Жанр: История
Генералиссимус 2.
...рял сознание. Как выяснилось потом, повредил руку и
получил небольшое сотрясение мозга. Его нашли повстанцы. Очень повезло,
что это были бойцы Армии Людовой: не те, которые действовали по указке
из Лондона, а те, которые сотрудничали с нами. Эти отряды возглавлял
майор Сэнк. С ним дальше Колос и взаимодействовал. Не буду
пересказывать все трудности, которые пришлось пережить Ване Колосу при
исполне нии задания, скажу только об одном: он сделал все и даже больше
того, что ему поручалось. Поддерживая постоянную связь по радио, он
сообщал нашему командованию о том, что происходит в Варшаве, и
увязывал взаимодействие наших войск с восставшими.
Вот как об этом рассказывает сам Иван Колос: е- Не так-то просто
было встретиться с руководством представителей из Лондона. Но все же,
благодаря моей настойчивости, я добился этой встречи, и в назначенный
день меня принял сначала заместитель Бур-Комаровского генерал Монтер в
своем кабинете. И когда мы с ним беседовали, дверь распахнулась,
сопровождаемые адъютантом, в кабинет пошли два человека в штатском.
Генерал Монтер поднялся. Встали и мы. Адъютант подвинул вошедшим два
кресла. Они обменялись со мной молчаливым поклоном.
- Мы слушаем вас, - проговорил Монтер, выжидательно взглянув на
меня.
Я коротко изложил наши соображения по освобождению
Варшавы.
- С ответом придется подождать, - сказал Монтер, - но моя
обязанность напомнить вам, что Советы вступают в какое-то сомнительное
отношение с кучкой самозванцев, засевших в Люблине. А это многих
настораживает.
- Не знаю, о каких людях говорит пан генерал, волонтеры, а также
весьма многие офицеры Армии Краевой относятся к Советам, как и к
другим союзникам, с полным доверием, Сейчас речь о совместных усилиях
повстанцев, Советской Армии и Войска Польского в освобождении
Варшавы.
Человек в очках сердито перебил меня (это был Бур-Комаровский):
- Никакого Войска Польского, кроме того, что сражается здесь, не
существует!
Все присутствующие замолчали. Наконец генерал Монтер
сказал:
- Считаю разговор исчерпанным. Прошу подождать. Все, кроме
адъютанта, вышли из комнаты. Через некоторое время Монтер вернулся и
сказал:
- Окончательный ответ получите на днях.
Но так этого "окончательного ответа" и не последовало, и лондонские
ставленники продолжали проводить сепаратистскую линию. Вскоре они
приняли условия капитуляции, которые им предложили гитлеровцы. Всех
повстанцев-волонтеров, добровольно сложивших оружие, гитлеровцы
согнали в концентрационный лагерь в Прушкове (недалеко от Варшавы), а
Бур-Комаровскому был предоставлен самолет, и он вылетел сначала в
Швейцарию, а затем в Лондон.
Повстанцы и партизаны, руководимые коммунистами, продолжали
сопротивление до последнего, и с ними Иван Колос прошел эту тяжкую
эпопею до конца.
Жуков разобрался со всем происходящим и так пишет о своем
впечатлении после изучения сложившейся здесь ситуации: "'Мне была
непонятна оперативная цель этого наступления, сильно изматывающая
наши войска. К. К. Рокоссовский был со мной согласен, но Верховный
требовал выхода 47-й армии на Вислу, на участок Модлин - Варшава и
расширения плацдарма на реке Нарев".
Через некоторое время, еще раз убедившись, что после тяжелых и
неудачных боев части наши обескровлены и никакого успеха они не
добьются, Жуков позвонил Сталину и сказал:
- Я прошу вашего разрешения прекратить наступательные бои на
участке 1-го Белорусского фронта. Они абсолютно бесперспективны. Прошу
вас дать приказ о переходе войск правого крыла 1-го Белорусского фронта и
левого крыла 2-го Белорусского фронта к обороне, чтобы они привели свои
части в порядок, получили пополнение и хотя бы немного отдохнули.
Однако Сталину обстановка была известна шире, чем Жукову на
фронте. Дело в том, что очень многие газеты и радио на Западе, да и наши
союзники, подняли шум вокруг неудачного восстания в Варшаве и обвиняли
советское командование в пассивности, в том, что оно не только не смогло
помочь восставшим, но, учитывая, что восстание это было начато
лондонским эмигрантским правительством, умышленно не предпринимало
активных наступательных действий, чтобы это восстание было
гитлеровцами подавлено. По сути дела, Верховное Главнокомандование и
лично Сталина обвиняли в предательстве. Поэтому Сталин так нервничал и
требовал от Жукова продолжать наступление и оказать все-таки помощь
восставшим, и когда Жуков доложил довольно убедительно (и сделал это
неоднократно) о невозможности продолжения наступления, Сталин очень
разгневался и, перед тем как бросить трубку, решив, что по телефону с
Жуковым договориться не удастся, приказал:
- Вылетайте завтра в Ставку с Рокоссовским. Поговорим на месте.
В Москве Жукова и Рокоссовского принял не один Сталин, в кабинете
находились Антонов, Молотов, Берия и Маленков. Сталин очень сухо
поздоровался с маршалами и сказал;
- Ну, докладывайте.
Жуков развернул карту и стал излагать ситуацию и свое отношение к
происходящему.
Здесь, мне кажется, уместно привести слова Жукова, потому что они
отражают его впечатление о происходящем:
"Вижу, И. Сталин нервничает: то к карте подойдет, то отойдет, то
опять подойдет, пристально поглядывая то на меня, то на карту, то на К. К.
Рокоссовского. Даже трубку отложил в сторону, что было всегда, когда он
начинал терять хладнокровие и был чем-нибудь недоволен.
- Товарищ Жуков, - перебил меня В. М. Молотов, - вы предлагаете
остановить наступление тогда, когда разбитый противник не в состоянии
сдержать напор наших войск. Разумно ли ваше предложение?
- Противник уже успел создать оборону и подтянуть необходимые
резервы, он сейчас успешно отбивает атаки наших войск. А мы несем ничем
не оправданные потери.
- Жуков считает, что все мы здесь витаем в облаках и не знаем, что
делается на фронтах, - иронически усмехнувшись, вставил Берия.
- Вы поддерживаете мнение Жукова? - спросил Сталин, обращаясь к
К. К, Рокоссовскому.
- Да, я считаю, надо дать войскам передышку и привести их после
длительного напряжения в порядок.
- Думаю, что передышку противник не хуже вас использует, - сказал
Верховный. - Ну, а если поддержать 47-ю армию авиацией и усилить ее
танками и артиллерией, сумеет ли она выйти на Вислу между Модлином и
Варшавой?
- Трудно сказать, товарищ Сталин, - ответил К. К. Рокоссовский. -
Противник также может усилить это направление.
- А как вы думаете, товарищ Жуков?
- Считаю, что это наступление нам не даст ничего, кроме жертв. А с
оперативной точки зрения, нам не особенно нужен район северо-западнее
Варшавы. Город нужно брать обходом с юго-запада, одновременно нанося
мощный рассекающий удар в общем направлении на Лодзь - Познань. Сил
для этого сейчас на фронте нет, но их следует сосредоточить.
Одновременно нужно основательно подготовить к совместным действиям и
соседние фронты на Берлинском направлении.
Сталин, видно, окончательно вышел из себя из-за этой несговорчивости
полководца. Он бесцеремонно прервал Жукова:
- Идите и еще раз подумайте, а мы здесь посоветуемся. Жуков с
Рокоссовским вышли в соседнюю комнату и опять
разложили карту.
Жуков спросил Рокоссовского, почему он не отверг предложение
Сталина в более категоричной форме, ведь ему-то было ясно, что
наступление 47-й армии ни при каких обстоятельствах не могло дать
положительных результатов.
- А ты разве не заметил, как зло принимались твои соображения? -
ответил Рокоссовский. - Ты что, не чувствовал, как Берия подогревает
Сталина? Это, брат, может плохо кончиться. Уж я-то знаю, на что способен
Берия, побывал в его застенках.
Через 15-20 минут в комнату вошли Берия, Молотов и Маленков.
- Ну как, что надумали? - спросил Маленков.
- Мы ничего нового не придумали. Будем отстаивать свое мнение, -
ответил Жуков.
- Правильно, - сказал Маленков. - Мы вас поддержим. Но не
успели все как следует расположиться, как их снова
вызвали в кабинет Верховного.
Войдя в кабинет, все остановились, чтобы выслушать Сталина.
- Мы тут посоветовались и решили согласиться на переход к обороне
наших войск, - сказал Верховный. - Что касается дальнейших планов, мы
их обсудим позже. Можете идти.
Все это было сказано далеко не дружелюбным тоном. Сталин почти не
смотрел на маршалов.
Очень не любил Верховный, когда с ним не соглашались. Но в этом
случае его можно было понять. Ему хотелось снять, сбить накал зарубежных
обвинений в том, что Советская Армия не пришла на помощь восставшим в
Варшаве, а Жуков и Рокоссовский, не будучи политиками, не хотели ради не
совсем понятных им политических интересов идти на дальнейшие жертвы и
продолжить наступление, которое, как они считали, не принесет успеха.
Политические и военные интересы в данном случае не совпадали.
Непросто было, глядя в лицо Верховному и в присутствии троих членов
Политбюро, которые тоже наседали на Жукова и Рокоссовского, отстоять
свое мнение и доказать нецелесообразность дальнейших жертв на фронте.
Этот случай является своеобразным ответом современным обвинителям,
которые пытаются утверждать, что Жуков проводил операции, не считаясь с
потерями, лишь бы добиться успеха. Проще всего в данном случае было бы,
как говорится, взять под козырек и угодить Верховному, сказав: "Ваше
приказание будет исполнено" - и продолжать наступление... Но Жуков на
это не пошел. Он не хотел допустить ненужных жертв в таком, по его
твердому убеждению, совершенно бесполезном продолжении военных
действий.
В отношениях Жукова и Сталина сложилась ситуация очень похожая на
ту, которая была в 1941 году, когда Сталин за такое же отстаивание
Жуковым своей точки зрения снял его с должности начальника
Генерального штаба. Причем обстоятельства повторялись даже в деталях. И
тогда Сталин сказал Жукову: "Выйдите и подумайте, а мы тут пока будем
решать..." Там тоже Жуков только разложил карты, чтобы собраться с
мыслями, как его сразу же вернули в кабинет. Сталин тогда объявил: "Мы
сможем обойтись и без вас", - и, освободив его от обязанностей
начальника Генштаба, назначил командующим Резервным фронтом и
отправил организовывать наступление под Ельней, которое, собственно, и
предлагал проводить Жуков.
Теперь время было уже не то. И Сталин был не тот. И Жуков тоже
очень изменился, завоевал авторитет в Вооруженных Силах, да и у самого
Сталина. Теперь просто так с ним круто обойтись было нельзя. И Сталин
это понимал. Но все же, как бы ни смягчал он эту "размолвку", как бы ни
обставлял ее какими-то "декорациями" необходимости перемен, суть дела
не изменялась: фактически Сталин после того разговора Жукова с
должности снял.
Мы в предыдущих главах уже отмечали проявление у Сталина ревности
по отношению к популярности Жукова. С приближением победного
завершения войны вполне допустимо предположить намерение Верховного:
после многих неудач в первый год воины (несомненно, "подмочивших" его
репутацию) подправить свой авторитет более активным вмешательством в
успешные боевые дела.
В подтверждение допустимости такого предположения приведу
разговор Сталина с Жуковым спустя некоторое время:
- Как вы смотрите на то, чтобы руководство всеми фронтами в
дальнейшем передать в руки Ставки? - спросил Сталин.
Обращаю внимание на то, что Сталин не пытается пояснить причины
или обстоятельства, требующие сосредоточения военного руководства в его
руках. Юридически он и так Верховный Главнокомандующий. Зачем ему
понадобилось это более детальное вмешательство в боевые дела? Жуков
ответил на этот вопрос Сталина:
- Да, количество фронтов уменьшилось. Протяжение общего фронта
тоже сократилось, руководство фронтами упростилось, и имеется полная
возможность управлять фронтами из Ставки.
Вот так, по-деловому, исходя из общей обстановки, сформулировал
Жуков аргументы в пользу намечаемых Сталиным перемен. Если такое
обоснование высказал бы сам Сталин, все мои предположения о личных
амбициозных чувствах Верховного не стоили бы, как говорится, и ломаного
гроша. Но подкрепление моим предположениям дает сам Сталин в
продолжение разговора:
- Вы это без обиды говорите?
Значит, Иосиф Виссарионович имел в виду, спрашивая мнение Жукова,
не только изменения в стратегическом руководстве, но и личностные: как
отнесется Жуков к тому, что Верховный отстраняет его как представителя
Ставки от руководства крупными операциями фронтов и, говоря попростому,
тянет одеяло на себя?
Жуков отвечает со спокойным достоинством:
- А на что же обижаться? Думаю, что мы с Василевским не останемся
безработными.
Жуков в ремарке к этим своим словам в "Воспоминаниях..." пишет:
"...пошутил я". Но вдумайтесь, какой подтекст в этой "шутке". Разговор идет
об "обиде", и Жуков, человек тактичный, отвечает обидчику, как принято в
таких случаях: мол, что вы, что вы, не беспокойтесь, я не обижаюсь. Значит,
обиду Сталин все же наносил. В чем она заключается? - В том, что
Верховный отстраняет его от больших дел. То, что Жуков это понимает и
дает понять собеседнику, что понимает, отчетливо просматривается в его
словах: "Думаю... не останемся безработными". Все тут прозрачно
высказано: с объявлением этого решения Сталина маршалы Жуков и
Василевский уже "безработные", но Жуков надеется, что выйдет из уже
состоявшегося положения "безработного".
На этом разговор был прерван. Но Сталин, видимо, обдумал свой ход
еще раз и, посчитав, что элемент обиды все же присутствует, - а ссориться
с Жуковым он не хотел, потому что по-настоящему уважал и ценил
маршала, - пригласил его к себе и "позолотил пилюлю":
- Вы и впредь останетесь моим заместителем.
Ну и чтобы окончательно уважить Жукова, Верховный буквально
играет на его полководческом самолюбии:
- 1-й Белорусский фронт находится на Берлинском направлении. Мы
думаем поставить вас на это направление.
Вот он, главный козырь: я беру все в свои руки, а вам дарю лавры
покорителя гитлеровской столицы - Берлина. Для Жукова - полководца и
"военной косточки" до глубины души - такая перспектива, конечно же,
лестна, почетна и... утешительна.
Этим назначением Сталин в большой степени оправдал себя в глазах
военачальников, которые восприняли назначение Жукова как заслуженный,
закономерный шаг. Кому же брать Берлин, как не Жукову? И вот Сталин,
вместе со всей армией, любящей и уважающей маршала Жукова, именно
ему и оказывает эту высокую честь.
Все восприняли это решение Сталина как еще одно проявление его
мудрости. И действительно, в тонкости мышления ему не откажешь:
добился чего хотел - будет завершать войну, возглавляя сам всю
победоносную кампанию.
Обиженным оказался один Рокоссовский, который уже предвкушал
лавры покорителя Берлина, но вдруг судьба отвернулась от него - и
пришлось передать фронт Жукову.
Много лет Рокоссовский и Жуков считались друзьями, но горький
осадок в душе Константина Константиновича остался на всю жизнь. И не
только остался, но порой и выплескивался. (Но об этом - позже).
Крымская конференция
Первым о необходимости очередной встречи глав трех государств
заговорил президент США Рузвельт. 19 июля 1944 года в своем послании
Сталину он писал: "Поскольку события развиваются так стремительно и так
успешно, я думаю, что в возможно скором времени следовало бы устроить
встречу между Вами, премьер-министром и мною".
20 июля с аналогичным предложением обратился к Сталину и
Черчилль. 24 июля он сообщает уже некоторые детали предполагаемой
встречи:
"Вы, несомненно, уже получили телеграмму Президента с
предложением об еще одной встрече между нами тремя на севере
Шотландии приблизительно во второй неделе сентября. Мне нет
необходимости говорить о том, как искренне Правительство Его Величества
и я лично надеемся на то, что Вы сможете приехать. Я хорошо знаю Ваши
трудности, а также то, насколько Ваши передвижения должны зависеть от
обстановки на фронте, но я прощу Вас принять во внимание, что
тройственная встреча имела бы большие преимущества и упростила бы
ведение всех наших дел, как это случилось после Тегерана.
В сентябре на севере и на северо-западе Шотландии погода часто
бывает самой хорошей. Однако в этом деле я не могу дать Вам никакой
гарантии. Тем временем я веду подготовку для Президента и для самого
себя, поскольку он уже сообщил мне о своем намерении приехать.
Пожалуйста, сообщите мне Ваши соображения и пожелания".
Сталин ответил Черчиллю 26 июля 1944 года:
"Я с удовольствием узнал из Вашего послания об августовском конвое,
за которым должен последовать, как Вы пишете, новый цикл конвоев, в
которых мы, действительно, серьезно нуждаемся.
Что касается встречи между Вами, г-ном Рузвельтом и мною, о которой
Вы пишете также, в послании от 24 июля, то и я считал бы такую встречу
желательной. Но в данное время, __когда советские армии ведут бои по
такому широкому фронту, все более развивая свое наступление, я лишен
возможности выехать из Советского Союза и оставить руководство армиями
даже на самое короткое время. По мнению всех моих коллег, это
совершенно не представляется возможным".
Последовала переписка между членами "большой тройки" с уточнения
места, времени встречи и вопросов, которые желательно обсудить.
Наконец договорились съехаться в Крыму в Ялте 3 февраля 1945 года.
До прибытия в Крым американская и английская делегации 30 января
- 2 февраля 1945 года провели конференцию на острове Мальта. Главной
задачей этой конференции являлось определение стратегического плана
союзников в Западной Европе. Во время совещаний начальников штабов,
ежедневно проводившихся на Мальте (на последнем таком совещании 2
февраля присутствовали Ф. Рузвельт и У. Черчилль), был принят план
завершающего этапа военных действий в Германии, согласно которому
главный удар наносился на северном участке Западного фронта в
направлении Рура, а вспомогательный - в направлении Франкфурта-наМайне
- Касселя. На этот раз союзники хотели начать операцию как
можно скорее, пока наступление русских на Восточном фронте не
завершилось полным поражением немцев.
Не менее важным было обсуждение западными союзниками и
некоторых политических проблем. 1 февраля 1945 года состоялось
совещание министров иностранных дел США и Англии, на котором были
согласованы позиции сторон почти по всем политическим вопросам,
предполагавшимся к обсуждению на Крымской конференции. Министр
иностранных дел Англии А. Идеи в ходе этого совещания сказал: "У русских
будут весьма большие требования; мы можем предложить им не очень
много, но нам нужно от них очень много. Поэтому нам следует
договориться о том, чтобы собрать воедино все, что мы хотим, и все, что
нам придется отдать. Это распространялось бы также и на Дальний
Восток",
3 февраля 1945 г. Ф. Рузвельт и У. Черчилль вместе с
сопровождавшими их лицами прибыли в Крым. Они были размещены во
дворцах вблизи Ялты, уцелевших от разрушения поспешно отступавшими
гитлеровцами. Ф. Рузвельту был предоставлен Ливадийский дворец, У.
Черчиллю - Воронцовский дворец в Алупке. Советская делегация
остановилась в Юсуповском дворце в Кореизе.
4 февраля 1944 года прошло первое заседание тройки, его
открыл Рузвельт.
В последующем вся работа, как и это первое заседание, проходила в
Ливадийском дворце. Это объясняется тем, что здесь располагалась
американская делегация, Рузвельту, ввиду его ограниченной подвижности,
удобнее было работать именно здесь.
На первом заседании заслушали сообщения о военных делах, боевых
действиях и перспективах на фронтах. О положении советских войск сделал
обстоятельный доклад зам. начальника Генштаба генерал Антонов.
О положении на западном и итальянском театре военных действий
доложил генерал Дж. Маршалл.
5 февраля рассмотрели политические вопросы, в частности - судьбу
Германии после ее поражения. В заключительном документе для прессы
было сказано: "Эти условия не будут опубликованы, пока не будет
достигнут полный разгром Германии".
В секретных соглашениях "большой тройки" была определена
договоренность о безоговорочной капитуляции Германии и о том, что
никто из союзников не заключает с ней сепаратных соглашений. Принято
решение о расчленении Германии на зоны оккупации, а также Берлина -
на сектора.
Особенно горячие стычки происходили между Сталиным и Черчиллем
в вопросе о репарациях. Этот вопрос был поставлен Сталиным, он
представил специальный план, который предусматривал:
- репарации должны взиматься не деньгами, а натурой (по опыту
прошлой мировой войны - тогда насчитали репарации деньгами и почти
ничего не получили: Германии нечем было платить);
- Германия должна производить натуральные платежи в виде фабрик,
заводов, кораблей, танков и т. п. плюс ежегодные товарные поставки;
- срок репараций установить на 10 лет, причем изъятие
национального богатства произвести в течение двух лет после окончания
войны;
- точно подсчитать ущерб, нанесенный Германией Советскому Союзу,
невозможно, однако приблизительный подсчет равен 2 триллионам 600
миллиардам рублей. Советский Союз понимает, что Германия не сможет
покрыть такие астрономические цифры, и согласен получать ежегодно
материальные поставки не менее чем на 10 миллиардов долларов, что
является очень незначительной частью материальных потерь Советского
Союза.
Выслушав этот план, Черчилль стал возражать:
- Жертвы России безусловно больше, чем жертвы других стран! -
Дальше он перечисляет разрушения в Англии и восклицает: - Что будет с
Германией? Призрак голодающей Германии, с ее 80 миллионами человек,
встает перед глазами! Не придется ли союзникам, в конце концов, кормить
немцев? Если хочешь ездить на лошади, ее надо кормить сеном и овсом.
Сталин строго сказал:
- Лошадь не должна была бросаться на нас.
- Моя метафора неудачна, поставим вместо лошади автомобиль,
которому нужен бензин.
Сталин парирует:
- Нет аналогии и в этом - немцы не машины, а люди. Рузвельт
склоняется к тому, чтобы поддержать Сталина. Еще
один убедительный аргумент советской делегации:
- Нужно иметь в виду, что послевоенная Германия будет свободна от
расходов на вооружение. А перед войной она на это тратила до шести
миллиардов в год!
Даже Черчилль воскликнул:
- Да, это очень важное соображение!
Сталин добился, чтобы в первую очередь репарации получили те, кто
больше других пострадал в этой войне, чтобы комиссия по репарациям
находилась в Москве.
Черчилль пошутил, что он был слишком сговорчивым при обсуждении
вопроса о репарациях, этого может не одобрить парламент и даже выгнать
его, Черчилля.
Сталин добродушно поддержал своего оппонента:
- Победителей не выгоняют!
В течение восьми дней главы государств решили и другие вопросы: о
создании Организации Объединенных Наций для поддерживания мира и
безопасности; о создании свободной, независимой Польши. (Была
настоящая драка по поводу правительства. Но Сталин отстоял свои
намерения, уступив лишь включение в новое правительство нескольких
человек из эмигрантов, находившихся в Англии).
Так же напряженно и в конечном счете успешно для Советского Союза
Сталин разрешил вопрос о Югославии, утвердив там власть во главе с Тито,
Было заключено соглашение о выдаче военнопленных странам по их
принадлежности, то же касалось и репатриации заключенных из немецких
лагерей.
На конференции были решены и некоторые территориальные вопросы.
Сталин не упустил возможности прибавить к нашей стране Кенигсберг с
прилегающей к нему территорией Восточной Пруссии (теперь
Калининградская область), а также Южный Сахалин и Курильские острова
(вроде бы, за его сговорчивость о вступлении СССР в войну против Японии,
хотя это было предусмотрено еще в документах Тегеранской конференции).
Вечерами, в перерывах между заседаниями, "большая тройка"
собиралась пообедать или поужинать. Мне кажется - то, что они говорили
на этих застольях, не менее интересно и значительно, чем то, что
высказывалось официально.
Давайте обратимся к воспоминаниям Черчилля.
"В этот вечер мы все вместе обедали со Сталиным в Юсуповском
дворце. Речи, произносившиеся за обедом, были записаны и могут быть
приведены здесь. Между прочим, я сказал:
- Я не прибегаю ни к преувеличению, ни к цветистым комплиментам,
когда говорю, что мы считаем жизнь маршала Сталина драгоценнейшим
сокровищем для наших надежд и наших сердец. В истории было много
завоевателей. Но лишь немногие из них были государственными деятелями,
и большинство из них, столкнувшись с трудностями, которые следовали за
их войнами, рассеивали плоды своих побед. Я искренне надеюсь, что жизнь
маршала сохранится для народа Советского Союза и поможет всем нам
приблизиться к менее печальным временам, чем те, которые мы пережили
недавно. Я шагаю по этому миру с большей смелостью и надеждой, когда
сознаю, что нахожусь в дружеских и близких отношениях с этим великим
человеком, слава которого прошла не только по всей России, но и по всему
миру".
Сталин ответил мне лестными словами. Он сказал:
- Я провозглашаю тост за лидера Британской империи, за самого
мужественного из всех премьер-министров мира, сочетающего в себе
политический опыт и военное руководство, за человека, который в момент,
когда вся Европа была готова пасть ниц перед Гитлером, заявил, что Англия
не дрогнет и будет сражаться против Германии одна, даже без союзников.
Даже если нынешние и возможные союзники покинут ее, - сказал он, -
она будет продолжать сражаться. За здоровье человека, который может
родиться лишь раз в столетие и который мужественно поднял знамя
Великобритании. Я сказал то, что чувствую, то, что у меня на душе, и то, в
чем я уверен.
Затем я коснулся более серьезной темы:
- Я должен сказать, что еще ни разу за всю войну, даже в самые
мрачные периоды, я не ощущал на себе такой большой ответственности, как
сейчас на этой конференции. Теперь, по причинам, на которые указал
маршал, мы понимаем, что достигли вершины холма и перед нами
простирается открытая местность. Не будем преуменьшать трудности. В
прошлом народы, - товарищи по оружию лет через пять-десять после
войны расходились в разные стороны... Я возлагаю свои надежды на
замечательного президента Соединенных Штатов и на маршала Ста
...Закладка в соц.сетях
