Жанр: История
Рассказы
...ся.
- Ты избрал себе печальный приют, бедный мальчик, и неудивительно, что ты
плачешь, - сказал он. - Но утри свои слезы и скажи мне, где живет твоя мать.
Я обещаю тебе, если только это не очень далеко, что сегодня же вечером
доставлю тебя в ее объятия.
Мальчик сразу прекратил свои причитания и, подняв голову, взглянул снизу
вверх на незнакомца. У него было бледное личико с блестящими глазами -
личико ребенка никак не старше шести лет от роду, но горе, страх и нужда
очень изменили его детское выражение. Заметив испуганный взгляд мальчика и
почувствовав, что он дрожит в его руках, пуританин попытался его успокоить.
- Послушай, паренек! Если бы я хотел тебя как-нибудь обидеть, то мне
проще было бы оставить тебя здесь на месте. Как это так? Ты не боишься
сидеть под виселицей на свежевырытой могиле и в то же время содрогаешься от
прикосновения дружеской руки? Успокойся, дитя мое, и скажи мне, как тебя
зовут и где находится твой дом.
- Друг, - отвечал мальчик нежным, хотя и дрожащим голоском, - они
называют меня Илбрагимом, а дом мой - вот здесь. Бледное, одухотворенное
лицо, глаза, как будто излучавшие из себя лунный свет, чистый, нежный голос
и диковинное имя чуть не заставили пуританина поверить в то, что мальчик на
самом деле нездешнее существо, восставшее из могилы, на которой он сидел.
Однако, убедившись в том, что видение выдержало испытание короткой молитвой,
которую он прочел про себя, и вспомнив, что рука, которой он коснулся, была
живая, он обратился к иным, более разумным предположениям. "Бедное дитя
поражено безумием, - подумал он. - Но поистине его слова, сказанные здесь,
на этом месте, ужасны". Затем он начал говорить с мальчиком очень ласково,
делая вид, что верит его фантазии.
- Твой дом едва ли будет уютен, Илбрагим, в эту холодную осеннюю ночь, и,
кроме того, боюсь, тебе не хватит еды. Я спешу к горячему ужину и к теплой
постели, и если ты пойдешь со мной, я готов их предложить и тебе.
- Благодарю тебя, друг, но, хоть я и голоден и дрожу от холода, ты не
накормишь меня и не дашь мне ночлега, - отвечал мальчик с тем спокойствием,
которое ему было внушено, несмотря на его молодость, отчаянием. - Мой отец
принадлежал к тем людям, которых все ненавидят. Они положили его под этим
земляным холмом, и мой дом теперь тут.
Пуританин, который держал в своих руках маленькую ручку Илбрагима,
выпустил ее, как будто бы прикоснулся к какой-нибудь отвратительной гадине.
Но он все же обладал жалостливым сердцем, которое даже религиозные
предрассудки не могли превратить в камень.
"Боже меня сохрани, чтобы я допустил до погибели это дитя, хотя оно и
происходит из проклятой секты, - сказал он себе. - А разве все мы не
произрастаем из дурного корня? Разве все мы не пребываем во мраке, пока не
осветит нас свет истины? Нет, мальчик этот не должен погибнуть ни телом, ни
душой, если только молитва и слово божие помогут спасти его душу". И он
опять громко и ласково заговорил с Илбрагимом, который снова уткнулся лицом
в холодную землю могилы.
- Неужели же все двери в округе закрылись перед тобой, дитя мое, что ты
стал искать прибежища в этом страшном месте?
- Меня выгнали из тюрьмы, когда вывели оттуда моего отца, - сказал
мальчик. - Я простоял вдалеке, глядя на толпу. А когда все разошлись, я
пришел сюда и нашел только эту могилу. Я знаю, что мой отец спит в ней, и я
сказал себе: "Здесь мой дом".
- Нет, дитя мое, нет! Нет, пока у меня есть крыша над головой и кусок
хлеба, который я могу разделить с тобой! - воскликнул пуританин, чье
сострадание было теперь возбуждено до величайшей степени. - Вставай, идем со
мной и не бойся ничего.
Мальчик снова зарыдал, припав к земляному холму, как будто холодное
сердце, погребенное в нем, хранило больше тепла, чем любое иное, бьющееся в
живой груди. И все же путник продолжал с нежным вниманием его уговаривать.
Видимо, малыш стал постепенно проникаться к нему доверием, так как он
наконец встал. Однако он зашатался на своих слабых ногах, голова его
закружилась, и ему пришлось, ища опоры, прислониться к дереву смерти.
- Бедный мой мальчик, неужели же ты так слаб? - спросил пуританин. -
Когда ты ел в последний раз?
- Я ел хлеб и пил воду с моим отцом в тюрьме, - отвечал Илбрагим. - Они
же ему ничего не давали ни вчера, ни сегодня, говоря, что он достаточно сыт
для того, чтобы дожить до своего конца. Но не тревожься о том, что я
голоден, добрый человек, ибо я много раз и раньше оставался без еды.
Путник взял ребенка на руки и завернул его в свой плащ, в то время как
вся душа его преисполнилась стыдом и гневом на бессмысленную жестокость
орудий этого гонения. Под влиянием охватившего его возмущения он решил, что
каков бы ни был риск, он не бросит это несчастное, маленькое, беззащитное
существо, которое небо поручило его заботам. С этим намерением он покинул
проклятое поле, куда был привлечен стонами мальчика, и вернулся обратно на
тропинку, ведшую домой. Его легкая и недвижная ноша почти не мешала ему
идти. Вскоре он увидел лучи света, льющиеся из окон коттеджа, который он,
уроженец далеких краев, построил себе здесь, на диком Западе. Жилище это
пряталось в укромном уголке у подножия лесистого холма (куда оно как бы
заползло за покровительством) и было окружено довольно широкой полосой
пахотной земли.
- Взгляни сюда, дитя мое, - обратился пуританин к Илбрагиму, который
бессильно склонился головой ему на плечо, - вот это наш дом.
При слове "дом" дрожь пробежала по телу мальчика, но он продолжал
молчать. Через несколько минут они оказались у двери коттеджа, и хозяин
постучал в нее. Надо сказать, что в те давние годы, когда еще дикие племена
бродили повсюду среди поселенцев, запоры и засовы были совершенно
обязательны для безопасности жилища. На стук появился слуга - неказисто
одетая и унылого вида личность, - удостоверился, что стучит сам хозяин,
отпер дверь, вооружился горящим сосновым факелом и стал светить. Красный
отблеск пламени озарил в глубине коридора представительную женщину, но толпа
детишек не выскочила навстречу отцу. Когда пуританин вошел, он распахнул
плащ и показал лицо Илбрагима своей супруге.
- Дороти, - сказал он, - вот перед тобой маленький изгнанник, которого
провидение поручило нашим заботам. Будь добра к нему, как будто бы он был
одним из тех самых дорогих и любимых, что ушли от нас.
- Кто этот бледный мальчик с горящими глазами, Товий? - спросила его
жена. - Не украли ли его у христианской матери дикари?
- Нет, Дороти, - отвечал муж. - Этот несчастный ребенок не был украден
дикарями. Язычник-дикарь поделился бы с ним своей скудной пищей и дал бы ему
напиться из своей берестяной чашки, но христиане - увы! - изгнали его из
своей среды, чтобы он умер с голоду.
Затем он рассказал ей, как нашел его под виселицей на отцовской могиле и
как внутренний голос, словно из глубины сердца, подсказал ему взять
маленького изгнанника к себе домой и полюбить его. Он признался ей в своем
решении кормить и одевать этого найденыша, как будто он был его собственным
ребенком, и дать ему такое воспитание, которое бы противостояло пагубным
заблуждениям, до сего времени внедрявшимся в его детское сознание. Дороти
была наделена от природы еще более нежным сердцем, чем ее супруг, и поэтому
она полностью одобрила все его намерения и действия.
- Есть ли у тебя мать, милое дитя? - спросила она.
Мальчик попытался ей ответить, но не смог - из груди у него вырывались
одни рыдания. Однако Дороти все же в конце концов поняла, что мать у него
была, но что она превратилась в преследуемую изгнанницу. Ее недавно
освободили из тюрьмы и вывезли в дикую местность, где и оставили, дабы она
там погибла от голода или от когтей диких зверей. Такие действия,
предпринимаемые в отношении квакеров, отнюдь не были редкостью, и недаром
они привыкли хвастаться, что дикари были в отношении их более гостеприимны,
чем цивилизованные люди.
- Не бойся, мой мальчик, ты не будешь больше лишен матери, любящей
матери, - сказала ему Дороти, когда узнала от него эти подробности, - Утри
свои слезы, Илбрагим, ты станешь моим сыном, как и я стану твоей матерью.
Добрая женщина приготовила ему ту самую постельку, из которой ее
собственные дети один за другим были унесены в иное место упокоения. Прежде
чем Илбрагим согласился в нее лечь, он опустился перед ней на колени, и
Дороти, прислушиваясь к его бесхитростной и трогательной молитве, была
поражена, как могло случиться, что те самые родители, которые научили его
молиться, могли быть сочтены достойными смерти. Когда мальчик уснул, она
наклонилась над его бледным и одухотворенным личиком, запечатлела поцелуй на
его чистом лбу, закутала его по горло в одеяло и отошла от него с задумчивой
радостью в сердце.
Товий Пирсон не был одним из первых эмигрантов из Старого Света. Он
оставался в Англии в течение начальных лет гражданской войны, в которой
принял некоторое участие в качестве драгунского корнета под командованием
Кромвеля. Но когда стали проявляться тщеславные намерения его вождя, он
покинул армию парламента и стал искать прибежища от борьбы, которая уже не
могла считаться священной, среди своих единоверцев в колонии Массачусетс.
Впрочем, были еще и иные, более земные интересы, которые могли побудить его
переселиться в эти края. Надо сказать, что Новая Англия, представляла
преимущество не только для недовольных пуритан, но и для людей, не слишком
процветающих в жизни, а как раз до самого последнего времени Пирсону было
трудно обеспечить существование жены и все растущего семейства. Это-то его
предполагаемое своекорыстие, по мнению наиболее фанатически настроенных
пуритан, и послужило причиной, что все его дети (о земном благополучии коих
он как отец слишком много заботился) один за другим отправлялись на тот
свет. Они покинули свою родину цветущие, как розы, и, как розы же, погибли
на чуждой им почве. Кстати, эти-то истолкователи путей божественного
провидения, которые некогда осудили брата своего, приписав его домашние беды
содеянным им грехам, оказались не более милосердны и теперь, когда узнали,
что он и Дороти хотят заполнить зияющую пустоту своих сердец, усыновив
ребенка из проклятой секты. Они не преминули сообщить Товию свое мнение, но
этот последний только указал в ответ на маленького, тихого, прелестного
мальчика, чья внешность и чье поведение из всех возможных аргументов в его
пользу являлись, пожалуй, самыми сильными. Впрочем, даже эта его красота и
приветливость нередко производили на ханжей в конце концов скорее
неблагоприятное впечатление. Надо заметить, что фанатики, когда поверхность
их каменных сердец, размягчившись, снова затвердевала, утверждали, что
никакая естественная причина не могла на них так сильно повлиять.
Их неприязнь к несчастному ребенку увеличилась и от полного неуспеха
различного рода богословских дискуссий, в которые его вовлекали, пытаясь
убедить в ошибочности его сектантских верований. Илбрагим, надо сказать
правду, был очень неискусным спорщиком; но убежденность в правоте своих
верований была в нем от природы столь сильна, что его никак не могли ни
соблазнить, ни отвратить от догматов религии, за которые отец его заплатил
своей жизнью. Озлобление, вызванное его упрямством, в значительной степени
распространялось и на покровителей ребенка, настолько, что Товий и Дороти
очень скоро начали испытывать на себе весьма чувствительный род гонения,
выражающийся в холодности к ним многих друзей, которых они очень ценили.
Простой народ выражал свое мнение о них еще более откровенно. Пирсон являлся
лицом в какой-то степени значительным, так как был членом верховного суда и
состоял в офицерских чинах городского ополчения, но через неделю после
усыновления им Илбрагима его встретили на улице свистом и улюлюканьем. А
однажды, проходя через уединенный лесок, он услыхал доносившийся откуда-то
громкий голос, кричавший: "Как следует поступить с вероотступником? Слушай!
Уже сплетена для него плеть о девяти концах с тремя узлами на каждом!"
Такие оскорбления прежде всего выводили Пирсона из себя. Однако они
проникали и в его сердце, незаметно, решительно приобщая его к таким мыслям,
в которых он сам себе даже шепотом не посмел бы признаться.
Во второе воскресенье после того, как Илбрагим сделался членом их семьи,
Пирсон с женой решили, что из приличия необходимо, чтобы он с ними вместе
появился на богослужении. Они ожидали возражений со стороны мальчика, но
тот, ни слова не говоря, пошел переодеться и в назначенный час появился в
новом траурном костюмчике, который Дороти уже сшила ему. Ввиду того, что у
церковной общины в то время (да и в течение многих последующих лет) не было
колокола, сигналом для начала церковных служб был барабанный бой. При первых
звуках этого воинственного призыва Товий и Дороти двинулись в путь к месту
благочестия и тихого раздумья, держа с двух сторон за руки маленького
Илбрагима, подобно тем родителям, которых ребенок объединяет в их взаимной
любви. По дороге через оголенный лес их обогнало большое количество
знакомых, но все по возможности избегали встречи с ними, обходя их стороной.
Однако еще более тяжкое испытание твердости духа ожидало их, когда они
спустились с холма и подошли вплотную к лишенному всяких украшений
молитвенному дому из сосновых бревен. У входных дверей, около которых
барабанщик все еще издавал свои громоподобные звуки, собралась очень большая
толпа, включавшая в себя некоторых старейших членов общины, многих лиц
среднего возраста и почти всех молодых мужчин. Пирсон нашел, что выдержать
их осуждающие взоры очень нелегко, но Дороти, которая обладала большей
твердостью, только привлекла мальчика поближе к себе и даже не вздрогнула,
подходя к ним. Когда муж с женой вошли в двери, они невольно услыхали
приглушенный ропот всего собрания; что же касается Илбрагима, то, когда до
его ушей донеслось улюлюканье мальчишек, он заплакал.
Внутреннее убранство молитвенного дома было скудно и сурово. Низкий
потолок, неоштукатуренные стены, голые скамьи и ничем не задрапированная
кафедра никак не могли вызвать молитвенного настроения, которое, без
соответствующих впечатлений извне, нередко продолжает дремать в нашем
сердце. Все пространство было занято рядами длинных скамей без подушек,
заменявших собою резные церковные сиденья, а широкий проход посередине
отделял лиц разного пола друг от друга, причем никто, кроме детей очень
юного возраста, не смел переходить с одной стороны на другую.
Пирсон и Дороти, войдя в молитвенный дом, разошлись в разные стороны,
причем Илбрагим, будучи еще ребенком, остался на попечении Дороти.
Сморщенные старухи заворачивались поплотнее в свои порыжелые плащи, когда он
проходил мимо них; даже нежнолицые девушки взирали на него с опаской, точно
боясь, что он может их заразить; а из числа суровых, почтенных мужчин далеко
не один, встав, обращал свое лицо к кроткому мальчику с выражением такого
негодования и отвращения, точно тот одним своим присутствием осквернял дом
молитвы. Он был безгрешным небожителем, случайно спустившимся на землю, а
все обитатели этого жалкого мира, затаив злобу в своих отнюдь не чистых
сердцах, отстранялись от него и уберегали свои грязью замаранные одежды от
его прикосновения, как бы желая этим сказать: "Мы более святы, чем ты".
Илбрагим, сидя рядом со своей приемной матерью и крепко держа ее за руку,
имел вид весьма серьезный и благопристойный, какой приличествует человеку со
зрелым вкусом и разумом, когда ему приходится быть в храме, посвященном
религии ему чуждой, но к которой он считает необходимым относиться с
уважением. Церковная служба еще не начиналась, когда внимание мальчика было
вдруг привлечено одним, казалось бы малозначительным, обстоятельством.
Какая-то женщина, у которой лицо было совершенно скрыто капюшоном, а фигура
завернута в большой плащ, медленно проследовала по широкому проходу и заняла
место на передней скамье. Бледное личико Илбрагима порозовело, он задрожал
от волнения и уже не мог больше оторвать взгляд от закутанной женской
фигуры.
Когда отзвучали начальная молитва и гимн, священник поднялся со своего
места и, перевернув песочные часы, стоявшие рядом с большой Библией, начал
свою проповедь. Это был уже очень немолодой человек с бледным, худым лицом и
седыми волосами, плотно прикрытыми черной бархатной ермолкой. В юные годы он
на собственном опыте узнал, что представляют собою религиозные гонения, и не
был склонен забыть теперь те уроки, которые он почерпнул от архиепископа
Лода и против которых он когда-то восставал. Коснувшись часто обсуждаемой
темы квакеров, он рассказал историю этой секты и разъяснил ее догматы, в
которых преобладали ошибки, а истина была искажена грубыми предрассудками.
Он сослался на меры пресечения, недавно принятые в их провинции, и
предостерег своих слушателей, обладающих сострадательной душой, от сомнений
в той справедливой строгости, к которой богобоязненные судьи принуждены были
в конце концов прибегнуть. Он говорил об опасностях, которые таит в себе
милосердие - добродетель, в некоторых случаях весьма похвальная и вполне
христианская, но неприменимая к этой вреднейшей секте. Он указал на то, что
квакеры проявляют такое дьявольское упорство в своих заблуждениях, что даже
их малые дети, еще не вышедшие из пеленок, уже оказываются жестокими и
отчаянными еретиками. Он утверждал, что никто без особого на то полномочия
свыше не должен пытаться обращать их на путь истинный, ибо тот, кто
протягивает им руку помощи, дабы вытащить из болота, может сам легко
низвергнуться в преисподнюю.
Песок второго часа уже почти заполнил нижнюю часть часов, когда наконец
проповедь окончилась. Последовал одобрительный шепот аудитории, после чего
пастор, дав указание, какой гимн должен быть исполнен, уселся на свое место,
весьма довольный собой, и принялся определять по лицам своих слушателей,
какое впечатление произвело на них его красноречие. Но в то время как голоса
в разных концах молитвенного дома настраивались на подходящий лад, чтобы
запеть хором, произошло событие, хотя и не слишком редкое в ту эпоху в
провинции, но в данной церковной общине еще небывалое.
Закутанная в плащ женщина, которая до той поры сидела неподвижно в первом
ряду молящихся, теперь встала и неторопливым, величественно-твердым шагом
поднялась на ступеньки кафедры. Первые робкие звуки хора умолкли, и
священнослужитель, сидя в безмолвном, почти испуганном изумлении, взирал,
как она открыла дверцу кафедры и встала во весь рост на том самом святом
месте, откуда только что гремели его проклятия. Затем она сняла с себя плащ
и капюшон и предстала перед собранием в весьма странной одежде. Бесформенное
платье из мешковины было подпоясано на ее талии покрытой узлами веревкой;
черные, как вороново крыло, волосы ниспадали ей на плечи, причем местами
чернота их перемежалась с серыми полосами пепла, которым она посыпала себе
голову. Ее темные и резко очерченные брови еще больше подчеркивали
смертельную бледность ее лица, которое, истощенное лишениями и преображенное
неистовым восторгом и тайной скорбью, не сохранило никаких следов былой
красоты. Женщина, стоя, строгим взглядом окинула собрание; никто не
двинулся, не произнес ни слова, и только каждый наблюдал, как содрогается
его сосед, не отдавая себе отчета, что и сам он дрожит мелкой дрожью.
Наконец, когда на нее снизошло вдохновение, она начала говорить, но поначалу
тихо и не совсем внятно. По речи ее можно было сразу понять, что трезвая
мысль и фантазия безнадежно перепутались в ее сознании. Это была какая-то
неясная и непонятная рапсодия, способная, однако, погрузить души слушателей
в особенное настроение, действуя на их чувства помимо смысла слов. По мере
того как она говорила, перед их мысленным взором возникали прекрасные, хоть
и туманные, образы, словно блестящие предметы, выплывающие из мутного
потока; а иногда яркая, причудливо выраженная мысль вырывалась вперед и
сразу же завладевала разумом или чувством слушателей. Но поток вдохновенного
красноречия скоро привел ее к преследованию, которому подвергалась ее секта,
а отсюда недалеко было и до ее собственных горестей. Она от природы была
человеком необычайно страстным, почему ненависть и месть проявились в ней
теперь под личиной благочестия. Речь ее стала иной, образы, несмотря на всю
их неистовость, более четкими, а обвинения ее приобрели оттенок почти
дьявольской злобы.
- Губернатор и его вельможи, - говорила она, - собрались вкупе и
совещались между собой: "Что нам делать с ними, как нам свести счеты с этими
людьми, которые пришли в нашу страну, чтобы заставить нас краснеть за наши
беззакония?" И вот сам дьявол входит к ним в совещательную палату,
хромоногий, низкорослый, весь в черном, с мрачным, искаженным лицом и
горящим взглядом исподлобья. И вот он теперь как свой среди властителей; да,
истинно так, вот он ходит среди них и каждому шепчет что-то на ухо; и каждый
приклоняет к нему свое ухо, ибо говорит он им одно и то же: "Убей! Убей!" Я
же говорю вам: горе тем, кто убьет! Горе тем, кто прольет кровь праведников!
Горе тем, кто убил мужа и предал изгнанию сына, малолетнего ребенка, дабы он
бродил по свету бездомный, холодный и голодный, пока не умрет. И горе тем,
кто в жестокости своего жалкого милосердия оставил в живых мать! Будь они
прокляты на всю жизнь, прокляты в душевном их веселье и радости. Будь
прокляты они и в их последний час - все равно, обагрит ли он их кровью
насильственной смерти или настигнет после долгой и мучительной болезни! Будь
прокляты они и в их последней темной обители, в могильном тлении, когда дети
детей их осквернят прах своих отцов! Горе, горе, горе им в день Страшного
суда, когда все ими изгнанные, все умерщвленные в этой кровавой стране, и
отец, и мать, и ребенок - все соберутся и будут ждать их в тот последний
час, которого не избежать никому. О вы, в чьи души запало семя веры, чьи
сердца движимы доселе неведомой вами силой, восстаньте и смойте с ваших рук
эту невинную кровь! Возвысьте же ваш голос вы, избранники, кричите громким
криком и вслед за мной провозгласите им проклятие и вечную кару!
Дав таким образом выход приливу своих злобных чувств, но отнюдь не
божественного вдохновения, как она ошибочно полагала, проповедница умолкла.
Вслед за этим с женской стороны раздалось несколько истерических выкриков,
но в целом проповеднице так и не удалось захватить и увлечь за собой
аудиторию. Слушатели ее были ошеломлены, как будто они оказались среди
бурного потока, оглушившего их своим ревом, но который при всей своей
стремительности унести их за собой все-таки не смог. Священнослужитель,
который до конца ее речи не мог бы согнать захватчицу со своей кафедры иначе
как при помощи физической силы, теперь, когда к нему вернулся его законный
авторитет, обратился к ней в тоне глубокого и справедливого возмущения.
- Сойди скорее вниз, женщина, с того священного места, которое ты
оскверняешь, - начал он. - Неужто же в господень дом надо было тебе прийти,
чтобы здесь, по велению дьявола, излить всю грязь, всю мерзость своей души?
Сойди скорее вниз и запомни, что тебя ожидает смертный приговор. И ты
воистину его заслужила, хотя бы твоими сегодняшними речами.
- Я ухожу, друг, я ухожу, ибо голос во мне высказал все До конца, -
отвечала женщина подавленным и даже кротким тоном. - Я выполнила то, что
было возложено на меня в отношении тебя и тебе подвластных. Вознагради же
меня теперь тем, что тебе будет позволено, - бичом, тюрьмой или смертью.
От слабости, которая овладела ею после этого страстного порыва, она едва
смогла удержаться на ногах, когда спускалась по ступенькам, ведшим на
кафедру. Между тем народ в церкви пришел в движение, переходя с одного места
на другое, шепчась между собою и бросая взгляды в сторону незнакомки. Многие
из присутствующих узнавали в ней теперь ту женщину, которая осыпала
губернатора страшными проклятиями, когда он проезжал мимо ее тюремного окна.
Им было известно также, что она была приговорена к смерти и спаслась только
благодаря насильственному изгнанию в ненаселенные и дикие места. Ее новый
возмутительный поступок, которым она как бы предопределила свою судьбу,
казалось, сделал всякое дальнейшее проявление мягкости невозможным. Поэтому
джентльмен в военной форме в сопровождении толстого человека,
принадлежавшего к более низкому сословию, приблизился к дверям молитвенного
дома и стал там, дожидаясь ее выхода. Но, впрочем, не успела она ступить на
пол, как произошло совершенно неожиданное событие. В момент самой крайней
для нее опасности, когда, казалось, каждый обращенный на нее взгляд грозил
ей смертью, маленький робкий мальчик выскочил вперед и заключил в объятия
ее, свою мать.
- Я здесь, мама, это я, и я пойду с тобой в тюрьму! - воскликнул он.
Она взглянула на него с недоуменным и почти испуганным выражением, ибо
знала,
...Закладка в соц.сетях
