Жанр: История
Рассказы
... и там в
отчаянии швырнул свою беспомощную кисть в пропасть, поняв, что нарисовать
этот чудесный водопад так же невозможно, как нельзя изобразить на бумаге рев
низвергающейся воды. Правда, его редко охватывало желание передавать картины
живой природы, потому что она интересовала его скорее как фон для
изображения фигур и лиц, отмеченных мыслью, страстями или страданием. А
такого рода набросков он скопил за время своих скитаний великое множество.
Гордое достоинство индейских вождей, смуглая красота индианок, мирная жизнь
вигвамов, тайные вылазки, битва под угрюмыми соснами, гарнизон пограничной
крепости, диковинная фигура старика француза, воспитанного при дворе,
обветренного и поседевшего в этих суровых краях, - вот сюжеты нарисованных
им портретов и картин. Упоение опасностью, взрывы необузданных страстей,
борьба неистовых сил, любовь, ненависть, скорбь, исступление - словом, весь
потрепанный арсенал чувств нашей древней земли - представился ему в новом
свете. В его папках хранились иллюстрации к книге его памяти, и силою своего
гения он должен был преобразить их в высокие создания искусства и вдохнуть в
них бессмертие. Он ощущал, что та глубокая мудрость, которую он всегда
стремился постичь в живописи, теперь найдена.
Но всюду - среди ласковой и угрюмой природы, в грозных чащах леса и в
убаюкивающем покое рощ за ним неотступно следовали два образа, два
призрачных спутника. Как все люди, захваченные одним всепоглощающим
стремлением, художник стоял в стороне от обычных людей. Для него не
существовало иных надежд, иных радостей, кроме тех, что были в конечном
счете связаны с его искусством. И хотя он отличался мягким обхождением и
искренностью в намерениях и поступках, добрые чувства были чужды его душе;
сердце его было холодно, и ни одному живому существу не дозволялось
приблизиться, чтобы согреть его. Однако эти два образа сильнее, чем кто-либо
другой, вызывали в нем тот необъяснимый интерес, который всегда привязывал
его к увековеченным его кистью созданиям. Он с такой проницательностью
заглянул в их душу и с таким неподражаемым мастерством отобразил плоды своих
наблюдений на портретах, что ему уже немного оставалось для достижения того
уровня - его собственного сурового идеала, - до которого не поднимался еще
ни один гений. Ему удалось, во всяком случае так он полагал, разглядеть во
тьме будущего страшную тайну и несколькими неясными намеками воспроизвести
ее на портретах. Столько душевных сил, столько воображения и ума затратил он
на проникновение в характеры Уолтера и Элинор, что чуть ли не считал их
самих своими творениями, подобно тем тысячам образов, которыми он населил
царство живописи. И потому призраки Уолтера и Элинор неслышно проносились
перед ним в сумраке лесов, парили в облаках брызг над водопадами, встречали
его взор на зеркальной глади озер и не таяли даже под жаркими лучами
полуденного солнца. Они неотступно стояли в его воображении, но не как
навязчивые образы живых, не как бледные духи умерших, - нет, они всегда
являлись ему такими, какими он изобразил их на портретах, с тем неизменным
выражением, которое его магический дар вызвал на поверхность из скрытых
тайников их души. Он не мог уехать за океан, не повидав еще раз двойников
этих призрачных портретов, - и он отправился к ним.
"О волшебное искусство! - в увлечении размышлял он по дороге. - Ты
подобно самому творцу. Бесчисленное множество неясных образов возникает из
небытия по одному твоему знаку. Мертвые оживают вновь; ты возвращаешь их в
прежнее окружение и наделяешь их тусклые тени блеском новой жизни, даруя им
бессмертие на земле. Ты навсегда запечатлеваешь промелькнувшие исторические
события. Благодаря тебе прошлое перестает быть прошлым, ибо стоит тебе
дотронуться до него - и все великое навсегда остается в настоящем, и
замечательные личности живут в веках, изображенные в момент свершения тех
самых деяний, которые их прославили. О всемогущее искусство! Перенося едва
различимые тени прошлого в краткий, залитый солнцем миг, называемый
настоящим, можешь ли ты вызвать сюда же погруженное во мрак будущее и дать
им встретиться? Разве я не достиг этого? Разве я не пророк твой?"
Охваченный этими гордыми и в то же время печальными мыслями, художник
начал разговаривать вслух, идя по шумным улицам среди людей, которые не
догадывались о терзавших его думах, а приведись им подслушать его
размышления, не поняли бы их, да и вряд ли захотели бы понять. Плохо, когда
человек вынашивает в одиночестве тщеславную мечту. Если вокруг него нет
никого, по кому он мог бы равняться, его стремления, надежды и желания
грозят сделаться необузданными, а сам он может уподобиться безумцу или даже
стать им. Читая в чужих душах с прозорливостью почти сверхъестественной,
художник не видел смятения в своей собственной душе.
- Вот, верно, их дом, - проговорил он и, прежде чем постучать,
внимательно оглядел фасад. - Боже, помоги мне! Эта картина! Неужели она
всегда будет стоять перед моими глазами? Куда бы я ни смотрел, на дверь ли,
на окна, - в рамке их я постоянно вижу эту картину, смело написанную,
сверкающую сочными красками. Лица - как на портретах, а позы и жесты - с
наброска!
Он постучал.
- Скажите, портреты здесь? - спросил он слугу, а затем, опомнившись,
поправился: - Господин и госпожа дома?
- Да, сэр, - ответил слуга и, обратив внимание на живописную внешность
художника, которая бросалась в глаза, добавил: - И портреты тут.
Художника провели в гостиную, дверь из которой вела в одну из внутренних
комнат такой же величины. Поскольку в первой комнате никого не оказалось,
художник прошел к двери, и здесь взорам его представились и портреты и сами
их живые прототипы, так давно занимавшие его мысли. Невольно он замер у
порога.
Его появления не заметили. Супруги стояли перед портретами, с которых
Уолтер только что отдернул пышный шелковый занавес. Одной рукой он еще
держал золотой шнур, а другой сжимал руку жены. Давно скрытые от глаз,
портреты с прежней силой приковывали к себе взор, поражая совершенством
исполнения, и, казалось, не дневной свет оживлял их, а сами они наполняли
комнату каким-то горестным сиянием. Портрет Элинор выглядел почти как
сбывшееся пророчество. Задумчивость, перешедшая потом в легкую печаль, с
годами сменилась на ее лице выражением сдержанной муки. Случись Элинор
испытать страх, ее лицо стало бы точным повторением ее портрета. Черты
Уолтера приняли хмурое и угрюмое выражение: лишь изредка они оживлялись,
чтобы через минуту стать еще более мрачными. Он переводил глаза с Элинор на
ее портрет, затем взглянул на свой и погрузился в его созерцание.
Художнику показалось, что он слышит у себя за спиной тяжелую поступь
судьбы, приближающейся к своим жертвам. Странная мысль зашевелилась у него в
мозгу. Не в нем ли самом воплотилась судьба, не его ли избрала она орудием в
том несчастье, которое он когда-то предсказал и которое теперь готово было
свершиться?
Однако Уолтер все еще молча рассматривал свой портрет, как бы ведя немой
разговор с собственной душой, запечатленной на холсте, и постепенно
отдаваясь роковым чарам, которыми художник наделил картину. Но вот глаза его
загорелись, а лицо Элинор, наблюдавшей, как ярость овладевает им, исказилось
от ужаса, и когда, оторвав взгляд от картины, он обернулся к жене, сходство
их с портретами стало совершенным.
- Пусть исполнится воля рока! - неистово завопил Уолтер. - Умри!
Он выхватил кинжал, бросился к отпрянувшей Элинор и занес его над ней. Их
жесты, выражение и вся сцена в точности воспроизводили набросок художника.
Картина во всей ее трагической яркости была закончена.
- Остановись, безумец! - воскликнул художник. Кинувшись вперед, он встал
между несчастными, ощущая, что наделен такой же властью распоряжаться их
судьбами, как изменять композицию своих полотен. Он напоминал волшебника,
повелевающего духами, которых сам вызвал.
- Что это? - промолвил Уолтер, и обуревавшая его ярость уступила место
мрачному унынию. - Неужели судьба не даст свершиться своему же велению?
- Несчастная женщина! - обернулся художник к Элинор. - Разве я не
предупреждал вас?
- Предупреждали, - ровным голосом отозвалась Элинор, оправившись от
испуга, и на лице ее появилось привычное выражение тихой грусти, - но ведь
я... я любила его!
Разве рассказ этот не заключает в себе глубокой морали? Если бы можно
было предугадать и показать нам последствия всех или хотя бы одного из наших
поступков, некоторые из нас назвали бы это судьбой и устремились ей
навстречу, другие дали бы себя увлечь потоком своих страстей, - но все равно
никого пророческие портреты не заставили бы свернуть с избранного пути.
ДЭВИД СУОН
(Фантазия)
Перевод И. Разумовского и С. Самостреловой
Подчас мы имеем лишь неясное представление даже о том, что самым
решительным образом сказывается на всем течении нашей жизни и определяет
нашу судьбу. И в то же время существует бесчисленное множество всяких
событий - если только их можно назвать так, - которые вот-вот готовы задеть
нас, но скользят мимо, не оставляя никаких ощутимых следов и ничем не
выдавая своего приближения - ни отблеском радости, ни тенью печали,
мелькнувшими в нашем сознании. Знай мы обо всех уготованных нам судьбой
неожиданностях, дни наши были бы так полны страхов и надежд, радостей и
разочарований, что нам не удалось бы испытать и минуты истинного покоя.
Подтверждением этому может служить страница из жизни Дэвида Суона,
неизвестная ему самому.
Нас не интересует, что было с Дэвидом до тех пор, пока ему не исполнилось
двадцать лет и мы не повстречались с ним на проезжей дороге, ведущей в
Бостон, куда он направлялся из своего родного городка к дядюшке, мелкому
бакалейному торговцу, обещавшему устроить его к себе в лавку. Скажем только,
что Дэвид родился в Нью-Хэмпшире, был сыном почтенных родителей, окончил
обычную школу и завершил свое образование, проведя год в классическом
Гилмантонском колледже. Стоял жаркий полдень, а Дэвид шагал с самого
рассвета, так что в конце концов, истомленный зноем и усталый, он решил
присесть где-нибудь в тени и подождать почтовую карету. Вскоре перед ним,
словно в угоду его желаниям, появилось несколько кленов, под сенью которых в
уютной ложбине так звонко и весело журчал ручеек, что казалось, он сверкал и
переливался для одного Давида. Не размышляя, так это или нет, Дэвид приник к
нему пересохшими губами, а потом растянулся на берегу, подложив под голову
вместо подушки свои пожитки - несколько рубашек и пару брюк, - увязанные в
простой полосатый платок. Солнечные лучи к нему не проникали, пыль, прибитая
вчерашним дождем, еще не поднималась с дороги, и ложе из травы казалось
молодому человеку приятнее мягкой постели. Рядом с ним дремотно журчал
ручей, над головой в синем небе тихо покачивались ветви кленов, и Дэвид
погрузился в глубокий сон, быть может, таивший в себе сновидения. Но мы
намереваемся рассказать о том, что произошло наяву.
Пока он крепко спал, лежа в тени, никто кругом не помышлял о сне, и по
залитой солнцем дороге мимо его убежища взад и вперед шли пешеходы,
проезжали верховые, катились повозки и экипажи. Некоторые из путников не
глядели ни вправо, ни влево и не подозревали о том, что он спит рядом.
Другие только рассеянно скользили по нему взглядом и, слишком занятые своими
мыслями, не обращали внимания на спящего. Третьи посмеивались, видя, как
крепко он спит, а иные, чьи души были полны презрения ко всему на свете,
изливали на него избыток своего яда. Вдовушка средних лет, улучив минуту,
когда поблизости не было ни души, заглянула под ветви деревьев и заметила
про себя, что спящий юноша очень хорош собой. Увидел его и проповедник -
поборник трезвости - и решил упомянуть о бедном Давиде в своей вечерней
беседе, приведя его в назидание как отвратительный пример беспробудного
пьянства. Но и похвалы, и осуждение, и насмешки, и равнодушие были одинаково
безразличны Давиду Суону - он их не слышал.
Не проспал он и нескольких минут, как на дороге показался быстро
приближавшийся коричневый экипаж, запряженный парой красивых лошадей,
который, поравнявшись с отдыхающим Давидом, внезапно остановился. Выпала
чека, и одно из колес соскочило с оси. Повреждение оказалось несложным и
причинило лишь минутный испуг пожилому коммерсанту и его жене,
возвращавшимся в этом экипаже в Бостон. Пока кучер и слуга прилаживали
колесо на место, супруги укрылись под сенью кленов и тут увидели журчащий
источник и уснувшего на берегу Дэвида Суона. Испытывая обычную в присутствии
спящего (какой бы незначительной ни была его персона) боязнь нарушить его
покой, коммерсант начал ступать как можно осторожнее, насколько позволяла
ему подагра, а его супруга старалась не шуршать шелковыми юбками, чтобы
неожиданно не разбудить Дэвида.
- Как крепко он спит, - прошептал старый джентльмен, - и как ровно дышит!
Я отдал бы половину своих доходов, чтобы спать вот так без всякого
снотворного - ведь его сон говорит о здоровье и безмятежном спокойствии!
- И, конечно, о молодости, - добавила его жена. - Такого здорового сна у
нас, стариков, не бывает. У нас все не так, как у молодых, - и сон другой, и
силы не те.
Чем больше смотрела на Дэвида пожилая чета, тем больший интерес возбуждал
в них этот незнакомый юноша, нашедший себе приют у самой дороги в укромной
тени кленов, пышные ветви которых свисали над ним, словно тяжелые узорчатые
занавеси. Заметив, что заблудившийся солнечный луч упал на лицо молодого
человека, старая дама осторожно отогнула ветку, желая заслонить его. И это
маленькое проявление заботы пробудило в ее душе материнскую нежность.
- Можно подумать, что само провидение привело сюда этого юношу, -
прошептала она мужу, - чтобы мы нашли его именно сейчас, когда убедились,
что сын двоюродного брата так обманул наши надежды. Мне кажется, он похож на
нашего покойного Генри. Не разбудить ли его?
- Зачем? - неуверенно спросил муж. - Ведь мы совсем ничего о нем не
знаем.
- Но у него такое открытое лицо, - горячо, хотя по-прежнему шепотом,
продолжала жена, - и такой невинный сон1
Во время этого тихого разговора сердце спящего не забилось сильней,
дыхание не участилось, на лице не промелькнуло и тени интереса. А между тем
в этот миг сама судьба склонилась над ним, готовая уронить ему в руки
богатый дар. Старый торговец потерял единственного сына и не имел
наследника, если не считать дальнего родственника, поведение которого он не
одобрял. При таких обстоятельствах иной человек способен порой и на более
странные поступки, чем, преобразившись в доброго волшебника, пробудить
юношу, заснувшего бедняком, для блеска и богатства.
- Давай разбудим его, - настойчиво повторила леди.
- Коляска готова! - прозвучал позади них голос слуги.
Старики вздрогнули, покраснели и заспешили прочь, удивляясь в душе, как
это им могла прийти в голову такая нелепая мысль. В экипаже торговец
откинулся на спинку сиденья и принялся размышлять о великолепном приюте,
который он выстроит для разорившихся негоциантов. А Дэвид Суон в это время
продолжал спокойно спать.
Экипаж не отъехал и двух-трех миль, как на дороге появилась хорошенькая
молодая девушка, которая шла, словно приплясывая, и казалось, что с каждым
шагом ее сердце весело подпрыгивает в груди. Вероятно, из-за этой-то
резвости у нее - почему бы нам не сказать об этом? - развязалась подвязка.
Почувствовав, что шелковая лента (если то действительно был шелк) вот-вот
соскользнет, она свернула под прикрытие кленов, и взору ее представился
юноша, спящий у ручья. Зардевшись, словно роза, от того, что она вторглась в
спальню к мужчине, да еще по такому поводу, она повернулась на цыпочках,
готовая убежать. Но спящему грозила опасность. Над его головой вилась
огромная пчела. Вз-вз-вз... - жужжала она, то мелькая среди листвы, то
вспыхивая в солнечном луче, то вдруг исчезая в густой тени, пока наконец не
собралась устроиться на веке Давида Суона. А ведь укус пчелы иногда бывает
смертельным. Девушка, великодушие которой не уступало непосредственности,
замахнулась на злодейку платком, крепко стегнула ее и прогнала прочь из-под
сени кленов. Как восхитительна была эта сценка! Совершив такой храбрый
поступок, девушка с разгоревшимся лицом и бьющимся сердцем украдкой бросила
взгляд на незнакомого юношу, за которого только что сражалась с летающим
чудовищем.
"Какой красивый!" - подумала она и зарумянилась еще сильней.
Как могло случиться, что в этот миг душа Дэвида не затрепетала от
блаженства, что, потрясенный сладостным предчувствием, он не сбросил с себя
пелены сна и не увидел девушку, пришедшую на смену его грезам? Почему лицо
его хотя бы не озарилось радостной улыбкой? Ведь она стояла рядом с ним - та
девушка, чья душа, по прекрасному представлению древних, была разлучена с
его душой, та, по которой, сам того не сознавая, он страстно тосковал. Ее
одну мог он полюбить настоящей любовью, и только ему могла она отдать свое
сердце. Вот ее отражение неясно розовеет в струях ручья рядом с ним; исчезни
оно - и отблеск счастья никогда больше не озарит его жизнь.
- Как крепко он спит! - прошептала девушка.
И она ушла, но поступь ее уже не была так легка, как прежде.
Надо вам сказать, что отец этой девушки - богатый торговец - жил
поблизости и как раз в это время подыскивал себе в помощники такого молодого
человека, как Дэвид Суон. Случись Дэвиду познакомиться с его дочкой, он мог
бы стать конторщиком у ее отца, а там, глядишь, и еще более близким
человеком. Так и на этот раз счастье - самое чистое, которое может выпасть
человеку! - проскользнуло совсем близко от него и даже задело его краешком
плаща, а он и не подозревал об этом.
Едва девушка скрылась из виду, в тень кленов свернули двое прохожих. Оба
смотрели угрюмо, и лица их казались еще более мрачными из-за суконных шапок,
косо надвинутых на лоб. Платье на них истрепалось, но еще хранило следы
щегольства. Это были головорезы, промышлявшие чем дьявол пошлет и решившие в
перерыве между своими грязными делами здесь, в тени кленов, разыграть в
карты доходы от будущего злодеяния. Однако, увидев у ручья спящего Дэвида,
один из них прошептал другому:
- Т-с-с... видишь у него под головой узел?
Второй негодяй, кивнув, криво усмехнулся и подмигнул.
- Ставлю флягу бренди, - сказал первый, - что там у него между рубашек
припрятан либо бумажник, либо изрядный запасец мелких монет. А не найдем их
в узле, так наверняка отыщем в кармане брюк.
- А если он проснется? - спросил второй. В ответ на это его приятель
расстегнул жилет, показал рукоять кинжала и кивнул на Дэвида.
- Что ж, можно и так, - проговорил второй разбойник.
Они направились к ничего не подозревающему юноше, и, пока один ощупывал
узелок у него под головой, другой приставил к сердцу Дэвида кинжал. Их
мрачные, искаженные от страха и злобы лица, склоненные над жертвой,
выглядели так устрашающе, что если бы Давид внезапно проснулся, он мог бы
принять их за выходцев из преисподней. Да что там - случись грабителям
взглянуть на свое отражение в ручье, они вряд ли узнали бы самих себя. А
Дэвид Суон еще никогда не спал так безмятежно, даже лежа на руках у матери.
- Придется вытащить узел, - прошептал один.
- Если он шевельнется, я всажу в него кинжал, - отозвался другой.
Но в эту минуту под тень кленов забежала собака, принюхиваясь к чему-то в
траве. Она сначала оглядела злодеев, потом посмотрела на мирно спящего
Давида и принялась лакать воду из ручья.
- Тьфу, - сплюнул один из негодяев, - теперь ничего не сделаешь. Следом
за собакой явится и хозяин.
- Давай выпьем да уберемся отсюда, - предложил второй.
Грабитель, державший кинжал, спрятал его за пазуху и вытащил карманный
пистолет, но не из тех, что убивают с одного выстрела. Это была фляга
спиртного с навинченным на горлышко оловянным стаканчиком. Отхлебнув по
изрядному глотку, они двинулись дальше с таким громким смехом и шутками,
что, казалось, неудавшееся злодеяние их сильно развеселило. Через несколько
часов они вовсе забыли это происшествие и не подозревали, что всевидящий
ангел на веки вечные занес в списки их грехов преднамеренное убийство. Что
же до Давида Суона, то он продолжал крепко спать, не зная, что над ним на
какое-то мгновение нависла тень смерти, и не ощутив радости возвращения к
жизни, когда опасность миновала.
Он спал, но уже не так спокойно, как прежде. За время короткого отдыха
его молодое тело скинуло с себя груз усталости, вызванной долгой ходьбой. Он
то вздрагивал, то принимался беззвучно шевелить губами, то бормотал что-то
неразборчивое, обращаясь к видениям своего полуденного сна. Но вот с дороги
донесся стук колес, который становился все громче и громче, пока наконец не
дошел до затуманенного дремотой сознания Давида. Это приближалась почтовая
карета. Юноша вскочил, мгновенно придя в себя.
- Эй, хозяин! Не подвезешь ли? - крикнул он.
- Садись наверх, - отозвался кучер.
Дэвид вскарабкался на крышу кареты и весело покатил в Бостон, не бросив
даже прощального взгляда на источник, где, подобно веренице снов,
промелькнуло столько событий. Он не знал, что само Богатство бросило на воды
ручья свой золотой отблеск; не знал, что с журчаньем источника смешались
тихие вздохи Любви; что Смерть грозила обагрить его воды кровью - и все это
за тот короткий час, пока он спал на берегу.
Спим мы или бодрствуем, мы не ощущаем неслышной поступи удивительных
событий, вот-вот готовых свершиться. И можно ли сомневаться в существовании
всесильного провидения, если, вопреки тому, что на нашем пути нас ежечасно
подстерегают неожиданные, неведомые нам случайности, в жизни смертных
все-таки царит какой-то распорядок, позволяющий хотя бы отчасти угадывать
будущее?
ВОЛШЕБНАЯ ПАНОРАМА ФАНТАЗИИ
Перевод И. Разумовского и С. Самостреловой
Что такое Вина? Запятнанная совесть. И вот что представляется крайне
интересным - остаются ли на совести эти безобразные и несмываемые пятна,
если преступления, уже задуманные и выношенные, так и не свершились? Неужели
для того, чтобы злостные замыслы грешника могли послужить основанием для его
осуждения, необходимо воплотить их в реальные поступки, неужели
недействителен обвинительный акт, если он не скреплен печатью преступления,
совершенного рукой из плоти и крови? Или в то время, как земному судилищу
ведомы одни осуществленные злодеяния, преступные мысли - мысли, лишь тенью
которых являются преступные дела, - тяжелым грузом лягут на чашу весов при
вынесении приговора в верховном суде вечности? Ведь в полночном уединении
спальни, в пустыне, вдали от людей, или в храме - в то время, как человек в
своем физическом естестве смиренно преклоняет колена, душа его способна
осквернить себя даже такими прегрешениями, которые мы привыкли считать
плотскими. Если все это истина, то истина эта вселяет страх.
Разрешите пояснить это положение вымышленным примером. Некий почтенный
господин - назовем его мистер Смит, - считавшийся всегда образцом
нравственного совершенства, решил однажды согреть свои старые кости
стаканчиком-другим благородного вина. Дети его разошлись по делам, внуки
были в школе, и он сидел один за резным столом красного дерева, удобно
расположившись в глубоком, покойном кресле. В старости иные люди боятся
одиночества и, не располагая другим обществом, радуются даже дыханию
ребенка, заснувшего рядом на ковре. Но мистер Смит, чьи серебряные седины
могли бы послужить символом его безгрешной жизни, не ведающей иных
проступков, кроме тех, что неотделимы от человеческой природы, мистер Смит
не нуждался ни в детях, могущих защитить его своей чистотой, ни во взрослых,
способных встать между ним и его совестью. И все же старикам необходимы
беседы со взрослыми людьми, или тепло женской ласки, или шум детворы,
резвящейся вокруг их кресла, так как иначе мысли их предательски
устремляются в туманную даль прошлого и на душе у старого человека
становится зябко и одиноко. Не поможет тут и вино. По-видимому, так
случилось и с мистером Смитом, когда сквозь сверкающий стакан со старой
мадерой он вдруг увидел, что в комнате появились три фигуры. Это была
Фантазия; у нее за спиной висел ящик с картинами, она приняла облик
бродячего балаганщика. Следом за ней шла Память, уподобившаяся конторщику, с
пером, заткнутым за ухо, со старинной чернильницей в петлице и с тяжелым
фолиантом под мышкой. Позади виднелся еще кто-то, с головы до ног закутанный
в темный плащ, так что нельзя было различить ни лица, ни фигуры. Но мистер
Смит сразу догадался, что это Совесть.
Как трогательно поступили Фантазия, Память и Совесть, решив навестить
старого джентльмена в тот момент, когда ему стало казаться, что и вино уже
не играет такими красками в стакане и вкус его не так приятен, как в те дни,
когда и он сам и эта мадера были моложе! Едва различимые в пол
...Закладка в соц.сетях
