Жанр: История
Несостоявшаяся битва
...оящее время, ввиду нависшей
угрозы тотального конфликта, к подлинному возрождению у англичан стремления к
полному взаимопониманию как единственной альтернативе войны". На фоне мрачной
действительности в Германии, которая предстала перед Гитлером, вывод Тротта явился
для него солнечным проблеском, то есть вызвал реакцию, как раз противоположную той,
какой хотел добиться Тротт.
А судя по письму, которое Лотиан послал Смэтсу{46} сразу же после бесед с фон
Троттом, попытки последнего вызвать у англичан настороженность также дали досадную
осечку. Вместо того чтобы показать решительную сплоченность, дать реалистическую
оценку сущности молниеносной войны, которую готовили немцы, у Лотиана в результате
бесед с Троттом создалось впечатление, приведшее его к такому выводу в письме Смэтсу:
"Следующий кризис в "войне нервов" может начаться в любое [74] время, возможно, по
польской проблеме. По моему мнению, когда Гитлер начнет интервенцию, мы должны
удержать поляков от войны и установить блокаду, тем самым дав Гитлеру ясно понять,
что блокада будет снята, как только он выведет свои войска и проявит готовность
рассмотреть урегулирование мирными средствами".
Это, по мнению Лотиана, не обязательно приведет к войне, так как не будет
кровопролития. При условии твердой решительности Великобритании, доминионов и
Америки лично он верит, писал Лотиан Смэтсу, что "Гитлер отступит и воздержится от
развязывания мировой войны". И конечно, это будет концом Гитлера, заключает Лотиан.
Однако в глубине души Лотиан, умный, здравомыслящий человек, допускал и такую
возможность, что Гитлер, в конце концов, может пойти на уничтожение Польши и, заняв
оборону на линии Зигфрида, напасть на Лондон и Париж с воздуха. Что же тогда должны
предпринять союзники, спрашивает он. Его ответ сводился к тому, что союзники в
первую очередь должны разгромить Италию. Когда они это сделают, Россия
присоединится к союзникам и "фашистский империализм исчезнет", а это поможет
Англии добиться прочного урегулирования с Германией.
Такое впечатление от частных бесед с фон Троттом осталось у Лотиана и его окружения,
куда, по докладу фон Тротта, входил и премьер-министр. Эти беседы, очевидно, не
принесли ничего нового, чтобы выяснить подлинные намерения Гитлера или ясно
осознать, насколько ненадежна судьба Европы, балансируемая мерами западных держав,
рассчитанными на противодействие решительному намерению Гитлера уничтожить
Польшу. Однако ни фон Тротт, ни его гостеприимные английские хозяева, по-видимому,
не понимали истинной сущности кризиса, с которым они встретились: это был больше
кризис Гитлера, чем их кризис. Гитлер хотел знать ответ на один вопрос, который больше
всего его беспокоил: объявят ли англичане войну, если он нападет на Польшу, или
предпримут совместно с французами немедленные военные действия на Западе, когда он
еще будет полностью занят на Востоке.
Ответы, привезенные в те дни из Лондона фон Троттом и другими, принесли Гитлеру
серьезное облегчение, [75] хотя никто в действительности не знал, какого ответа хотел
Гитлер. Его, очевидно, излишне не тревожили сообщения о решимости Англии не
уступить на этот раз или о настроениях среди населения скорее дать бой, чем снова идти
на умиротворение. Все это он уже предвидел и высказал свое мнение, выступая перед
генералами 23 мая.
По общему признанию, Гитлер на этой майской встрече со своими генералами уже
принял решение начать войну. Но он понимал сдержанность генералов и чувствовал свои
сомнения. И тут, спустя около четырех недель после получения доклада Тротта,
появилось сообщение Ганса Селиго, в сущности никому не известного заведующего
отделом печати английской секции заграничных организаций. "В настоящее время в
Англии осуществляются приготовления во всех областях, как будто вот-вот начнется
война", - начинал он свое сообщение. Селиго тут же указывает, что есть одно
исключение. Эти широко распространившиеся чувства еще не нашли отражения "в
решимости правительства пойти на немедленную войну". По мнению Селиго, дело
обстояло как раз наоборот. "Можно сказать с довольно большой определенностью, что
сам Чемберлен и группа внутри кабинета, которая принимает решения, совершенно
определенно направляют усилия на предотвращение войны и предпочли бы компромисс
использованию силы при решении вопроса о Данциге и польском коридоре, приемлемый
для населения этих районов".
Затем Селиго переходит к сравнению некоторых докладов, которые посылались
немецким посольством в Берлин, с реальной действительностью, какою он ее видит.
"Официальное дипломатическое представительство Германии" убеждено, что
переговоры с англичанами могут длиться неопределенно долго и что британское
правительство склонно достигнуть понимания с Германией о будущем поддержании
мира. Однако Селиго предостерегает против принятия такого утверждения за чистую
монету. Он напоминает, что у большинства немцев, прибывающих в Англию "для сбора
информации", вызвал удивление и оставил глубокое впечатление боевой дух англичан,
"который они встречали повсюду". И он перечисляет основные факторы, определяющие
новые силы англичан. [76]
Селиго, судя по его докладам, был спокойным, обосновывающим свои доводы
репортером, который не видел необходимости смягчать и приукрашивать их или льстить,
чтобы угодить тем, кому адресовались его доклады.
Факты, которые он излагал перед своими начальниками в Берлине, отличаются
убедительной простотой. Подготовленность англичан, писал он, достигла "определенного
максимума", который, учитывая общую обстановку, он считал довольно внушительным.
Помимо постоянной армии имелось 275 тыс. человек призывного возраста, готовых для
обучения; противовоздушная оборона была укомплектована и несла круглосуточную
службу; береговые станции службы наблюдения и службы местной противовоздушной
обороны были приведены в боевую готовность. Противовоздушная оборона Англии была в
состоянии отражать воздушные нападения в течение длительного времени, хотя и не
предотвращать их полностью. Флот мог успешно осуществлять блокаду Германии и
обеспечивать свои коммуникации на Атлантике, в то же время держа в страхе немецкие
подводные лодки. Линии Мажино{47} было вполне достаточно, чтобы остановить любое
продвижение немецких войск во Францию; она высвобождала достаточные контингенты
войск Англии и Франции, чтобы заполнить ими уязвимые места в обороне на севере и
юге.
Однако в докладе Селиго одно предложение, несомненно, составляло главное, что
интересовало Гитлера в тот момент: оно подытоживало предыдущую ссылку Селиго на
предпочтение Чемберленом альтернативы войны самой войне. Сами по себе склонности
Чемберлена были для Гитлера недостаточным основанием, чтобы основывать на них свои
действия; в конце концов, у Чемберлена они могли изменяться. Но здесь было нечто иное,
что не могло измениться до крайнего срока - 1 сентября. Как [77] обычно, Селиго сухо
сообщал, что и в вооружении остаются еще большие бреши, особенно в вооружении
регулярной армии, но это не столь уж важно для англичан, поскольку их оперативные
планы, в особенности в начале войны, не предусматривают "сколько-нибудь крупных
операций для английской действующей армии".
Такая фраза для Селиго, возможно, и не казалась "важной", но для фюрера она имела
исключительное значение.
Сообщения из французских и английских источников совпадали с этим выводом Селиго.
Эти обе страны имели эффективные боевые средства, которые можно было использовать
против Германии: у французов - наземные силы, у англичан - на море и в воздухе.
Однако все, что теперь имело значение для Гитлера, заключалось в совпадающих
подтверждениях из Лондона и Парижа, что пока ни Чемберлен, ни Даладье не собирались
использовать свои силы в войне на двух фронтах для Германии, то есть когда равновесие
сил нарушалось в пользу союзников в связи с операциями Германии против Польши.
Неизвестно, какое из донесений (а их было в это время множество, и все в одном и том же
духе) привело Гитлера к решению. Однако все они говорили об одном и том же: если он
нанесет удар по Польше, с Запада не последует вторжения, хотя там всегда были реальные
силы и возможности для его осуществления. Это был риск, и риск огромный. Вскоре
после возвращения фон Тротта Гитлер определил два параллельных направления для
действий. Он приказал активизировать деятельность по восстановлению отношений с
Советским Союзом, чтобы не допустить вмешательства с Востока, а также внес важные
изменения в свои планы организации нападения на Польшу, чтобы избежать
вмешательства со стороны западных держав в самый последний момент.
Эти его указания нашли свое отражение в дальнейшей детализации "плана Вейс",
который был подготовлен Кейтелем для командующих войсками. В нем указывался
предварительный график-расписание наступления, хотя и не указывалось фактическое
время нападения. Однако важность этого документа, датированного 22 июня 1939 года,
заключалась в новых "указаниях" фюрера. Изменив свою тактику, он больше не
стремился запугивать англичан и французов открытой демонстрацией своих намерений,
[78] как перед Мюнхеном. Он решил успокаивать их до последнего, когда для них будет
слишком поздно изменить свои решения и прийти на помощь полякам, вынудив
Германию к войне на два фронта или, что еще хуже, напав на незащищенный тыл
Германии в то время, когда вермахт будет занят операциями в Польше. Для Гитлера это
было бы кошмаром. Поэтому Гитлер считал важным избегать любых действий, которые
могли бы вызвать преждевременную тревогу у западных союзников.
Гитлер дал также указания не предпринимать никаких действий, которые могли бы
вызвать тревогу среди немецкого населения; призыв резервистов надлежало тщательно
маскировать; предпринимателям и другим гражданским администраторам разъяснять, что
призыв резервистов осуществляется исключительно для проведения осенних маневров. Он
также указал, что "предложенное высшим командованием армии высвобождение в
середине июля помещений госпиталей в прифронтовых районах должно быть отсрочено в
целях сохранения секретности". Эта мера, безусловно, вызвала бы беспокойство
населения и не осталась бы не замеченной разведкой западных союзников.
Для Гитлера это были дни решений. Он определил порядок нанесения молниеносного
удара по Польше и меры военной изоляции Польши от ее западных союзников. Он также
пришел к выводу, что в конечном счете война с Англией неизбежна. Польша явится
первой ступенью на пути обеспечения успеха в более серьезной борьбе с англичанами,
говорил он своим генералам 3 мая, а это потребует полной реорганизации экономики
Германии и программы вооружений.
Спустя день после утверждения Кейтелем графика-расписания на польскую операцию, 23
июня, на специальное заседание собрался совет обороны рейха. Председательствовал
Геринг; присутствовали многие гражданские и военные руководители рейха. Геринг
сообщил им, что нависла непосредственная угроза войны и это потребует тотальной
мобилизации всех сил и ресурсов страны. Предстоит призвать в вооруженные силы 7 млн.
человек; недостаток в рабочей силе на военных предприятиях и в сельском хозяйстве
намечалось восполнить за счет переброски рабочей силы из Чехословакии и
концентрационных [79] лагерей. В итоге данного заседания наиболее отчетливо
обнаружились неэффективность и недостатки военной экономики Германии и ее
программы вооружения. Принятые на заседании совета обороны рейха решения не давали
никакого немедленного эффекта, кроме общего расстройства экономики в период ее
перевода в состояние тотальной экономической мобилизации.
Все это давало еще больше оснований Гитлеру настаивать на своей концепции блицкрига.
Подлинная сущность этой концепции подробно рассмотрена в недавних исследованиях
Алана С. Милуорда, в его анализе состояния немецкой экономики того времени. В свое
время ошибочно полагали, утверждает Милуорд, что блицкриг означал просто военную
тактику нанесения быстрого всесокрушительного удара с позиции силы. Блицкриг был
как стратегическим, так и тактическим средством осуществления замысла. Он давал
немцам возможность максимального использования своей более высокой
подготовленности к войне, "начинавшейся неожиданно и завершающейся быстрой
победой"; это было средством избежать тотальной экономической мобилизации.
Однако концепция "молниеносной войны" прежде всего была направлена на
предотвращение возможных комбинаций мощных сил, противостоящих Германии в одно
и то же время. Это означало, что успешное нападение может быть осуществлено
сравнительно небольшими силами при условии, что планирование будет достаточно
гибким, чтобы "молниеносность" приспосабливать к нуждам операций против каждого
противника в отдельности.
Концепция блицкрига была эффективной против слабого, не подозревающего,
запуганного противника, не способного оказать упорное сопротивление. Она сработала
при захвате Австрии и Чехословакии. Ожидалось, что она сработает и против Польши.
Гитлер надеялся, что психологически она сработает и против Англии и Франции; и в
ограниченном смысле она действительно сработала. Она удержала их в стороне во время
войны в Польше, но не спасла от войны. Именно такой маневр и осуществил Гитлер,
приказав Герингу созвать совет обороны рейха на свое июньское совещание. Его в
спешном порядке собрали еще раз, спустя месяц, когда стала очевидной вся
неподготовленность Западного вала. [80]
К середине лета Гитлер, таким образом, решился осуществить нападение на Польшу,
несмотря на трудности немецкой экономики, неподготовленность обороны западных
рубежей Германии и неспособность своих вооруженных сил вести войну на два фронта.
Гитлер знал, на какой риск идет, знал и о тех преимуществах, которые он создавал для
Чемберлена и Даладье. Но знали ли они о тех возможностях, которые оказывались в
пределах их досягаемости? В дальнейшем мы это увидим.
После довольно негативных выводов, изложенных в своем заключении от 4 мая, англофранцузский
штаб вновь встретился в июне, чтобы рассмотреть обстановку в свете
происходящих событий, особенно в связи с переговорами с польским военным министром
в Париже и переговорами английской и французской миссий в Варшаве. Повестка дня
этого летнего заседания не отражала ни малейшего намека подозрений ни относительно
тех решений, которые Гитлер принял в мае, ни в связи с теми тщательными
приготовлениями к нападению на Польшу, которые шли полным ходом. И если разведка
донесла об этих фактах в Лондон (а надо полагать, что она донесла), тогда такая
информация или была направлена не по адресу и ею пренебрегли, затеряли или ее не
оценили должным образом. Эти два факта не сказались на характере совещаний
представителей штабов Англии и Франции в июне. Штабы все еще были поглощены
вопросами, вытекавшими из провозглашения гарантий Польше. В осторожной форме они
допускали, что польский конфликт мог бы иметь определенное преимущество для
западных держав. Если немцы сначала нападут на Польшу, "как считает наиболее
вероятным комитет начальников штабов Великобритании", то это даст Англии и
Франции больше времени для завершения приготовлений и может серьезно ослабить
ударную мощь Германии. Однако штабы были уверены, что в конечном счете Польша
будет разбита, если Германия не будет принуждена вести боевые действия одновременно
и на Западе, ослабив тем самым давление на поляков.
Казалось, на что-либо подобное нет надежд. Генерал Гамелен, излагая французскую
точку зрения, придерживался мнения, что главный удар следует нацеливать против
итальянцев; наступление против сильно укрепленной линии Зигфрида потребовало бы
длительных приготовлений [81] и не могло быть предпринято в спешке; самое большее,
что можно обещать предпринять на фронте против Германии, - это некоторые
ограниченные наступательные действия с целью прощупывания обороны противника,
которые вряд ли нарушат ритм немецкого наступления на Востоке. Этот вывод был далее
подкреплен подтверждением более раннего решения объединенного штаба ВВС о том,
чтобы ограничить действия союзной авиации ударами по "военным объектам в самом
узком значении этого слова". Заседание закончилось принятием трех предложений,
которые были представлены французскому и английскому правительствам:
1. Судьба Польши будет зависеть от конечного исхода войны, а это в свою очередь - от
нашей способности нанести конечное поражение Германии, а не от нашей способности
облегчить давление на Польшу в самом начале войны.
2. Чем дольше Италия останется нейтральной, тем лучше для союзников, даже если это
будет благожелательным по отношению к Германии.
3. Это требует отказа от единственных контрнаступательных мер со стороны союзников,
которые предполагались на ранних стадиях войны, не говоря уже об экономическом
давлении.
Штабы также рассмотрели альтернативную гипотезу, что немцы могут в первую очередь
напасть на Францию. Они считали это маловероятным, однако случись это, тогда немцам
пришлось бы сохранить на Востоке около 30-35 дивизий, а это опять-таки было бы для
Запада побочным преимуществом, вытекающим из польских гарантий. Однако результат
этого дальнейшего раунда переговоров опять оказался негативным в отношении
немедленных действий или даже планов этих действий. Рекомендация, что союзники
должны выиграть войну, как можно было предполагать, вряд ли была необходима; однако
в контексте с гарантиями Польше она решила судьбу этой страны.
Если в англо-французском штабе к этой гарантии относились довольно беспечно, то в
Берлине отношение к ней было гораздо серьезнее. Гарантии сильно беспокоили немцев.
Гитлер пересмотрел все свои планы на будущее. С учетом этого английского заявления он
был вынужден, как мы увидели, все военное и экономическое планирование, [82]
строившееся исключительно на требованиях стратегии "молниеносной" войны,
переключить на планирование с учетом требований как молниеносной, так и длительной
войны - комбинация, в конце концов оказавшаяся непреодолимой для экономики
Германии.
Однако Гитлер все еще верил, что его твердость вынудит англичан и французов
отступить; что, если даже они будут стоять на своем в отношении гарантий Польше, они
не выполнят своего обещания и не помешают осуществлению его планов, а изменившиеся
условия предоставят ему новые возможности избежать длительной войны. Политика
Гитлера, направленная, таким образом, на срыв английских гарантий, была наиболее
эффективно и, очевидно, непроизвольно поддержана противниками Гитлера в самой
Германии.
Мы видели, какое впечатление произвела миссия фон Тротта на его английских друзей, а
также впечатление, которое должен был вызвать его доклад у Гитлера. Как мы знаем,
Тротт поехал в Англию по настоянию генерального штаба и противников политики
Гитлера и с одобрения шефа личного кабинета Риббентропа фон Хевеля. В пределах
недели после возвращения фон Тротта и после того, как в Берлине ознакомились с его
докладом, 15 июня в Лондон выехал другой частный немецкий эмиссар. Доктор Эрих
Кордт был старшим сотрудником министерства иностранных дел Германии, а его брат
занимал важное положение в немецком посольстве в Лондоне. Он прибыл, чтобы
встретиться с Робертом Ванситтартом, представлявшим политическую оппозицию той
группировке, с которой встречался фон Тротт в Кливдене; однако конечными целями
были те же Галифакс и Чемберлен. Он выехал по предложению фон Вейцзекера,
проницательного, хотя и недооцениваемого, руководителя министерства иностранных дел
Германии, мастера притворства и обмана, до сих пор отводившего все попытки выяснить
его фактические взгляды и цели, которых он добивался. Фон Вейцзекер в своих довольно
бесцветных мемуарах становится почти красноречивым, когда начинает описывать
очевидные цели этой миссии, хотя прямо имя Кордта и не упоминая: "Я должен был дать
англичанам ясно понять, что своим обещанием оказать полякам помощь они выдали им
открытый чек. Тем самым они дали безответственным иностранцам право развязать [83]
войну". Вейцзекер, с одной стороны, хотел предостеречь поляков, а с другой - убедить
Гитлера, что англичане не запугивают его, а имеют в виду то, что говорят. Создается
впечатление, что фон Вейцзекер был лучше информирован о взглядах и настроениях
английского кабинета, чем фюрера.
После войны в заявлении, данном под присягой, Галифакс подтвердил, что он получил
информацию, которую Кордт передал Ванситтарту. Но, учитывая общую обстановку, и
особенно стремление русских достигнуть соглашения с Францией и Англией, больше
внимания было уделено той части информации Кордта, которая касалась
предостережений в связи с гарантиями Польше. Кордт внушил своим английским
друзьям, что провозглашение гарантий Польше не привело к сдерживанию Гитлера и что
он рассматривает гарантии как провокацию, а это, по мнению влиятельных немецких
друзей Кордта, может заставить Гитлера ускорить события. Поэтому нужно было, как
объяснил Кордт, по мнению его друзей в немецком генеральном штабе, в министерстве
иностранных дел и среди руководителей оппозиции, избегать всего того, что могло бы
спровоцировать Гитлера развязать войну. Однако Кордт не высказал никакой
убедительной альтернативы, что предпримет Гитлер, если англичане аннулируют свои
гарантии и будут сдерживать поведение поляков. Мы теперь знаем, что планировал
Гитлер; знал ли это фон Вейцзекер, знал ли Кордт? Действительно ли они верили, что
судьба "плана Вейс" зависела от польской "провокации"? Можно только посочувствовать
тому, с каким скептицизмом и отвращением Ванситтарт встречал миссию Кордта.
Однако она имела катастрофические последствия, ибо Кордт, приехавший по пятам
Тротта, кажется, еще больше усилил колебания англичан и французов относительно
подкрепления гарантий военной силой. Первое следствие таких колебаний можно было
усмотреть уже из переговоров с польской миссией по техническим и финансовым
вопросам, прибывшей в Лондон за несколько часов до приезда Эриха Кордта. Поляки
хотели договориться о немедленных поставках Польше материалов и предоставлении
значительных кредитов. Самолеты, о поставках которых в конце концов договорились, так
и не прибыли в Польшу вовремя, кредиты были жестко урезаны. [84] Поляки запросили
вначале 50 млн. фунтов стерлингов, а договорились только на 8 млн. Вопрос о
немедленной военной помощи полякам, если последние подвергнутся нападению, вообще
не рассматривался, хотя польская делегация упорно настаивала на некотором прояснении
его. Кроме того, английский комитет начальников штабов решил внести полную ясность в
этот вопрос перед комитетом имперской обороны. В первых числах июля начальники
штабов доложили комитету, что судьба Польши должна зависеть от конечного исхода
войны, а это будет зависеть от способности союзников нанести в конечном счете
поражение Германии, а не от ослабления давления на Польшу в самом начале войны.
Начальники штабов чувствовали, что кое-что можно было бы сделать, чтобы косвенным
путем оказать помощь полякам посредством осуществления воздушных налетов на
Германию. Однако это, утверждали они, поднимает все вопросы, связанные с принятой
политикой в отношении бомбардировок.
Комитет начальников штабов отверг все варианты, которые могли бы привести к
эффективной помощи полякам, так как они вызвали бы со стороны Германии опасные
ответные удары по городам и промышленным объектам союзников и, больше того,
вызвали бы отчуждение нейтральных стран. Ни в одном месте представленного
меморандума начальников штабов не рассматривались возможные преимущества для
союзников, в случае если бы Гитлер вел войну одновременно на двух фронтах, и не было
каких-либо сомнений в тех тревожных данных, на которых основывалось решение вести
длительную войну, бросив Польшу на произвол судьбы.
Комитет имперской обороны одобрил доклад "как основу для переговоров с французами
и поляками, которых, говоря словами официальной истории, было важно удержать от
любых "импульсивных действий", которые могли быть использованы немцами для
оправдания своих массированных ответных ударов". Французы, ознакомившись с
выводами английского комитета начальников штабов, с облегчением одобрили их и
заверили, что будут проводить только самые ограниченные операции на суше и в воздухе.
Они "согласились, что... в качестве немедленного шага Польша должна быть
проинформирована о тех ограничениях, которых будет придерживаться Франция". [85]
С польским правительством не посоветовались и не сообщили ему в совершенно
конкретной форме, что, если Польша подвергнется нападению первой, Запад не окажет ей
никакой военной помощи. Вместо этого было решено послать в Варшаву генерала
Айронсайда, который в скором будущем должен был стать начальником имперского
генерального штаба, чтобы встретиться с польскими военными руководителями и
выяснить их планы и намерения.
Айронсайду не дали указаний проинформировать поляков по существу меморандума
английского комитета начальников штабов и о его одобрении французами.
10 июня, через шесть дней после принятия решения о посылке Айронсайда в Варшаву, он
прибыл на Даунинг-стрит, чтобы получить указания от премьер-министра и министра
иностранных дел. Чемберлен сказал ему, что правительство не имеет ни малейшего
понятия о том, "что собираются делать поляки", и он хочет, чтобы Айронсайд узнал об
этом на месте.
Следующий день Айронсайд посвятил изучению последних документов по обмену
мнениями между английскими и французскими штабами и, к своему удовлетворению,
выяснил, что не будет поспешного наступления на линию Зигфрида и что другие формы
оказания помощи, например воздушные налеты, потребуют много времени до их
практического осуществления. "Я должен убедить поляков, что поспешность в данном
случае против них", - записал Айронсайд в своем дневнике 13 июля; 17-го Айронсайд
вылетел в Варшаву, а во вторник, 18 июля, он имел первую встречу с польским
главнокомандующим маршалом Рыдз-Смиглы.
После этой встречи Айронсайд телеграфировал своему правительству в Лондон: он
уб
...Закладка в соц.сетях
