Жанр: История
Пёрл-харбор, 7 декабря 1941 года. быль и небыль
... взялся за выяснение военных
возможностей Японии. 5 сентября император собрал Коноэ, начальников штабов армии и
флота. Он осведомился у военных, сколько времени потребуется для кампании против
США на Тихом океане. Генерал Сугияма браво отрапортовал: три месяца. Император
резко напомнил генералу, что тот был военным министром в 1937 году, когда возник
"китайский инцидент". Тогда Сугияма обещал, что все будет кончено в один месяц,
прошло уже четыре года, а войне в Китае нет ни конца, ни края. В смятении Сугияма
принялся подробно объяснять, что громадные просторы Китая не дали возможности
провести операции по плану. На это император раздраженно возразил, что если Китай
велик, то Тихий океан безбрежен. Генерал смешался, понурил голову и замолк. На
помощь пришел начальник главного морского штаба адмирал Нагано. Он с большим
тактом заметил, что положение Японии напоминает состояние тяжелобольного, которому
предстоит операция. Без нее больной угаснет, но и операция опасна. По мнению
вооруженных сил, необходимо попытаться добиться успеха путем переговоров, если это
не удастся, тогда пойти на операцию - начать войну.
6 сентября состоялось ключевое совещание у императора, на котором договорились, что,
если Япония к началу октября не осуществит своих "минимальных требований" в
переговорах с Соединенными Штатами, тогда "мы немедленно примем решение о
подготовке к войне против США, Англии и Голландии". Военщина была очень довольна.
Октябрь был избран по настоянию военных в интересах успеха: наилучшая погода для
десантных операций стояла в ноябре, в декабре действовать было бы труднее, а январь
исключался из-за северо-восточных ветров. Участники совещания с большой долей
лицемерия сетовали на США. После принятия решения император скорбно процитировал
старинное стихотворение примерно такого содержания: "Моря простираются во все
стороны от наших берегов, и мое сердце говорит народам мира: почему ветры волнуют
море и нарушают мир между нами?"{204} Сделал паузу и сообщил, что стихотворение
написал его дед, император Мэйдзи, и он напомнил его, чтобы все поняли миролюбивые
чаяния деда. [179]
После совещания у императора 6 сентября военные занялись реальным делом -
форсированной подготовкой к войне, включая операцию против Пёрл-Харбора, а
политики устремились в погоню за миражем - возможностью добиться удовлетворения
японских требований путем переговоров с Соединенными Штатами.
Уже вечером 6 сентября Коноэ пригласил Грю на тайное совещание. Они встретились в
доме общего знакомого. Посол приехал в автомобиле, с которого были сняты все знаки,
указывавшие на принадлежность машины к дипломатическому корпусу. За поздним
обедом премьеру и послу прислуживала только дочь хозяина дома; Коноэ заверил Грю,
что о встрече никто не знает (на самом деле он получил согласие основных министров на
нее). Премьер, разумеется, умолчал, что днем состоялось совещание у императора. Но
Грю все равно почувствовал нечто необычное: собеседник заклинал его устроить встречу
с Рузвельтом, ибо, хотя позиция Хэлла, как выразился Коноэ, "была блестящей с точки
зрения принципа", конкретные проблемы можно решить лишь с президентом.
Грю немедленно сообщил в Вашингтон об усилиях японского правительства достичь
"конструктивного примирения"{205}. Хэлл и К°, однако, по-прежнему приглашали
японцев присоединиться к высоким принципам международных отношений.
Несмотря на новые просьбы Коноэ сообщить предложения США, американские
руководители уклонялись от определенного ответа. Многочисленные документы,
которыми обменялись в сентябре и первой половине октября США и Япония, не
подвинули переговоры ни на шаг. Американская сторона в лучшем случае предлагала
японцам еще раз изучить ноту Хэлла от 21 июня. В ответ японские представители прямо
обвинили американских дипломатов в том, что они отказываются "выложить карты на
стол".
Грю, находившийся в Токио и имевший возможность вплотную наблюдать политическую
обстановку в столице Японии, не мог понять неуступчивости собственного правительства.
29 сентября он предупредил Вашингтон: если встреча между Коноэ и Рузвельтом не
произойдет, тогда правительство падет и будет заменено "военной диктатурой, которая
не захочет избежать столкновения в лоб с Соединенными Штатами"{206}. Отправив
телеграмму, посол пометил в своем дневнике: "Для премьер-министра Японии потрясти
все прецеденты и традиции, а в этой стране их так чтят, и выразить желание явиться со
шляпой в руке для [180] встречи с президентом США на американской земле - одно это
служит мерилом решимости правительства ликвидировать громадный вред, причиненный
отчуждением нашей могучей и потенциально разгневанной страны"{207}. Однако
Рузвельт упорно отклонял все попытки японского правительства убедить его встретиться
с Коноэ.
Неуступчивость Соединенных Штатов привела к резкому падению престижа
правительства Коноэ в Японии. Напрасно он силился убедить военных, что на
переговорах с Рузвельтом, если когда они и состоятся, он будет с ними. Напрасно он
обращал внимание на список "миролюбивых" генералов и адмиралов, включенных в
делегацию. Они принадлежали к крайней военщине, некоторые из них знали даже о
подготовке Пёрл-Харбора! Главный представитель от флота - адмирал Иосида, в
прошлом военно-морской министр. От армии - заместитель начальника генерального
штаба генерал-лейтенант Осаму Цукада. А чего стоил "маньчжурский Лоуренс" генераллейтенант
Кэндзи Доихара, возглавлявший японские спецслужбы в Китае. Экстремистам
все было мало, они требовали призвать более энергичных людей к управлению страной.
Тодзио пришел
20 сентября на очередном заседании Координационного комитета военные предъявили
Коноэ ультиматум - вынести решение о начале военных действий не позднее 15 октября.
В противном случае вооруженные силы не смогут должным образом подготовиться к
операциям в конце года. Военные планировщики рассчитали, что весенняя распутица в
Сибири кончается в марте. После чего возможны операции против Советского Союза.
Исходя из этого, на овладение районом Южных морей отводилось 120 дней.
Следовательно, войну против США и Англии нельзя начать позднее начала декабря{208}.
Коноэ впал в отчаяние. Он уехал "отдыхать". Злоязычные в столице давно заметили
странное совпадение: стоило назреть кризису, как премьер ощущал острую потребность в
отдыхе. 1 октября он вернулся к делам, а 2 октября пришел, наконец, ответ из
Вашингтона: Рузвельт отклонил предложение о встрече.
Коноэ поделился с коллегами давней мечтой стать монахом в буддийском монастыре.
Тодзио заметил, что в жизни человека бывают такие случаи, когда ему лучше прыгнуть с
закрытыми глазами с террасы Кийомиятцудера [181] (буддийский храм в окрестностях
Киото), нависшей над обрывом. Коноэ согласился, что такая идея может прийти человеку
в голову, но он, как премьер страны, не может согласиться, что именно так следует
решать проблемы, стоящие перед Японией.
Семейные праздники обычно смягчают сердца людей. По этой причине, а также для
безотлагательного вынесения решения о дальнейшей политике князь Коноэ приурочил
совещание руководителей правительства ко дню своего рождения - 12 октября. В это
воскресенье ему исполнилось пятьдесят лет. Министры собрались в доме именинника.
Пристойной, приличествующей случаю беседы не получилось.
- Мы стоим на распутье и должны решить либо в пользу мира, либо в пользу войны. Я
считаю, что решение целиком и полностью зависит от премьера, - холодно заметил
военно-морской министр.
- Я бы высказался за продолжение переговоров... - нерешительно начал Коноэ. Тодзио
прервал князя и, чеканя фразы, произнес:
- Решение премьера поспешно. Коротко говоря, вопрос сводится к следующему: есть или
нет возможность успешно завершить переговоры. Вести переговоры, в которых нет
надежды на успех, и в конечном итоге упустить благоприятные условия для начала
военных действий чревато серьезными последствиями.
Повернувшись к министру иностранных дел, Тодзио осведомился, есть ли возможность
добиться сдвигов в переговорах. Тот ответил, что основное разногласие - вопрос о
пребывании японских войск в Китае. Если армия уступит, тогда, быть может, можно
рассчитывать на успех переговоров.
- Пребывание войск в Китае - вопрос жизни и смерти для армии, и здесь никакие
уступки невозможны, - отрезал Тодзио.
- Разве нельзя, - мягко заметил Коноэ, - на время забыть о славе и пожать плоды,
выполнить формальности, на которых настаивает Америка, причем результат будет тот
же самый, что и "размещение войск"{209}.
Тодзио не хотел и слышать об этом. Четырехчасовое совещание окончилось
безрезультатно, день рождения Коноэ был безвозвратно испорчен. Гости разошлись
сумрачные, а у князя опустились руки. Он видел, что дни его премьерства сочтены.
14 октября Коноэ сделал последнюю попытку, переговорив [182] до начала заседания
кабинета с глазу на глаз с Тодзио. Он обратил внимание генерала на то, что никто не
может предсказать продолжительность войны с США, если Япония решится "выпустить
стрелу из лука". Может быть, пять лет, может быть, десять. Князь провел параллель с
курсом Японии в русско-японскую войну в 1904 году, что так любили делать многие
лидеры в Токио. Он напомнил, что 4 февраля 1904 года перед окончательным решением о
нападении на Россию император вызвал доверенного советника маркиза Ито и спросил
его, есть ли вероятность полной победы. Ито ответил, что нет, но Япония сможет
закрепить первоначальные успехи быстрым заключением мира при посредничестве
Соединенных Штатов.
Ныне, взывал князь, такой третьей державы-посредницы сыскать невозможно. А дела
Германии на восточном фронте идут неважно. Не лучше ли, предложил Коноэ, как-то
разрешить "китайский инцидент", подождать исхода войны в Европе и сыграть
решающую роль на мирной конференции, опираясь на военную мощь империи.
Тодзио не тронула взволнованная речь Коноэ. Он мрачно заметил, что премьер уделяет
слишком много внимания слабостям Японии, забыв, что и у Соединенных Штатов есть
слабые места. "Вообще я думаю, что разногласия в политике порождаются несходством
наших характеров", - заявил Тодзио и откланялся.
На заседание кабинета, состоявшееся позднее в тот же день, Тодзио явился в состоянии
крайнего озлобления. Нисколько не сдерживаясь, он обрушился на политиков. Министры
замерли на своих местах. Попытка Тоёда объяснить цели дипломатии вызвала яростный
приступ бешенства у Тодзио. Он исступленно бранился, обвинял дипломатов в том, что
они срывают все и вся. Впервые кабинет увидел Тодзио в действии. После его нападок на
Тоёда никому не захотелось продолжать дискуссию. Военщина устами Тодзио дала ясно
понять, что нынешний кабинет неприемлем. Военный министр ушел, оставив
правительство в растерянности. Вскоре через посланца он передал Коноэ: пусть премьер
больше не ищет встречи с ним, генерал не может за себя поручиться.
В политических кругах Японии давно горько шутили: если хотите узнать, какова внешняя
политика страны, не нужно терять время и обращаться к премьеру или к министру
иностранных дел, сходите в генеральный штаб. Разрешение правительственного кризиса
15-17 октября 1941 года подтвердило правоту острословов. [183]
Военщина пошла напролом. Представители генерального штаба уведомили политиков,
что, если правительство не окажется полностью в руках армии, возникнут "внутренние
беспорядки". Дальнейших разъяснений не требовалось: события 30-х годов еще были
свежи в памяти. Тодзио и его сторонники усиленно нагнетали тревогу. Именно в эти дни,
узнав, что в Токио работает запеленгованный радиопередатчик, Тодзио приказал
арестовать двух германских подданных - Зорге и Клаузена. Разумеется, в момент ареста
никто в японской охранке не подозревал, что они советские разведчики. Тодзио просто не
хотел оставить ни одного камня нетронутым, чтобы подорвать положение ненавистного
Коноэ, при правлении которого в столице работали тайные передатчики.
16 октября правительство Коноэ подало в отставку. Все приходит своим чередом. В конце
декабря 1945 года Коноэ покончил с собой. Он оставил документ, в котором, как обратила
внимание "Нью-Йорк таймс", возлагал "вину за войну на Тихом океане и катастрофу
своей страны на всех, исключая себя... Но в его премьерство началась война Японии
против Китая, он совместно с Мацуока сколотил фашистский союз с Германией и
Италией... В момент прозрения после капитуляции Японии Коноэ искренне признал, что
японское правительство долго было "двуглавым драконом, правительство обещало одно, а
другая голова - военные приказывали другое"...{210}.
17 октября император вызвал Тодзио и поручил ему формирование нового кабинета. 57летний
генерал согласился. По дороге из императорского дворца он объехал
наисвятейшие места: гробницу императора Мэйдзи, памятник герою русско-японской
войны Того и храм Ясукуни. Он смиренно просил богов наставить его на истинный путь.
Они, вероятно, подсказали состав нового правительства, метко прозванного
немногочисленными либералами "ненадежнейшей маньчжурской бандой". Новый
премьер сохранил за собой пост военного министра и еще взял портфель министра
внутренних дел. Открывается эра "сёгуната Тодзио", испуганно шептались по углам
токийцы.
18 октября было официально объявлено о создании правительства Тодзио и о присвоении
премьеру ранга полного генерала. Напутствие императора оказалось беспрецедентным:
Тодзио было сказано, что новое правительство не связано никакими предшествующими
решениями. Приняв пост, Тодзио немедленно вызвал начальника управления шифров и
кодов Кадзуро Камеяма. Премьер [184] напомнил ему о книге Ярдли и потребовал
доложить, надежны ли действующие коды. Камеяма поторопился заверить сурового
генерала, что "на этот раз у нас все в порядке"{211}.
В Соединенных Штатах популярнейший журнал "Лайф" сообщил читающей публике:
приход Тодзио - победа "нацистов", от нового кабинета "попахивает порохом". Но,
разъяснил журнал, "Тодзио давно рвется в бой. В 1937 году он заявил: "Япония должна
быть готова воевать одновременно с Китаем и Россией". Она уже воюет с Китаем, а
сосредоточение 25 японских дивизий на советской границе выглядит, как будто Япония
собирается вот-вот броситься на Россию"{212}.
"Они направляются на север"
В середине октября советник японского посольства в Вашингтоне Хидэнари Терасаки
встретился с начальником оперативного управления штаба флота США адмиралом
Ричмондом Тернером. Встреча носила полуофициальный характер, и поэтому обычно
сдержанный Терасаки дал волю своим чувствам. Он заявил: "Соединенные Штаты стоят
на крайне идеалистических позициях относительно Дальнего Востока... Но разговоры о
принципах - всего лишь любимый конек богачей. Если оставить в стороне принципы, то,
на мой взгляд, ваша цель заключается в том, чтобы заставить нас воевать в Китае, пока мы
не будем истощены. С другой стороны, вы сами проводите очень реалистическую
политику в Центральной Америке. Не будем говорить о Панаме, мы можем найти массу
современных примеров, подтверждающих мою мысль... Материально мы, японцы, беднее
американцев. Я не знаю, чем закончится война между нами, но даже если мы потерпим
поражение, Япония будет драться до конца"{213}.
16 октября на первой полосе "Нью-Йорк таймс" появилось сообщение из Токио о
публичном выступлении начальника японской морской разведки капитана Хидео Хирада.
США и Япония, говорил он, "подошли к тому пункту, когда их дороги разойдутся...
Америка, чувствующая себя неуверенной в нынешней обстановке, проводит громадное
расширение флота. Однако Америка не может вести одновременно операции в
Атлантическом и Тихом океанах. Императорский флот готов к худшему и завершил всю
необходимую подготовку. Больше того, императорский [185] флот горит желанием
действовать, если это окажется необходимым".
Если даже ответственные японские деятели заговорили таким языком, тогда отпадали
сомнения, что кризис в американо-японских отношениях мог быть разрешен только силой
оружия. Однако в Вашингтоне слепо верили, что Япония начнет войну, но не против
Соединенных Штатов. Под это убеждение в американских ведомствах снизу доверху
подгоняли факты, которые допускали иное толкование.
В октябре 1941 года в Вашингтон приехал один из крупных английских военных деятелей,
лорд Маунтбэттен. Он попросил разрешения у Старка проехать на Гавайи и ознакомиться
с состоянием Пёрл-Харбора. Ради бога, ответствовал адмирал, но только с условием
прочитать лекцию американским офицерам об опыте борьбы с немецкими подводными
лодками в Атлантике. Лекция в Пёрл-Харборе прошла с блеском, а по ее окончании
флотская молодежь осадила маститого докладчика вопросами, как США могут вступить в
войну.
Польщенный вниманием аудитории, Маунтбэттен вооружился указкой и ткнул в ПёрлХарбор
на карте Тихого океана. "Переждав громкие возгласы недоумения и несогласия,
Маунтбэттен объяснил американской аудитории, почему он указал на Пёрл-Харбор как на
место, где США вступят в войну. Он подчеркнул, что Япония традиционно начинает
военные действия внезапным нападением. Так случилось в ночь 9 февраля 1904 года,
когда русский флот был атакован на якорной стоянке в Порт-Артуре, и с этого началась
русско-японская война.
Маунтбэттен также рассказал о внезапной английской атаке с воздуха против
итальянского флота на якорной стоянке в Таранто 11 ноября 1940 года". По возвращении
в Вашингтон Маунтбэттен получил часовую аудиенцию у Старка, которому попытался
внушить, что в свете уроков Таранто американские корабли в Пёрл-Харборе беззащитны в
случае налета палубной авиации. Старк внимательно выслушал англичанина и
благодушно заключил беседу: "Боюсь, что претворение в жизнь даже части ваших
рекомендаций сделает ваш визит в США очень дорогим для американского флота"{214}.
15 октября Рузвельт сообщает Черчиллю о несомненных, как ему представлялось,
последствиях прихода к власти нового правительства: положение с японцами
определенно ухудшилось, "и я думаю, что они направляются [186] на север (разрядка
моя. - Н. Я.), однако ввиду этого вам и мне обеспечена двухмесячная передышка на
Дальнем Востоке"{215}. На следующий день правительство Коноэ ушло в отставку. Как
реагировали на это Соединенные Штаты? Хотя американские историки написали
библиотеки книг по вопросам внешней политики, этот важнейший вопрос почти не
освещается. Вот объяснение Лангера и Глисона в книге, вышедшей в 1954 году:
"Президент, узнав об отставке Коноэ, немедленно отменил обычное заседание
правительства и в течение двух часов совещался с министрами: Хэллом, Стимсоном,
Ноксом, генералом Маршаллом, адмиралом Старком и Гарри Гопкинсом. К сожалению,
нет никаких сведений об этом совещании, за исключением пометки в дневнике
Стимсона: "Мы стоим перед деликатной проблемой вести дипломатические дела так,
чтобы Япония оказалась неправой, чтобы она первой совершила дурное - сделала
первый открытый шаг!"{216}
Спустя почти тридцать лет и громадные книги Г. Пранджа "Мы спали на рассвете" (1981)
и "Пёрл-Харбор: вердикт истории" (1986) не только не добавили ничего нового, но
основательно запутали уже сказанное. Прандж привел процитированные слова Стимсона
и "разъяснил": "В последующие годы историки ревизионистской школы судорожно
хватались за такие прискорбно неудачные формулировки, как свидетельство того, что
Рузвельт умышленно подстрекнул японцев начать войну на Тихом океане и особенно
напасть на Пёрл-Харбор. На деле военный министр выразил одну из самоочевидных
истин, известных всем, но о которых (особенно в правительственных кругах) редко
говорят вслух: ни одно правительство не желает предстать перед своим народом и
потомками в неприглядном свете"{217}.
Как ни петляют американские историки, оказавшиеся перед высокой стеной секретности,
все же можно в общих чертах представить если не выводы совещания у президента, то его
общий тон. На это проливает свет директива Старка, направленная Киммелю 16 октября.
"Отставка японского кабинета создала серьезную обстановку. Если будет сформировано
новое правительство, оно, по-видимому, будет крайне националистическим и
антиамериканским. Если у власти останется кабинет Коноэ, он будет действовать, имея
другой мандат, не предусматривающий сближение с США. В любом случае наиболее
возможна война между Японией и Россией (разрядка [187] моя. - Н. Я.). Поскольку в
Японии считают США и Англию ответственными за ее нынешнее отчаянное положение,
есть вероятность того, что Япония может напасть и на эти две державы". О том, каковы
были шансы последнего по сравнению с агрессией Японии против СССР, красноречиво
говорит следующее: Старк изменил в проекте "вероятна" на "возможна" при подготовке
директивы, а также предписал командующему Тихоокеанским флотом "принять должные
меры предосторожности... но не провоцировать Японию"{218}.
Ход мысли Г. Старка виден из его письма 17 октября, в котором объяснялась отданная
накануне директива: "Дорогой Киммель! Дела у нас здесь последние двадцать суток идут
ни шатко ни валко, а впрочем, ты знаешь все, что мы делаем. Лично я не верю, что
Япония может пойти на нас войной, и в директиве, посланной тебе, я говорю о
"вероятности", больше того, я значительно смягчил в окончательной редакции
представленный мне проект директивы. Быть может, я не прав, но надеюсь, что это не
так. В любом случае после долгой возни в Белом доме решили, что нам все же нужно быть
начеку... Ты, наверно, помнишь то письмо, мое письмо, в котором я сообщал мнение
оперативного управления, предсказывавшего нападение Японии на Сибирь в августе.
Тогда я писал, что Япония не сделает ни одного определенного шага в этом направлении,
пока обстановка не прояснится. Я думаю, что все это произойдет автоматически"{219}.
Действительно, во второй половине октября положение на советско-германском фронте
было очень тяжелым для СССР.
Естественно, эти документы подробно обсуждались Киммелем и Шортом. Впоследствии
генерал Шорт свидетельствовал: в штабах на Гавайях из них заключили, что "была очень
большая вероятность войны между Россией и Японией... Это ослабило, с моей точки
зрения, возможность немедленной войны между США и Японией, ибо они (в
Вашингтоне. - Н. Я.), очевидно, считали наиболее вероятной японо-русскую
войну"{220}. Напрасно скромничал генерал Шорт и сваливал все на Вашингтон. Его
собственный разведотдел в ориентировке намерений Японии на 12.00 17 октября
докладывал командованию, то есть тому же Шорту: "Основное направление политики
Японии... останется неизменным, ожидается, что Япония скоро бросит военный вызов
державе или группе держав, противодействующих этой политике". Затем перечислялись
возможные действия Японии: "1. Нападение на Россию с [188] востока. 2. Оказание
давления на Индокитай и Таиланд для получения военных баз и гарантий экономического
сотрудничества. 3. Нападение на английские владения на Дальнем Востоке. 4. Оборона
против американского нападения в поддержку Англии"{221}. Вот так!
Английское правительство было всецело согласно с США, что Япония в ближайшее время
нападет на СССР. Однако, рассматривая эту перспективу с точки зрения национальных
интересов Англии, в Лондоне считали неразумным допустить, чтобы державы "оси" били
своих противников "поодиночке" - в данном случае Советский Союз. Английское
правительство осведомлялось, что "сделают Соединенные Штаты в случае нападения
Японии на Россию".
Американские расчеты строились на том, что 18 октября правительство сформировал
генерал Хидэки Тодзио. Он был тесно связан с Квантунской армией и рассматривался
американскими политиками как сторонник Германии. Аналогичных взглядов
придерживались и в Лондоне. Руководство английской разведки на Дальнем Востоке
докладывало: "Новый премьер настроен всецело прогермански. Считается, что японцы
бросятся на Владивосток и Приморье, как только предстанет неизбежным распад
советского сопротивления... Пока русские сильнее в Сибири, несмотря на возможные
изъятия войск оттуда, но Приморье и Владивосток могут быть, без всякого сомнения,
захвачены японцами"{222}.
В Вашингтоне, да и в Лондоне было упущено из виду только то небольшое
обстоятельство, что как Тодзио, так и новый министр иностранных дел Сигэнори Того, в
прошлом посол в Москве, лучше, чем кто-либо другой в Токио, понимали силу Советского
Союза и сложность войны против него.
22 октября Хэлл ответил англичанам: "Правительство США еще не решило, что делать в
случае нападения Японии на СССР"{223}. Английское правительство в ответ высказалось
за совместное предостережение (США, Англии и СССР) Японии "против блокады
Владивостока или нападения на Сибирь". Соединенные Штаты отказались. Почему?
Хэлл, пишут Лангер и Глисон, "решил на время рассматривать японскую агрессию в
целом, а не заниматься ее отдельными проявлениями. Тем не менее Вашингтон решил
отныне направлять поставки в Россию через Архангельск, а не Владивосток"{224}.
Объяснение "научных светил" из УСС и ЦРУ решительно ничего не проясняет. Дело
было, [189] конечно, в том, что влиятельные силы в Соединенных Штатах старались не
сделать ничего, что могло бы отвратить Японию от агрессии против Советского Союза.
"Б-17": через Гавайи на Филиппины
В разведывательном управлении штаба армии США - Дж-2 - офицеры имели доступ ко
всем материалам, к каким имел и президент. Они видели глобальные замыслы агрессоров
- Германии и Японии - и понимали, что основной фронт второй мировой войны
держит Красная Армия, защищающая на советской земле и американцев. Простой
здравый смысл и элементарное чувство самосохранения подсказывали - нельзя
допустить, чтобы на Востоке Советскому Союзу нанесли предательский удар в спину.
Этими бесхитростными мыслями офицеры управления делились со своим
правительством.
2 октября руководство управления направило "наверх" пространную аналитическую
записку, в которой глубоко, со всех точек зрения рассмотрело позицию США в
переговорах с Японией. К этому времени было известно, что главное препятствие на пути
договоренности - это требован
...Закладка в соц.сетях
