в Париже и Лондоне. Важнейшая неделя в
истории современной Европы была, таким образом, потеряна. До 21 августа Франция не
приступала к осуществлению первого из четырех этапов мобилизации.
Гальдер начал осуществление принятых в Оберзальцберге решений уже утром 15 августа.
После беседы с фон Вейцзекером он приступил к подготовке и рассылке всеобъемлющих
приказов, вытекающих из решений в Оберзальцберге. Он стал по очереди вызывать
командующих, чтобы передать им указания лично, принял [118] меры для перевода ставки
командования сухопутных сил в штаб-квартиру военного времени, приказал вывести все
гражданские рабочие подразделения из выдвинутых районов на западе и осуществил еще
сотни других мероприятий, которые должны были своевременно привести вооруженные
силы в состояние полной боевой готовности для нанесения удара по Польше 26 августа.
Эти приготовления приняли такие размеры, что больше невозможно было скрывать их.
Секретные службы Польши, Англии и Франции были подробно информированы о
сосредоточении немецких войск, которое началось задолго до фактического нападения.
Тем не менее ни Чемберлен, ни его военные советники не верили, что Гитлер решится на
войну. Им не хватало той информации, которая состояла из политических мотивов,
изложенных Гитлером 14 августа. Они были совершенно уверены, что это блеф Гитлера.
Англичане были уверены, что угроза мировой войны вынудит Гитлера в последний
момент воздержаться от нападения на Польшу.
Однако в сдерживающем факторе Чемберлена отсутствовал один важный элемент, иначе
этот фактор сработал бы. В силу этого предполагаемое сдерживающее средство
Чемберлена на самом деле превратилось для Гитлера в средство пособничества ему; это
был как раз тот пункт, по которому и Чемберлен, и Даладье были едины, и они делали как
раз то, чего от них хотел Гитлер: они не предпринимали никаких попыток немедленного
вступления в войну. Они стояли в стороне, пока Гитлер громил Польшу, - на самом деле
за двадцать дней до начала войны английское правительство почти демонстративно
показывало свою незаинтересованность приостановить неумолимый ход событий,
связанный с судьбой Польши. Чемберлен был уверен, что Гитлер не хотел войны - он
наложил вето на все предварительные военные приготовления своего комитета
начальников штабов.
Сразу же после того, как только Гитлер имел в пятницу беседу с Буркардтом, в субботу и
воскресенье с Чиано и в понедельник 14 августа с Гальдером и командующими, внимание
немцев было сосредоточено на выяснении реакции англичан. Было известно, что
Буркардт будет докладывать Галифаксу; предполагалось, что [119] Чиано
проинформирует англичан о содержании беседы с Гитлером, а также ожидалось, что
слухи о решении Гитлера применить силу дойдут до английской разведки. Но этого не
случилось. Парламент был распущен на каникулы 4 августа. Чемберлен в конце недели
уехал на рыбную ловлю, а Хор-Белиша - отдыхать на юг Франции. Галифакс тоже уехал
из Лондона. Немцы были склонны что-то заподозрить в этом: слишком уж это походило
на хитрый трюк с целью успокоить немцев. Но Гитлер, очевидно, уверился, что это была
подлинная беззаботность англичан. Англичане могли объявить войну, если Гитлер
нападет на поляков; этот вопрос, все еще оставался открытым. Однако не было
психологических и практических приготовлений к быстрым действиям ни со стороны
французских, ни со стороны английских военно-воздушных сил. Наоборот, по инициативе
Гамелена англо-французский объединенный штаб разрабатывал нечто такое, что, по
выражению самого Гамелена, означало "боевые операции непровокационного
характера". Англичане и французы не собирались предпринимать ничего такого, что
вызвало бы контрдействия или ответные удары со стороны немцев.
Чемберлен больше всего был заинтересован в том, чтобы кабинет согласился с такой
позицией союзников; а чтобы произвести должное впечатление на сомневающихся в
реальности такой возможности, он внес "поправки" в оценку немецких военновоздушных
сил, подготовленную разведывательным управлением штаба ВВС Англии.
Цифровые данные, характеризующие немецкие ВВС, которые Чемберлен представил
кабинету, оказались в два раза выше тех, которые дал ему штаб ВВС. Из заявления самого
Чемберлена мы знаем: он был убежден, что происходившие в то время секретные
переговоры с Гитлером и Герингом наиболее многообещающие. Чемберлен верил, что
Гитлер "серьезно обдумывал заключение соглашения с нами", и серьезно работал над
предложениями, которые Гитлеру показались сказочно щедрыми. Тень решений,
принятых Гитлером в Оберзальцберге, не омрачила отдыха Чемберлена на рыбной ловле,
пока он не вернулся в Лондон на заседание кабинета министров 22 августа.
19 августа Галифакс писал ему, что, по имеющимся у него достоверным сведениям,
немцы предпримут нападение [120] на Польшу 25 августа и поэтому нельзя терять
времени. Имеются совершенно точные признаки, сообщал Галифакс премьер-министру,
"что господин Гитлер все еще верит, что мы не собираемся воевать или, что
альтернативно, он может разгромить Польшу, прежде чем мы вступим в войну". У
Галифакса появились сомнения относительно целесообразности любых дальнейших
заявлений Англии, поскольку Гитлер явно не верил в них. Тем не менее он предложил
обсудить с английским послом в Берлине, не будет ли более эффективным и
убедительным для Гитлера, если Чемберлен пошлет ему личное письмо или генерал
Айронсайд сам посетит его и предупредит, что это не запугивание, а серьезное
предостережение.
Между тем один из молодых сотрудников Галифакса - Глэдвин Джебб вечером 18
августа принимал у себя дома немецкого поверенного в делах доктора Тео Кордта
(очевидно, это тот источник информации, о котором сообщал Галифакс в своем письме
премьер-министру). Кордт под воздействием "старого бренди" заверял Джебба, что не
будет никакой войны, "так как либо поляки со страху подчинятся требованиям, либо
англичане бросят своих польских союзников в беде". Создалось впечатление, отмечает
Джебб, что доктор Кордт, "как хороший немец, был убежден в необходимости если не
войны с Польшей, то, во всяком случае, показа силы, чтобы навсегда привести Польшу в
орбиту Германии". Кордт не сделал никаких намеков, добавляет Джебб, что
правительство Германии будет готово пойти на компромисс. "Я должен сказать, что он,
кажется, в крайнем случае допускал и мировую войну из-за Польши, если другие державы
будут противиться воле Германии", - писал в заключение Джебб. Он высказал также и
свою собственную оценку: инстинкт подсказывал ему, что "в данный конкретный
момент" Гитлер не пойдет на риск мировой войны из-за польской проблемы.
Во второй половине дня 22 августа Чемберлен созвал заседание кабинета министров в
связи с распространившимися сообщениями о предстоящем заключении пакта между
Германией и Россией.
Перед заседанием на Даунинг-стрит военный министр Хор-Белиша имел завтрак с
ведущими генералами Гортом, Айронсайдом и Паунеллом. Белиша был обеспокоен [121]
и просил Айронсайда о дополнительной информации в связи с польским вопросом.
Новость из Москвы угнетающе подействовала на Белиша; он чувствовал, что для Англии
дела складываются весьма скверно. Айронсайд настаивал на том, чтобы он на заседании
кабинета потребовал мобилизации резервистов регулярной и территориальной армий.
На заседании кабинета министр координации обороны лорд Четфильд выступил с
требованием провести мобилизацию, однако Чемберлен воспротивился дополнительному
призыву, который коснулся бы около 110 тыс. резервистов. Создалась странная ситуация:
начальник имперского генерального штаба Горт официально не высказался на заседании
кабинета в поддержку требования мобилизации. Военный министр Хор-Белиша сразу же
после заседания кабинета написал премьер-министру официальное письмо, испрашивая
санкцию на призыв хотя бы 60 тыс. резервистов вместо 110 тыс. В противном случае,
писал он, потребуется целая неделя для мобилизации в чрезвычайных условиях, с риском
огромных скоплений людей и создания заторов, если это совпадет с эвакуацией и
воздушными налетами.
Чемберлен объяснял, что мобилизация в данный момент была неправильно понята
Гитлером и могла бы повредить тому призыву, который должен был прозвучать в его речи
в парламенте в четверг. Он также намеревался послать личное письмо Гитлеру, в котором
еще раз подтвердит решимость Англии выполнить свои обязательства в отношении
Польши, которые никоим образом не изменились ввиду предполагаемого пакта между
Германией и Советским Союзом. Правительство все еще придерживалось мнения, что в
трудностях, возникших между Германией и Польшей, нет ничего такого, что могло бы
оправдать применение силы, которое неизбежно приведет к общеевропейской войне.
После заседания кабинета было опубликовано коммюнике, в котором приводилась
вышеуказанная точка зрения правительства, а также сообщалось, что в четверг
правительство запросит у парламента чрезвычайные полномочия и что оно
санкционировало принятие определенных мер предосторожности. В свою очередь
комитет начальников штабов разослал указания всем командующим, что, если появится
необходимость осуществления [122] воздушных налетов на Германию, они должны быть
направлены только против тех целей, которые являются "военными объектами" в самом
узком и прямом значении этих слов.
Однако Чемберлен ничего не сказал членам кабинета о том, что за день до этого, 21
августа, министр иностранных дел получил письмо из Германии, в котором сообщалось,
что Геринг хотел бы приехать в Лондон, чтобы встретиться с Чемберленом, о чем ни ХорБелиша,
ни его военные советники не имели ни малейшего понятия. Сразу же в
строжайшем секрете были приняты подготовительные меры, связанные с прибытием
Геринга на следующий день после заседания кабинета. Он должен был приземлиться "на
заброшенном аэродроме" и оттуда на машине ехать в Чекерс{56}. Там весь
обслуживающий персонал будет отпущен, все телефоны отключены на время переговоров
между Чемберленом и Герингом.
Весь вторник Чемберлен и Галифакс ждали подтверждения предстоящего визита Геринга,
и это, возможно, явилось причиной нежелания Чемберлена санкционировать
мобилизацию резервистов регулярной и территориальной армий, о чем просили
Четфильд и Хор-Белиша. Однако подтверждение не поступало. В четверг утром, перед
тем как собрался парламент, чтобы одобрить законопроект о предоставлении
правительству чрезвычайных полномочий, Галифакс получил известие, что Гитлер
отменил поездку, так как считал, что "визит не принесет немедленной пользы".
Однако этот эпизод случайно или преднамеренно сослужил определенную службу
Гитлеру. Он усилил колебания англичан и отсрочил проведение англичанами тех
мероприятий, которых больше всего боялся Гитлер. Даже после того как была отменена
поездка Геринга, когда члены кабинета снова встретились перед выступлением
Чемберлена в палате представителей, премьер-министр все еще не хотел
санкционировать проведение каких-либо мер, указывающих на решимость Англии
действовать немедленно, если поляки подвергнутся нападению. Он сообщил членам
кабинета, что они встретились [123] не для принятия решений, а чтобы ознакомиться с
ходом последних событий. Премьер-министр сказал, что, согласно сообщению
английского посла в Берлине, Гитлер заявил, что если англичане предпримут какие-либо
дальнейшие меры по мобилизации, то вооруженные силы Германии будут полностью
мобилизованы "в качестве меры защиты, а не угрозы". Чемберлен все еще возражал
против какого-либо дальнейшего существенного призыва резервистов, который мог бы
спровоцировать Гитлера. Он хотел подождать результатов встречи Гендерсона с
Гитлером, которая предполагалась в этот день.
Таким образом, Гитлер - пленник своего намеченного плана - пока что более успешно
держал англичан в состоянии успокоенности, чем французов. Считалось, что во Франции
идет мобилизация, и французская армия представляла собой значительно большую
непосредственную военную угрозу немцам, чем англичане; однако Гитлер был убежден,
что французы не двинутся без политической и военной поддержки англичан. Поэтому для
него было важно, чтобы англичане как можно дольше оставались в состоянии
нерешительности и бездействия. Когда он наконец сообщил англичанам, что Геринг не
приедет, оставалось менее 48 часов до намеченного вторжения в Польшу. И когда
Чемберлен сказал членам своего кабинета в это
...Закладка в соц.сетях
