Жанр: История
Рассказы
...прекрасная женщина, - продолжал Бальони многозначительно, - со дня
своего рождения питалась ядами, так что в конце концов они пропитали ее всю
и она стала самым смертоносным существом на свете. Яд был ее стихией. Ее
ароматное дыхание отравляло воздух, ее любовь была ядовитой, ее объятия
несли смерть. Не правда ли, удивительная история?
- Сказка, пригодная разве для детей! - воскликнул Джованни, торопливо
поднимаясь со своего места. - Я удивляюсь, как ваша милость находит время
читать подобную чепуху.
- Однако что это? - сказал профессор, с беспокойством озираясь вокруг. -
Какими странными духами пропитан воздух вашей комнаты! Не запах ли это ваших
перчаток? Он слабый, но восхитительный, и в то же время в нем есть что-то
неприятное. Случись мне продолжительное время вдыхать этот аромат, я,
кажется, заболел бы... Он напоминает запах какого-то цветка, но я не вижу
цветов в вашей комнате.
- Их здесь нет, - ответил Джованни, лицо которого, в то время как говорил
профессор, покрылось мертвенной бледностью, - как нет и запаха, который лишь
почудился вашей милости. Обоняние - одно из тех чувств, которые зависят
одинаково как от нашей физической, так и духовной сущности, и часто мы
заблуждаемся, принимая мысли о запахе или воспоминание о нем за самый запах.
- Все это так, - промолвил Бальони, - но мой трезвый ум вряд ли способен
сыграть со мной такую шутку. И уж если бы мне почудился запах, то это был бы
запах одного из зловонных аптекарских зелий, которые приготовлял я сегодня
своими руками. Наш почтенный доктор Рапачини, как говорят, сообщает своим
лекарствам аромат более тонкий, чем благовония Аравии. Без сомнения,
прекрасная и ученая синьора Беатриче также готова была бы лечить своих
пациентов лекарствами, благоухающими, как ее дыхание. Но горе тому, кто
прикоснется к ним.
Пока он говорил, на лице Джованни отражались противоречивые чувства,
боровшиеся в его душе. Тон, которым профессор говорил о чистой и прекрасной
дочери Рапачини, был истинной пыткой для его души, но намек Бальони на
скрытые стороны ее характера внезапно пробудил в нем тысячи неясных
подозрений, которые вновь отчетливо встали перед его глазами, оскалясь
подобно дьяволам. Но он приложил все старания, чтобы подавить их и ответить
Бальони так, как подобает преданному своей даме влюбленному:
- Синьор профессор, вы были другом моего отца и, быть может, хотите быть
другом и его сыну. И мне бы хотелось сохранить к вам чувство любви и
уважения. Но, как вы уже заметили, существует предмет, которого мы не должны
касаться. Вы не знаете синьору Беатриче и потому не можете понять, какое зло
- нет, святотатство! - совершают те, кто легкомысленно или оскорбительно
отзывается о ней.
- Джованни! Мой бедный Джованни! - промолвил профессор голосом, полным
сочувствия. - Я знаю эту несчастную девушку лучше, чем вы. Вы должны
выслушать правду об этом отравителе Рапачини и его ядовитой дочери - да,
столь же ядовитой, сколь и прекрасной. Слушайте же, и даже если вы станете
оскорблять мои седины, это не заставит меня замолчать. Старинная история об
индийской женщине стала действительностью благодаря глубоким и смертоносным
познаниям Рапачини.
Джованни застонал и закрыл лицо руками.
- Отец Беатриче, - продолжал Бальони, - попрал естественные чувства любви
к своему ребенку и, как это ни чудовищно, пожертвовал дочерью ради своей
безумной страсти к науке. Надо отдать ему справедливость - он настоящий
ученый и настолько предан науке, что способен был бы и сердце свое поместить
в реторту. Какая же участь ожидает вас? Нет сомнения - он избрал вас
объектом своего нового опыта, результатом которого, быть может, будет смерть
или нечто еще более страшное. Ради того, что он называет интересами науки,
Рапачини не останавливается ни перед чем!
- Это сон... - простонал Джованни. - Только сон!
- Не падайте духом, сын моего друга! Еще не поздно спасти вас. Быть
может, нам даже удастся вернуть несчастную девушку к естественной жизни,
которой ее лишило безумие отца. Взгляните на этот серебряный флакон! Это
работа прославленного Бенвенуто Челлини - он достоин быть даром
возлюбленного самой прекрасной женщине Италии. Его содержимое бесценно. Одна
капля этой жидкости была способна обезвредить самые быстродействующие и
стойкие яды Борджа. Не сомневайтесь же в ее действии на яды Рапачини.
Отдайте этот флакон с бесценной жидкостью Беатриче и с надеждой ждите
результатов.
С этими словами Бальони положил на стол маленький флакончик удивительной
работы и удалился, уверенный, что его слова произведут желаемое действие на
ум молодого человека.
"Мы расстроим планы Рапачини, - думал он, спускаясь по лестнице и
усмехаясь про себя. - Но будем беспристрастны! Рапачини - удивительный
человек... поистине удивительный! Хоть и неизменный эмпирик и потому не
может быть терпим теми, кто чтит добрые старые правила искусства медицины".
Как мы уже говорили, на протяжении своего знакомства с Беатриче Джованни
иногда терзался мрачными подозрениями: та ли она, какой он ее видит? Но
образ чистой, искренней и любящей девушки так утвердился в его сердце, что
портрет, нарисованный профессором Бальони, казался ему странным и неверным,
столь разительно он не совпадал с тем первоначальным образом Беатриче,
который юноша создал в своем воображении. Правда, в его памяти шевелились
неприятные воспоминания, связанные с первыми впечатлениями от прекрасной
девушки. Он никак не мог вытеснить из памяти букет цветов, увядший в ее
руках, бабочку, непонятно от чего погибшую в воздухе, напоенном лишь
солнечным светом, если не считать дыхания Беатриче. Все эти роковые
случайности затмил чистый образ девушки, они не имели более силы фактов и
рассматривались Джованни как обманчивая игра фантазии, как бы ни
свидетельствовали против этого его органы чувств. Существуют доказательства
более верные и правдивые, чем наши ощущения. На них-то и опиралась вера
юноши в Беатриче, хотя она и питалась скорее достоинствами самой Беатриче,
нежели глубиной и благородством его чувства. Но по уходе профессора Джованни
был не в состоянии удержаться на той высоте, на какую вознес его восторг
первой любви. Он пал так низко, что разрешил себе черными подозрениями
осквернить чистоту образа Беатриче. Не в силах отказаться от Беатриче, он
стал не доверять ей! И вот он решил произвести опыт, который раз и навсегда
смог бы дать ему доказательства того, что эти ужасные свойства существовали
в ее природе, а следовательно, - и в ее душе, поскольку нельзя было
предположить, что одно не связано с другим. Зрение могло обмануть его на
большом расстоянии в случае с ящерицей, насекомым и букетом. Но если бы ему
удалось, стоя рядом с Беатриче, заметить, что хотя бы один свежий и здоровый
цветок увянет внезапно в ее руках, для сомнений не оставалось бы больше
места. С этими мыслями он бросился в цветочную лавку и купил букет цветов,
на лепестках которых еще дрожали алмазные капельки росы.
Наступил час его обычных свиданий с Беатриче. Прежде чем спуститься в
сад, он не удержался, чтобы не взглянуть на себя в зеркало. Тщеславие,
вполне естественное в красивом молодом человеке, проявленное в такой
критический момент, невольно свидетельствовало о некоторой черствости сердца
и непостоянстве натуры. Увидев себя в зеркале, он нашел, что никогда еще
черты лица его не казались столь привлекательными, глаза не сверкали
подобным блеском, а щеки не были окрашены так ярко.
"По крайней мере, - подумал он, - ее яд еще не успел проникнуть в меня. Я
не похож на цветок, который вянет от ее прикосновения".
Он машинально взглянул на букет, который все это время держал в руках.
Дрожь неизъяснимого ужаса пронзила все его существо, когда он увидел, что
цветы, еще недавно свежие и яркие, блестевшие капельками росы, сникли и
стали увядать, как будто сорванные накануне. Бледный как мел, он застыл
перед зеркалом, с ужасом уставясь на свое изображение, как если бы перед ним
предстало чудовище. Вспомнив слова Бальони о странном аромате, наполнявшем
комнату, который не мог быть не чем иным, как его собственным ядовитым
дыханием, Джованни содрогнулся - содрогнулся от ужаса перед самим собою.
Очнувшись от оцепенения, он увидел паука, усердно ткавшего свою паутину,
затянувшую весь угол древнего карниза. Трудолюбивый ткач энергично и
деловито сновал взад и вперед по искусно переплетенным нитям. Джованни
приблизился к насекомому и, набрав побольше воздуха, выдохнул его на паука.
Тот внезапно прекратил свою работу. Тонкие нити задрожали, сотрясаемые
судорогами крохотного тельца. Джованни вторично дохнул на него, послав более
сильную струю воздуха, на этот раз отравленного и ядом его сердца. Он сам не
знал, какие чувства бушуют в нем - злоба или только отчаяние. Паук судорожно
дернул лапками и повис мертвым в собственной паутине.
- Проклят! Проклят! - со стоном вырвалось у Джованни. - Неужели ты уже
сделался так ядовит, что твое дыхание смертельно даже для этого ядовитого
существа?
В это мгновение из сада послышался мелодичный голос, полный нежности:
- Джованни, Джованни! Час нашей встречи наступил, а ты медлишь! Спустись
вниз - я жду тебя.
- Да, - произнес вполголоса Джованни, - она единственное существо,
которое мое дыхание неспособно убить. Хотел бы я, чтобы это было иначе.
Он поспешил вниз и спустя мгновение смотрел уже в ясные и любящие глаза
Беатриче. Еще минуту назад его гнев и отчаяние были так велики, что,
казалось, он не желал ничего другого, кроме возможности умертвить ее одним
своим взглядом. Но в ее присутствии он поддавался влияниям слишком сильным,
чтобы от них можно было отделаться в одно мгновение. Это были воспоминания о
ее нежности и доброте, которые наполняли его душу каким-то неземным покоем;
воспоминания о святых и страстных порывах ее чувства, когда чистый родник
любви забил из глубин ее сердца, воочию являя умственному взору Джованни всю
свою хрустальную прозрачность, - воспоминания, которые, умей он их только
ценить, показали бы ему, что все уродливые проявления тайны, окутывавшей
девушку, были химерами и какая бы завеса зла ни окружала ее, Беатриче
оставалась ангелом. И все же, хотя и неспособный на такую возвышенную веру,
он невольно подчинялся магическому влиянию ее присутствия.
Бешенство Джованни утихло и уступило место глухому бесчувствию. Беатриче
со свойственной ей душевной чуткостью сразу поняла, что их разделяет
мрачная, непроходимая бездна. Они долго бродили по саду, грустные,
молчаливые, и наконец подошли к фонтану, посреди которого рос великолепный
куст с пурпурными цветами. Джованни испугался той чувственной радости и даже
жадности, с какой он начал вдыхать его пряный аромат.
- Беатриче, - резко спросил он, - откуда появилось это растение?
- Его создал мой отец, - спокойно ответила она.
- Создал! Создал! - повторил Джованни. - Что ты хочешь этим сказать,
Беатриче?
- Моему отцу известны многие тайны природы, - отвечала девушка. - В тот
час, когда я появилась на свет, из земли родилось и это растение,
произведение его искусства, дитя его ума, в то время как я - лишь его земное
дитя. Не приближайся к нему! - воскликнула она с ужасом, заметив, что
Джованни сделал движение к кусту. - Оно обладает свойствами, о которых ты
даже не подозреваешь! Я же, дорогой Джованни, росла и расцветала вместе с
ним и была вскормлена его дыханием. Это была моя сестра, и я любила ее как
человека, ибо - неужели ты не заметил этого? - надо мной тяготеет рок!
Тут Джованни бросил на нее такой мрачный взгляд, что Беатриче, задрожав,
умолкла. Но, веря в его нежность, она покраснела от того, что на мгновение
позволила себе усомниться в нем, и продолжала:
- Моя участь - результат роковой любви моего отца к науке. Она отделила
меня от общества мне подобных. До той поры, пока небо не послало мне тебя,
любимый, о, как одинока была твоя Беатриче!
- Такой ли ужасной была эта участь? - спросил Джованни, устремив на нее
пристальный взгляд.
- Только недавно я поняла, какой ужасной она была, - ответила она с
нежностью. - До сей поры сердце мое было в оцепенении и потому спокойно.
Долго сдерживаемая ярость прорвалась сквозь мрачное молчание Джованни,
подобно молнии, сверкнувшей на покрытом тучами небе.
- Проклятая богом, - вскричал он с ядовитым презрением, - найдя свое
одиночество тягостным, ты отторгла меня от жизни и вовлекла в свой адский
круг?
- Джованни... - только и смогла вымолвить Беатриче, устремив на него
взгляд своих больших и ясных глаз. Она еще не осознала всего значения его
слов, но тон, которым он произнес их, как громом поразил ее.
- Да, да, ядовитая гадина! - продолжал он вне себя от гнева. - Ты
добилась своего и заклеймила меня проклятием. Ты влила яд в мои жилы,
отравила мне кровь и сделала из меня такое же ненавистное, уродливое и
смертоносное существо, как ты сама, отвратительное чудовище! А теперь, если
наше дыхание одинаково смертельно для нас, как и для всех других, - соединим
наши уста в поцелуе ненависти и умрем.
- Что со мной? - со стоном прошептала Беатриче. - Святая мадонна, сжалься
над моим разбитым сердцем!
- И ты еще молишься? - продолжал Джованни все с тем же дьявольским
презрением. - Разве молитвы, срывающиеся с твоих уст, не отравляют воздух
дыханием смерти? Что ж, хорошо, помолимся, пойдем в храм и опустим свои
пальцы в чашу со святой водой у входа! Те, кто придет после нас, падут
мертвыми, как от чумы. Мы можем еще осенить воздух крестным знамением -
изображая рукой своей священный символ, мы посеем вокруг себя смерть!
- Джованни, - ровным голосом произнесла Беатриче, скорбь которой
приглушила ее гнев. - Зачем соединяешь ты меня и себя в этих ужасных
проклятиях? Ты прав, я чудовище, но ты? Что тебя держит здесь, почему,
содрогнувшись от ужаса при мысли о моей судьбе, не оставляешь ты этот сад,
чтобы смешаться с себе подобными и навсегда забыть, что по земле ползает
такое чудовище, как бедная Беатриче?
- И ты еще притворяешься, что ничего не знаешь? - грозно спросил
Джованни. - Взгляни - вот какой силой наградила меня чистая дочь Рапачини!
Рой мошек носился в воздухе в поисках пищи, обещанной им ароматом цветов
рокового сада. Они вились и вокруг головы Джованни, по-видимому привлеченные
тем же ароматом, какой влек их к кустам. Он дохнул на них и горько улыбнулся
Беатриче, увидев, что по меньшей мере дюжина маленьких насекомых мертвыми
упала на землю.
- Теперь я вижу, вижу! - воскликнула Беатриче. - Это все плоды страшной
науки моего отца. Я непричастна к этому, нет, нет! Я хотела только одного -
любить тебя, мечтала побыть с тобой хоть недолго, а потом отпустить тебя,
сохранив твой образ в сердце. Верь, мне Джованни, хотя тело мое питалось
ядами, душа - создание бога, и ее пища - любовь. Мой отец соединил нас
страшными узами. Презирай меня, Джованни, растопчи, убей... Что мне смерть
после твоих проклятий? Но не считай меня виновной! Даже ради вечного
блаженства не совершила бы я этого!
Гнев Джованни, излившись в словах, стих. Печально, но без теплоты
вспомнил он о том, как нежны были их столь странные и своеобразные
отношения. Они стояли друг против друга в своем глубоком одиночестве,
которое неспособна была нарушить даже кипящая вокруг них жизнь. Отторгнутые
от человечества, не должны ли были они сблизиться? Если они будут жестоки
друг к другу, кто же проявит доброту к ним? К тому же, думал Джованни, разве
нет у него надежды вернуть девушку к естественной жизни и вести ее, эту
спасенную Беатриче, за собой! О, слабый, эгоистичный, недостойный человек!
Как смел он мечтать о возможности земного союза и земного счастья с
Беатриче, разрушив так жестоко ее чистую любовь? Нет, не это было ей
суждено. С разбитым сердцем должна была она преступить границы этого мира, и
только омыв свои раны в райском источнике, найти успокоение в бессмертии.
Но Джованни не знал этого.
- Дорогая Беатриче, - сказал он, приблизившись к девушке, которая
отстранилась от него, как она это делала и раньше, но только движимая теперь
другими побуждениями. - Дорогая Беатриче, судьба наша не так уж безнадежна.
Взгляни сюда! В этом флаконе заключено, как уверил меня ученый доктор,
противоядие, обладающее могущественной, почти божественной силой. Оно
составлено из веществ, совершенно противоположных по своим свойствам тем, с
помощью которых твой отец навлек столько горя на тебя и меня. Оно настояно
на освященных травах. Выпьем его вместе и таким образом очистимся от зла.
- Дай мне его, - сказала Беатриче, протягивая руку к серебряному
флакончику, который Джованни хранил на своей груди. И добавила странным
тоном: - Я выпью его, но ты подожди последствий! В то мгновение, когда она
поднесла флакон Бальони к губам, в портале появилась фигура Рапачини,
который медленно направился к мраморному фонтану. При взгляде на юношу и
девушку на бледном лице его появилось торжествующее выражение, какое могло
появиться на лице художника или скульптора, всю жизнь посвятившего созданию
произведения искусства и наконец удовлетворенного достигнутым. Он
остановился, его согбенная фигура выпрямилась от сознания своего могущества,
он протянул руки вперед и простер их над молодыми людьми, как будто
испрашивая для них небесное благословение. Это были те же руки, что отравили
чистый родник их жизни. Джованни затрепетал, Беатриче содрогнулась от ужаса
и прижала руки к сердцу.
- Дочь моя! - произнес Рапачини. - Ты более не одинока в этом мире. Сорви
один из драгоценных цветов с куста, который ты называешь своей сестрой, и
вручи его твоему жениху. Цветок неспособен больше причинить ему вред. Моя
наука и ваша обоюдная любовь переродили его, и он так же отличается от всех
прочих мужчин, как ты, дочь моей гордости и торжества, от обыкновенных
женщин. Ступайте же в этот мир, опасные для всех, кто осмелится к вам
приблизиться, но любящие друг друга.
- Отец мой, - произнесла Беатриче слабым голосом, все еще прижимая руку к
своему сердцу, - зачем навлекли вы на свою дочь такую чудовищную кару? Зачем
вы сделали меня такой несчастной?
- Несчастной? - воскликнул Рапачини. - Что ты хочешь этим сказать, глупое
дитя? Разве быть наделенной чудесным даром, перед которым бессильно любое
зло, значит быть несчастной? Несчастье - быть способной одним дыханием
сразить самых могущественных? Несчастье - быть столь же грозной, сколь и
прекрасной? Неужели ты предпочла бы участь слабой женщины, беззащитной перед
злом?
- Я предпочла бы, чтоб меня любили, а не боялись, - пролепетала Беатриче,
опускаясь на землю, - но теперь мне все равно. Я ухожу, отец, туда, где зло,
которым ты напитал мое существо, исчезнет как сон, как аромат этих ядовитых
цветов, которые в садах Эдема уже не осквернят моего дыхания. Прощай,
Джованни! Твои слова, рожденные ненавистью, свинцом лежат у меня на сердце,
но я забуду их там, куда иду. О, не было ли с самого начала в твоей природе
больше яда, чем в моей!
Как яд был жизнью для Беатриче, чья телесная природа была изменена
искусством Рапачини, так и противоядие стало для нее смертью. И несчастная
жертва дерзновенного ума, посягнувшего на законы бытия и злого рока, который
всегда преследует замыслы извращенной мудрости, погибла у ног своего отца и
своего возлюбленного.
В эту минуту профессор Пьетро Бальони выглянул из окна и голосом, в
котором звучали торжество и ужас, воззвал к убитому горем ученому:
- Рапачини, Рапачини, этого ли ты ожидал от своего опыта?
ДЕРЕВЯННАЯ СТАТУЯ ДРАУНА
Перевод Р. Рыбаковой
Как-то раз солнечным утром (дело происходило в городе Бостоне, в добрые
старые времена), молодой резчик по дереву, всем известный под именем Драуна,
рассматривал толстый дубовый чурбан, который он собирался превратить в
резную фигуру на носу корабля. И в то время как он раздумывал, какую бы
форму и сходство лучше всего придать этому превосходному куску дерева, к
нему в мастерскую вошел некий капитан Ханнеуэлл, владелец и командир брига
"Полярная звезда", недавно возвратившегося из своего первого плавания на
Файал.
- Как раз то, что мне нужно, Драун! - воскликнул бравый капитан,
постукивая по чурбану ротанговой тростью. - Как раз то, что мне нужно! Я
заказываю вам из этого куска дуба носовое украшение для "Полярной звезды".
Она показала себя самым быстроходным судном, когда-либо бороздившим океан, и
я хочу украсить ее нос красивейшей из статуй, какую только может человек
создать из куска дерева. И вы, Драун, как раз тот человек, который может это
сделать лучше кого бы то ни было.
- Вы, право же, преувеличиваете мои способности, капитан, - промолвил
резчик с притворной скромностью, за которой скрывалась уверенность в своем
мастерстве. - Но ради вашего славного брига я готов сделать все, что в моих
силах. Какую же из этих фигур вы предпочитаете? Вот, - сказал он, указывая
на фигуру в половину человеческого роста с вытаращенными глазами, в белом
парике и алом кафтане, - отличная модель, портрет нашего милостивого короля.
А это доблестный адмирал Вернон. Если же вы предпочитаете женскую фигуру, то
что вы скажете об этой Британии с трезубцем?
- Все они отменно хороши, Драун, - ответил капитан, - отменно хороши, но
так как на океане нет корабля, равному моему бригу, я решил, что он должен
иметь на носу такое украшение, какое и старику Нептуну еще не доводилось
видеть. К тому же в этом деле есть тайна, и вы должны обещать мне сохранить
ее.
- Охотно, - ответил Драун, недоумевая, что за тайна может быть связана с
фигурой на носу корабля - украшением, предназначавшимся для обозрения всего
мира. - Положитесь на меня, капитан, я сохраню вашу тайну, насколько это
позволит природа, моего ремесла!
Тогда капитан Ханнеуэлл, взяв Драуна за пуговицу жилета, поведал ему свою
тайну таким тихим голосом, что с нашей стороны было бы нескромным повторить
его слова, совершенно очевидно предназначавшиеся для уха одного только
резчика. Мы же воспользуемся представившимся случаем и познакомим читателя с
некоторыми обстоятельствами жизни самого Драуна.
Он был первым из известных нам американцев, кто стал заниматься, правда в
весьма скромных пределах, тем видом искусства, которое в настоящее время
насчитывает столько знаменитых или обещающих прославиться мастеров. Уже в
раннем детстве проявил он способность - ибо было бы преувеличением назвать
это талантом - способность, говорю я, воспроизводить человеческие фигуры в
любом из материалов, попадавшихся ему под руку. Каждую зиму снега Новой
Англии поставляли ему материал такой же сверкающей белизны, как мрамор
Пароса или Каррары; правда, прочность этого материала значительно уступала
прочности мрамора, зато находилась в полном соответствии с притязаниями на
бессмертие ледяных статуй юного ваятеля. Как бы то ни было, эти фигуры
вызывали восхищение судей даже более зрелых, чем его школьные товарищи, и
были выполнены весьма ловко, но без той внутренней теплоты, которая одна
только способна заставить снег таять под руками настоящего мастера. Став
старше, молодой человек обратился к сосне и дубу, как материалам, более
достойным его мастерства, которое к этому времени стало приносить ему
серебро в добавление к пустым похвалам, бывшим ранее единственной, но вполне
заслуженной наградой за произведения из быстро тающего снега. Он приобрел
известность своими маскаронами на фонтанах, деревянными вазами, венчавшими
столбы ворот, и украшениями для каминов, в которых было больше гротеска, чем
подлинной фантазии. Ни один лекарь не мог и мечтать о солидной клиентуре, не
обзаведясь позолоченной ступкой, а то и бюстом Галена или Гиппократа
искусной работы Драуна. Но больше всего заказов получал он на изготовление
носовых украшений корабля. Было ли это изображение самого короля,
знаменитого британского адмирала или генерала, губернатора провинции или
любимой дочери судовладельца - все они, одинаково ярко раскрашенные и густо
позолоченные, возвышались на носу корабля и приводили окружающий мир в
замешательство своим надменным взглядом, выражавшим их безмерное над ним
превосходство. Эти образчики национальной скульптуры бороздили океаны во
всех направлениях и были замечены не только на Темзе, переполненной
кораблями, но и во всех других портах, куда судьба забрасывала отважных
моряков Новой Англии. Следует сознаться, однако, что созданные Драуном
почтенные особы отличались необыкновенным фамильным сходством: милостивый
король как две капли воды походил на своих подданных, а мисс Пегги Хобарт,
дочь купца, удивительно напоминала Британию, Победу и прочих
представительниц аллегорического сословия. И все они имели в своем облике
нечто деревянное, что доказывало их близкое родство с бесформенными
чурбанами в мастерской резчика. В них не было недостатка ни в каких-либо
атрибутах, ни в ловкости исполнения, отсутствовало лишь то качество ума или
сердца, которое одно только и способно вдохнуть жизнь и тепло в мертвые
предметы и которое (ес
...Закладка в соц.сетях
