Жанр: История
Советская цивилизация 2.
... что
Нобелевский лауpеат Василий Леонтьев, пpежде чем pазpаботать исключительно
важный для западной экономики метод межотpаслевого баланса, был советским
плановиком. И советским плановиком Кантоpовичем создан метод линейного
пpогpаммиpования (исследование опеpаций), в кpупном масштабе пpимененный пpи
планиpовании Сталингpадской битвы, а впоследствии удостоенный Нобелевской
пpемии.
В 80-е годы делались, да и сейчас еще делаются попытки доказать внутренне
присущую плановой системе неэффективность "строгими" методами кибернетики.
Потому, мол, что рыночная экономика автоматически регулируется обратными
связями, неподвластными ошибкам плановиков. Хотя тезис этот, на мой взгляд,
совершенно схоластический и к реальности никакого отношения нигде и никогда не
имел, он почему-то крепко запал в умы. Поэтому надо на нем остановиться.
Строго говоря, в этом тезисе есть уже пеpенос из идеологии некоppектных
утверждений. Неpыночное хозяйство не может быть описано в понятиях pынка, к нему
неприменима рыночная категория "эффективности". Об этом говорил уже Аристотель,
это подразумевал Адам Смит и специально оговаривали Маркс и Вебер. Утрируя,
можно сказать, что советская экономика выросла из экономики крестьянского двора,
и ее главным теоретиком были не Преображенский или Струмилин, а Чаянов. Он же
писал, что изъять из политэкономии одну категорию - значит обрушить всю систему:
"Экономическая теория современного капиталистического общества представляет
собой сложную систему неразрывно связанных между собой категорий (цена, капитал,
заработная плата, процент на капитал, земельная рента), которые взаимно
детерминируются и находятся в функциональной зависимости друг от друга. И если
какое либо звено из этой системы выпадает, то рушится все здание, ибо в
отсутствие хотя бы одной из таких экономических категорий все прочие теряют
присущий им смысл и содержание и не поддаются более даже количественному
определению". Поразительно, что никто из теоретизирующих антисоветчиков не
пытался возразить против этой мысли Чаянова по существу, но и в расчет ее не
принимал. А ведь в ней вопрос поставлен очень жестко - категории рыночного
хозяйства в приложении к советском не просто теряют смысл, но даже и не
поддаются количественному определению!
Неприемлемо и обычное для идеологов выведение эффективности через сpавнение
уpовня потребления в СССР и на Западе. Ни в плане природных, ни в плане
исторических и культурных условий не выполняются минимальные кpитеpии подобия
этих двух систем. Несоизмеpимости хоpошо изучены, и сpавнения, эффектные для
пропаганды, в научном плане - подлог. Если бы Запад был поставлен в положение
СССР (хотя бы отpезан от pесуpсов колоний, а потом "тpетьего миpа"), его
экономика моментально pухнула, а затем там устpоилось бы что-то похожее на
советскую систему.
Но допустим, что есть некий интегральный и применимый для обеих систем
показатель "эффективности". Думаю, история надежно показала, что и в этом случае
тезис о преимуществе рыночной экономики над плановой не получил эмпирического
подтверждения. Страны "свободного рынка" (термин чисто идеологический, поскольку
реальной свободы на этом рынке нет) всегда имели огромную помощь государства,
которая и приводила систему в равновесие. Это были не "обратные", а именно
"прямые связи", аналог плана. Только государство могло обеспечить экономике
Запада захват колоний и перекачку оттуда ресурсов. Без них "рынок" (капитализм)
в ядре системы вообще не мог бы существовать, о чем и говорит изучение "структур
повседневности", то есть эмпирический анализ школы Броделя.
Когда "рынок" слишком усилился по сравнению с государством, случилась Великая
депрессия. Ответом была "кейнсианская революция". Раз революция, значит, речь
шла о катастрофе, а значит, о принципиальной неэффективности обратных связей. В
западной литературе приходится читать выражения типа "сама по себе рыночная
система является саморазрушающейся".
Напротив, имеется большой и прозрачный эмпирический опыт, говорящий о том, что
нерыночное хозяйство с прямыми связями при отсутствии большого резерва ресурсов
извне гораздо эффективнее рыночного. Речь идет, прежде всего, о семейном
хозяйстве. Политэкономия (экономика полиса, народное хозяйство, хрематистика) не
занималась хозяйством ячейки общества - семьи. А оно устроено не на куплепродаже
или прямом обмене, а на кооперации и взаимопомощи. Это типично плановое
хозяйство - с бюджетом, безналичным расчетом и условными ценами.
В 70-е годы я изучал организацию науки, а лаборатория устроена во многом как
хозяйство семьи. И стал читать американскую литературу. Оказалось, что
совокупность семей в США ведет огромную по масштабам хозяйственную деятельность.
Почти весь досуг людей, а также время стариков и частично детей, в основном
посвящен труду, в котором есть своя технология, материально-техническая база,
организация, финансирование и т.д. Рынок наступает на эту сферу, но безуспешно,
ибо в другом месте и отступает. Много полуфабрикатов пищи производит теперь
промышленность - но зато мебель люди все больше и больше делают сами - тоже из
полуфабрикатов.
В США были работы, в которых пытались обсчитать хозяйство семьи в рыночных
категориях - как если бы члены семьи перешли на отношения купли-продажи с
эквивалентным обменом. Оказалось, и об этом говорилось с удивлением, как об
открытии, что семья жить бы не смогла - все услуги были столь дороги, что никто
их оплатить бы не смог.
Самое странное было в том, что в семейном хозяйстве возникала энтелехия
(системное качество) в крупном размере. Сумма оборота была не нулевая, в семье
все получали большие деньги как бы из ничего - бесплатный синергический эффект.
В России к этому близок изученный в науке непривычный и неприятный для либералов
опыт крестьянского хозяйства в сравнении с фермерским в 1880-1917 гг. На
эмпирическом уровне он описан А.Н.Энгельгардтом, на научном - школой Чаянова.
Эти экономические работы в США делались в русле "альтернативной экономики", но
Чаянов об этом писал уже в 20-е годы. Важная вещь: крестьянский двор выполнял
целый ряд работ крайне нерентабельных и "неэффективных" - и именно потому он в
целом в годовом цикле был очень эффективным. Советское хозяйство было в принципе
устроено по типу семьи или крестьянского двора. Подходить к нему, как к
рыночному, указывая, что, мол, это неэффективно, а то нерентабельно - значит
проявлять крайнюю степень механицизма и отсутствия системного видения. Это откат
за древних греков, которые уже хорошо понимали значение энтелехии, синергизма,
возникновения силы "из ничего".
Антисоветские экономисты, по большому счету, ратовали за превращение хозяйства
семьи в рынок, за переход от сложной системной кооперации и максимальному
переводу отношений на принцип купли-продажи с регулятором в виде обратных
связей. Таков пафос их главных утверждений.
Когда говорят о рынке и плане как регуляторах хозяйства, то сводят эффективность
такой большой системы, как народное хозяйство, к эффективности одной его
подсистемы - управления. Тут, по-моему, есть столь большое взаимное непонимание,
что даже не знаешь, как подступиться. Является ли управление лимитирующим звеном
всей системы? Скорее всего, нет. Если не работает блок, производящий какой-то
критически важный ресурс, то, как ни оптимизируй систему с помощью хорошего
управления, результат плачевен. Советская система характеризовалась тремя
особыми качествами, отличавшими ее от капиталистической.
Во-первых, она сумела запустить молекулярные процессы массового создания "снизу"
самых ценных ресурсов. Прежде всего, это здоровый, спокойный, образованный
человек. Это видно из множества жестких эмпирических показателей. Во-вторых, это
создание всеобъемлющей системы поиска, разработки и собирания материальных
средств - от сырья и энергии до рабочей силы. В-третьих, механизм концентрации
ресурсов в ключевых точках в нужный момент и маневра ресурсами. Речь здесь идет
не только о комплексном планировании, но и о создании больших технологических
система типа Единой энергетической или единой железнодорожной. В сумме это дало
такой запас эффективности, что гипотетическое превосходство обратных связей над
прямыми в подсистеме управления по сравнению с этим запасом несущественно.
Но вернемся к тезису о более высокой эффективности рынка как регулятора по
сравнению с планом. И этот тезис нельзя принять как недопустимо абстрактный. Он
означает перенос чистой модели управляющей системы на сложную систему управления
в реальной экономике. Это - на грани подлога. Специалист по экономической
кибернетике Ст.Бир писал, что такая система, как предприятие (фирма), в принципе
не может управляться на основе обратных связей. Для нее необходимо дополнение,
"говорящее на ином языке". Это и есть дополнение через прямые связи
(государственное регулирование, план и т.п.). По отношению к советской системе,
которая, как и капитализм, была комбинацией прямых и обратных связей, можно было
бы спорить об изменении пропорций или структуры связей. Однако в антисоветском
движении вопрос был поставлен совершенно иначе. Оно потребовало слома советской
системы.
Кроме того, в больших системах оптимум вообще не бывает четко выраженным. Есть
широкие зоны "хороших состояний". Если система работает (как это и было с
советской системой), то значит, она находится именно в этой зоне. Даже если зона
оптимума иной системы (для нас - "рыночной") несколько выше, она всегда отделена
от нашей более или менее высоким барьером. Затраты на его преодоление (на
"перестройку") могут быть несопоставимо больше, чем разница в высоте оптимумов.
Выдвигая свой тезис о предпочтительности рынка, антисоветские идеологи просто
обязаны были четко заявить о своей оценке цены перехода.
Она, кстати, в последние десять лет определяется уже вовсе не умозрительно. Но и
умозрительно она была известна до 1989 г. - в расчетах видных экономистоврыночников,
например, для Польши. Тогда говорилось, что по политическим
соображениям Польша пойдет на эту перестройку, но она станет "нацией хорошо
оплачиваемых зулусов". Было известно, что при переходе через потенциальный
барьер Польша должна будет лишиться современной промышленности и науки. Так оно
и произошло. Энтузиаст антисоветского поворота должен был не только открыто
согласиться на такой вариант для России, но еще и обосновать надежду на то, что
"русские зулусы" будут оплачиваться хотя бы по прожиточному минимуму.
В отношении России тезис о преимуществах обратных связей неприемлем еще и по той
специфической причине, что и летом 1917 г., и сегодня в систему управления
хозяйством встроен сильный теневой агент, находящийся вне России и действующий
согласно критериям, явно противоречащим интересам России.
В России начала ХХ века большая часть прибавочного продукта изымалась в виде
платежей по внешнему долгу, вывоза прибылей иностранным капиталом и в виде
переводов на расходы дворянства и буржуазии за границей. Сегодня - то же самое.
О какой эффективности рынка и обратных связей можно вообще говорить в таких
условиях? Цены на главные товары на российском рынке устанавливались в Париже, и
это были для России никак не обратные, а прямые связи - диктат. А что такое
сегодня для России программа МВФ или негласные рекомендации Бильдербергского
клуба? Прямой и предельно жесткий диктат, ничего не имеющий общего с обратными
связями "свободного рынка".
Это положение усугубляется еще одним фактором, который в России оказывал
сильнейшее внешнее (прямое) действие на управление до 1917 г. и после 1991 г. -
диктат преступных уголовных структур. Об этом антисоветские теоретики тоже
"забыли"? В таком случае все их моделирование никакой ценности не имеет. Можно
принять, что в некоторых частных случаях мы имеем дело с искренним заблуждением,
но в целом эта проблема прекрасно известна.
Общий вывод таков: даже если управление через рынок было бы эффективнее, чем
через план, указанные факторы реальности настолько сильнее этого преимущества,
что их устранение с помощью государственного контроля, как это и предполагалось
в советском проекте, дает заведомый большой выигрыш.
Против советской системы хозяйства выдвигалось и много "обыденных" популярных
обвинений. Они имели успех вследствие того, что люди, не имея достаточно широкой
информации, с трудом могли "взвесить" обвинения, найти верную меру. Негативные
явления и издержки гипертрофировались в сознании.
Например, много говорилось о том, что экономика якобы "работает на себя", так
что в хозяйстве накапливается огромная масса ненужных запасов и неустановленного
оборудования. Другое обвинение того же рода гласило, что огромная масса товаров
вообще производится зря, они никому не нужны, забивают склады и уцениваются. И
то, и другое имело место - но в каких масштабах?
Вот данные из статистического сборника "Финансы СССР. 1989-1990 гг." (М.
Госкомстат СССР. 1991). Сначала о масштабах стоимости неустановленного
оборудования (понятное дело, речь идет о сверхнормативных запасах): "В 1990 г. в
амортизационный фонд начислено амортизации за год 147,5 млрд. руб., прочих
поступлений в амортизационный фонд было 52,2 млрд. руб. Итого 199,7 млрд. руб.
Израсходовано из этого фонда всего 202 млрд. руб., в том числе на полное
восстановление основных фондов 98,6 млрд. руб. и на ремонт основных фондов 103,5
млрд. руб. (с. 172)... Сверхнормативного неустановленного оборудования на складах
в капитальном строительстве (без сданного в монтаж и резервного) в 1990 г. было
в СССР на 7,1 млрд. руб. (в 1989 г. - на 6 млрд. руб.)" (с. 178).
Далее в справочнике дается сводка о стоимости неустановленного оборудования по
разным его категориям для всех министерств и крупных предприятий. Например:
концерн "Норильский никель" имел неустановленного оборудования всего на 43 млн.
руб.: в том числе - отечественного на 21 млн., импортного на 22 млн.,
сверхнормативного - на 33 млн. руб. (с. 181).
Таким образом, на полную замену и ремонт основных фондов в год расходовалось из
амортизационного фонда порядка 200 млрд. руб. в год. На приобретение
оборудования и инструментов в 1989 г. израсходовано 82,4 млрд. руб., а в 1990 г.
85,6 млрд. руб. А сверхнормативного неустановленного оборудования было на сумму
6-7 млрд. руб. в год. Неужели задержка с установкой 8% оборудования есть столь
немыслимый дефект, чтобы из-за него бросать обвинение самим принципам
хозяйственной системы? Мне кажется, что тут или заблуждение (незнание реальной
обстановки в целом), или отказ чувства меры.
Теперь насчет того, что советское хозяйство несло большие потери из-за
производства товаров, которые "никто не покупал". В 1989 г. в розничной торговле
в СССР было продано непродовольственных товаров на 214,2 млрд. руб., а в 1990 г.
на 259,7 млрд. руб. В цитированном справочнике читаем: "Потери от уценки
товаров, не пользующихся спросом населения, устаревших фасонов и моделей: 1989 -
2,6 млрд. руб.; 1990 - 2,5 млрд. руб. (с. 184)". Итак, уценка товаров составляла
всего около 1% продаж! причем уцененные товары не пропадали, не сжигались - они
использовались людьми, многие это прекрасно помнят. А ведь этой проблеме в
массовом сознании придали почти катастрофический характер.
Сегодня, когда мы находимся в тяжелейшем положении и окидываем мысленным взором
совокупность антисоветских суждений о разрушенной системе хозяйства, возникает
тяжелое чувство. Эта критика выглядит поразительно бесплодной, из нее нельзя
извлечь никакого полезного урока. Какую из ее концепций ни возьми, - с желанием,
отсеяв ругань, отобрать какие-то поучительные мысли - все расползается, во всем
какая-то гниль. Это критика, построенная на ложных основаниях, недобрых чувствах
и недобросовестных приемах.
Начиная с 1991 г. во всех республиках СССР проводится крупное международное
социологическое исследование "Барометр новых демократий". В августе 1996 г. был
опубликован краткий доклад руководителей проекта Р.Роуза (Великобритания) и
К.Харпфера (Австрия) "Новый русский барометр". В этом докладе сказано: "В бывших
советских республиках практически все опрошенные положительно оценивают прошлое
и никто не дает положительных оценок нынешней экономической системе". Если
точнее, то положительные оценки советской экономической системе дали в России
72%, в Белоруссии 88 и на Украине 90% (Rose R., Haerpfer Ch. Comparing and
Contrasting Mass Response to Transformation in Eastern Europe and Russia. -
Monitoring of Change: Principal Trends. 1996. Vol. 4, No. 24, p. 13-20).
Отрицание уравниловки: советское хозяйство и бедность.
Важным качеством любого жизнеустройства является представление о бедности -
отношение к тому факту, что часть членов общества имеет очень низкий, по меркам
этого общества, уровень дохода. Столь низкий, что по потреблению благ и типу
жизни бедные и зажиточная, благополучная часть образуют два разных мира (в
Англии периода раннего капитализма говорили о двух разных расах - "расе бедных"
и "расе богатых").
По этому признаку советский строй жизни сильно отличался от сословного общества
царской России и резко отличался от либерального общества Запада. Здесь нас
интересует именно сравнение с Западом, поскольку во всей антисоветской
пропаганде именно Запад брался за образец "правильного" распределения доходов,
якобы устраняющего ненавистную "уравниловку". Скажем, наконец-то, прямо, что
отрицание уравниловки есть не что иное, как придание законного характера
бедности.
И философские основания советского строя, и лежащая в их основе антропология,
несущая на себе отпечаток крестьянского общинного коммунизма, исходили из того,
что бедность - зло. Бедность в советской культуре рассматривалась как пережиток
прошлого, как следствие недостаточного развития хозяйства или социальных
аномалий. Каждый советский гражданин как член большой страны-общины и
государства-семьи имеет право на получение такого количества материальных благ,
чтобы вести благополучную жизнь - в достатке. Таков был официально
декларированный принцип и таков был важный стереотип общественного сознания. В
этом официальная идеология и стихийное мироощущение людей полностью совпадали54.
На Западе ведущие мыслители-экономисты либерального направления (А.Смит,
Т.Мальтус, Д.Рикардо) считали, что бедность - неизбежное следствие превращения
традиционного общества в индустриальное55. Более того, Мальтус даже считал, что
бедность - универсальное свойство самого человеческого существования, просто
рынок обнажил его до полной ясности. Он был противником государственной помощи
бедным, поскольку именно голод и эпидемии являются необходимым стихийным
регулятором численности бедных - и этому регулятору нельзя мешать.
Ницше писал: "Состpадание, позволяющее слабым и угнетенным выживать и иметь
потомство, затpудняет действие пpиpодных законов эволюции. Оно ускоpяет
выpождение, pазpушает вид, отpицает жизнь. Почему дpугие биологические виды
животных остаются здоpовыми? Потому что они не знают состpадания".
Выше уже писали, что протестантская Реформация породила новое, неизвестное в
традиционном обществе отношение к бедности как признаку отверженности. Это
представление перешло и в идеологию. В середине XIX в. важным основанием
либеральной идеологии стал социал-дарвинизм. Он исходил из того, что бедность -
закономерное явление и она должна расти по мере того, как растет общественное
производство. Кроме того, бедность - проблема не социальная, а личная. Это -
индивидуальная судьба, предопределенная неспособностью конкретного человека
побеждать в борьбе за существование.
Видный идеолог социал-дарвинизма Г.Спенсер считал даже, что бедность играет
положительную роль, будучи движущей силой развития личности. Эти идеи Спенсера
оказали решающее значение на становление американской социологии. Таким образом,
бедность рассматривали или как неустранимое зло или как социальное благо,
побудительный мотив для прогресса.
Идеолог современного либерализма Ф. фон Хайек также считал, что бедность -
закономерное явление в человеческом обществе и необходима для общественного
блага. Он призывал ограничить государственное участие в сокращении бедности и
возложить ответственность за свою бедность на индивидуума.
Иначе трактуют бедность социологи левых взглядов. Большую известность получила
книга П.Таунсенда "Бедность в Великобритании", в которой эта проблема
представлена как социальная, и причина ее лежит в сфере общественных отношений
(в данном случае - в капитализме). По оценкам этого социолога, 25% англичан
живут в реальной бедности и 50% постоянно находятся в страхе перед бедностью.
Исследователь бедности и голода из Индии, лауреат Нобелевской премии по
экономике А.Сен показывает, что бедность не связана с количеством товаров (шире
- благ), а определяется возможностями людей получить доступ к этим благам.
Ограничение бедности является важным условием и выхода из тяжелых кризисов. Об
этом много говорил Рузвельт. Л.Эрхард в программе послевоенного восстановления
ФРГ исходил из таких принципиальных установок: "Бедность является важнейшим
средством, чтобы заставить человека духовно зачахнуть в мелких материальных
каждодневных заботах..., [такие заботы] делают людей все несвободнее, они остаются
пленниками своих материальных помыслов и устремлений". Л.Эрхард даже включал
гарантию против внезапного обеднения в число фундаментальных прав: "Принцип
стабильности цен следует включить в число основных прав человека, и каждый
гражданин вправе потребовать от государства ее сохранения".
В обыденной социальной реальности даже богатейших стран Запада бедность является
обязательным элементом ("структурная бедность") и служит важным фактором
консолидации гражданского общества. Каждый гражданин всегда имеет перед глазами
печальный пример людей, выброшенных из общества. Советского человека, попавшего
на Запад, поначалу удивляло, что пресса и телевидение очень обильно, с массой
устрашающих деталей показывают крайнюю бедность части их общества. В этом нет
никакого "саморазоблачения" - обществу не стыдно за эту бедность, регулярно
показывать ее в назидание всем благополучным необходимо.
Скажу об особой категории выброшенных из общества бедных людей - душевнобольных.
Количество неноpмальных в западных гоpодах поpажает. Там тепеpь новая политика -
закpывать психиатрические больницы и выставлять пациентов на улицу. Свобода! А
главное, экономия. Главный психиатp Нью Йоpка, сам из католиков, с гоpечью
писал: "Беззаветные защитники так называемой свободы обpекают этих отвеpженных
на жалкое существование, таящее большую опасность для них самих и, неpедко, для
общества". Эту ценность откpытого общества в Россию уже внедpили: закон
запpещает оказывать сумасшедшему помощь, если он сам об этом не попpосит.
Кстати, в обзоpе о состоянии психиатрических больниц на Западе экспеpт из Швеции
замечает, что "к психопатам очень хоpошо относились в больницах России и
избивали ногами в США". Под Россией имеется в виду СССР. Пpи всей бедности и
дефектах наших больниц - почему бы это? Потому, что советская цивилизация взяла
от Православия представление, что все люди - братья. А в США подспудно считают,
что "Христос пошел на крест не за всех", и большинство - отверженные. У
сумасшедшего его отверженность выявилась наглядно - и его можно и нужно бить
ногами.
Надо сказать, что хотя страны православной и исламской культуры резко отличаются
от Запада в отношении к бедности, и сам Запад в этом вопросе не един. До сих пор
заметны различия в "католическом" и "протестантском" Западе. Тем, например,
сложились две разные системы благотворительности. Они представлены "Армией
спасения" в протестантских странах и огромной международной католической
организацией "Caritas" (Милосердие).
Кстати, западная помощь "бедным всего мира" исключительно сильно политизирована,
из нее вытравлены исходные евангельские принципы. Израиль получает от США помощь
на одного бедного в 100 раз большую, чем Бангладеш, хотя средний доход в Израиле
превышает 12000 долларов на душу населения.
Вернемся к "Caritas". Эта организация ведет исключительно широкие и философски
глубокие исследования бедности. Мне удалось поработать в библиотеке этой
организации в Испании и почитать отчеты ее исследовательских групп. Это
исключительно важный для нас материал. К сожалению, никакого интереса к
современному знанию по проблеме бедности, накопленному в этой организации, в
России не проявили ни государственные, ни научные, ни общественные организации.
Например, Российский гуманитарный научный фонд год за годом отказывал в даже
небольших грантах на то, чтобы ввести эти обобщенные сведения в научный оборот в
России. Эксперты РГНФ не голодают!
В целом, и на католическом Западе в этой сфере идет "тихая Реформация". Так, в
Бразилии в систему вошли "социальные чистки". Ныне в ее культуре фактически
принята идея апартеида, основанная на идущем от протестантской концепции
"предопределенности" расизме. Сознательно создается общество двух коридоров -
то, что в "развитом" Западе выражается, например, в концепции школы.
"Вторжение протестантского Запада" происходит даже в католической Испании. Оно
выражается во многих проявлениях расизма, которого раньше здесь не было. Это -
вытеснение иезуитов "Опусом деи", а католической благотворительности -
"социальными службами". Старики от них бегут ночевать зимой на улице только по
тому, с какими словами их там заставляют мыться56.
Западное общество иногда называют "обществом двух третей" - поддержание трети
общества за чертой бедности создает самую стабильную конструкцию. Разделение на
богатых и бедных на современном Западе утратило классовый характер, в привычных
нам терминах марксизма его понять трудно. Рабочий вошел в то, что называется
"средний класс" и живет так, как живут две трети населения. Буржуазии и не
требовалось подкупать всех бывших пролетариев - треть общества ос
...Закладка в соц.сетях
