Жанр: История
Звезды эгера
...пустив коня
вскачь. - Кто убьет меня, получит в награду свободу.
Перед ним предстал мускулистый турок с жидкой бородой, одетый в красную поддевку.
- Попытаемся, может, сегодня мне больше посчастливится.
Турок облачился в тяжелые доспехи. Товарищи закрепили их сзади ремнями, напялили
ему на голову шлем, принесли и натянули ему на ноги другие, железные, сапоги, ибо у этого
турка ноги были длинные. Потом с помощью шестов подсадили его на коня и дали в руки
палаш.
- Дурак ты, Ахмед! - весело крикнул Балинт Терек. - Палаш к панцирю не идет.
- А я уж так привык, - ответил невольник. - И если ты, господин, боишься биться
палашом, я и пытаться не стану.
Они говорили по-турецки. Священник переводил Герге.
Балинт Терек снова надел шлем на голову и поскакал вокруг двора, размахивая легким
копьем.
- Вперед! - крикнул он, выскочив вдруг на середину двора.
Герге задрожал.
Турок пригнулся в седле и, взяв палаш в обе руки, помчался на Балинта Терека.
- Аллах!
Когда они съехались, турок поднялся в стременах и приготовился нанести страшный удар.
Балинт Терек нацелился копьем турку в пояс, но копье соскользнуло, и Балинт выронил
его. Однако щитом он отвел страшный удар турка и в тот же миг, схватив его за руку, стащил с
коня. Турок боком рухнул на песок, подняв клубы пыли.
- Довольно! - засмеялся Балинт Терек, быстрым движением подняв забрало. - Завтра
еще сразимся, если буду дома. - И он затрясся от смеха.
- Это не по чести! - заорал турок, тяжело поднимаясь на ноги. Видно было, что рука у
него вывихнута.
- Почему не по чести? - спросил Балинт.
- Рыцарю не подобает стаскивать противника рукой.
- Да ты же не рыцарь, чертов басурман! У тебя, что ль, учиться рыцарским обычаям? Вы
самые обыкновенные грабители.
Турок, надувшись, молчал.
- Уж не считаете ли вы рыцарским турниром, когда я выхожу вот так сражаться с вами?
К черту на вилы всех вас, проходимцев! - крикнул Балинт Терек и вытащил правую ногу из
стремени, готовясь слезть с коня.
- Господин! - вышел вперед худой седобородый турок и, плача, сказал: - Сегодня я
еще раз готов схватиться с тобой.
Стоявшие во дворе расхохотались.
- Еще бы! Ты думаешь, что я уже устал! Ну да ладно, доставлю тебе такое удовольствие.
И Балинт Терек снова надвинул шлем, который успел положить себе на колени.
- Попугай, который раз ты бьешься со мной?
- Семнадцатый, - плаксиво ответил турок, у которого нос действительно походил на
клюв попугая.
Балинт Терек снял шлем и бросил его на землю:
- Вот, даю тебе поблажку! Начнем!
Разница между ними была огромная: Балинт Терек - богатырь, во цвете лет, могучий и
подвижной; турок - тщедушный, сутулый человек лет пятидесяти.
Они сшиблись копьями. От первого же удара Балинта турок вылетел из седла и,
перекувырнувшись в воздухе, свалился на песок.
Все засмеялись: и слуги, и оруженосцы, и невольники.
Господин Балинт кинул щит, железную перчатку и слез с коня, чтобы оруженосцы
освободили его от остальных доспехов.
"Попугай" поднялся с трудом.
- Господин! - обратил он к Балинту Тереку окровавленное лицо и заплакал. - Отпусти
меня домой. Жена и сиротка-сын два года ждут меня.
- А почему же тебе дома не сиделось, басурман? - досадливо спросил Балинт Терек.
Он всегда сердился, когда невольники просились на свободу.
- Господин... - плакал турок, ломая руки. - Сжалься надо мной. У меня красивый
черноглазый сын. Два года не видел я его. - Он на коленях подполз к Балинту Тереку и
бросился ему в ноги. - Господин, сжалься!
Балинт Терек утирал лицо платком. Пот струился с него градом.
- И вам, мерзавцам, и вашему султану - всем бы сидеть у меня на цепи, - сказал он, с
трудом переводя дыхание. - Убийцы, грабители, негодяи! Не люди вы, а бестии!
И он прошел мимо.
Турок схватил горсть песку и, кинув вслед Балинту Тереку, крикнул:
- Да покарает тебя аллах, жестокосердый гяур! Чтоб тебе в кандалах поседеть! Чтоб ты
сдох да вдову и сирот оставил! Прежде чем душа твоя попадет в ад, пусть аллах научит тебя
втрое горше плакать, чем плачу я!
Он выкрикивал проклятия; слезы лились у него из глаз и, стекая по израненному лицу,
смешивались с кровью.
От ярости у него даже пена выступила на губах. Слуги потащили его к колодцу и окатили
водой из ведра.
Балинт Терек привык к подобным сценам. Они вызывали в нем только гнев, и ни
мольбами, ни проклятиями нельзя было заставить его развязать узы неволи и отпустить раба.
Ведь в конце концов невольник всегда и везде молит о свободе, разве что один молча, а
другой вслух. Балинт Терек с детства слышал эти мольбы. В его времена рабов причисляли к
прочему имуществу. Иных выкупали за деньги, других обменивали на венгров, попавших в
плен. Так неужто же просто так, во имя бога, отпустить невольника!
Балинт Терек подставил спину и вытянул руки, чтобы ему почистили кафтан щеткой.
Затем, красный от досады, подкручивая усы, он подошел к священнику.
- Добро пожаловать, дорогой гость, милости просим! - сказал он, протянув руку. -
Слышал, что тебя, точно рака, обварили кипятком. Ничего, новая кожа нарастет.
- Ваша милость, - ответил священник, держа шапку в руке, - что меня обварили - это
бы еще с полбеды. Хуже, что вырезали мою паству. И мать, бедняжку, убили.
- Чтоб вас турецкие псы загрызли! - проворчал Балинт, обернувшись к туркам. -
Скажите пожалуйста, один проклинает за то, что я не отпускаю его на волю, другой учит
правилам рыцарства. Я выхожу на поединок с саблей, а он не хуже заплечных дел мастера - с
палашом. И называет это рыцарским турниром! А когда я стаскиваю его с коня, он еще нос
задирает. Чтоб вас псы и вороны заели!
Терек сердито дернул кожаный пояс и в гневе стал похож на того медведя, который
красовался у него в гербе на воротах крепости.
Затем он бросил взгляд на мальчика и, улыбнувшись, удивленно спросил:
- Это он и есть?
- Слезай живей! - прикрикнул священник на Герге. - Сними шапку.
Босой мальчонка с саблей на боку лег животом на спину коня и, соскользнув на землю,
остановился перед Балинтом.
- Этого коня ты раздобыл? - спросил господин Балинт.
- Этого! - гордо ответил ребенок.
Балинт Терек взял его за руку и так быстро повел к жене, что священник едва поспевал за
ними.
Жена Терека - маленькая, белолицая, русоволосая женщина с двойным подбородком -
сидела в саду внутреннего двора крепости, возле мельничного жернова, который служил
столом. Она завязывала горшки и крынки с вареньем. Вместе с ней трудился и приходский
священник в опрятной сутане и с очень белыми руками. Поблизости играли два мальчугана.
Одному из них было пять лет, другому - три года.
- Ката, душенька, погляди-ка! - крикнул Балинт Терек. - Вот этот щеночек -
оруженосец нашего Добо!
Герге поцеловал руку хозяйке.
Маленькая голубоглазая женщина взглянула на мальчика с улыбкой, потом нагнулась и
поцеловала его в щеку.
- Этот малыш? Да ведь он еще сосунок! - воскликнул приходский священник в
изумлении.
- Да, но только сосет турецкую кровь, - ответил хозяин крепости.
- Солдатик, хочешь есть? - спросила женщина.
- Хочу, - ответил Герге. - Но сперва мне хотелось бы пойти к моему господину Добо.
- Нет, сынок, к нему никак нельзя, - ответил Балинт, помрачнев. - Твой господин в
постели. - И он обернулся к отцу Габору. - Ты не знаешь еще? Добо ринулся с пятьюдесятью
солдатами на двести турок. И один турок вонзил ему в бедро пику, да с такой силой, что
пригвоздил его к луке седла.
Герге следил за разговором, широко раскрыв глаза. Как обидно, что в сражении его не
было рядом с Добо! Вот уж он огрел бы этого турка!
- Ступай играть с баричами, - сказал приходский священник.
Черноволосые ребятишки высунулись из-за материнской юбки и во все глаза смотрели на
Герге.
- Что вы испугались? - сказала им мать. - Это же венгерский мальчик, он любит вас.
И она объяснила Герге:
- Это старший - Янчи. А младший - Ферм.
- Пойдемте, - приветливо сказал им Герге. - Я покажу вам мою саблю.
Трое ребят очень скоро подружились.
- А ты, священник, - спросил Балинт Терек, присев на скамейку, - что же ты будешь
делать без прихода?
Отец Габор пожал плечами.
- Да уж как-нибудь проживу. В крайнем случае буду вести жизнь отшельника.
Балинт Терек задумчиво покручивал усы.
- Ты знаешь по-турецки?
- Знаю.
- И по-немецки тоже?
- Два года школярил на немецкой земле.
- Так вот что я тебе скажу. Собери-ка свои пожитки да переезжай в Сигетвар. Вернее, не
в Сигетвар, а в Шомодьвар. Через несколько дней мы переберемся туда. Там и будешь жить. У
моей жены есть священник-папист - так почему же мне не иметь священника новой веры! А
через год-другой дети подрастут, и я отдам их на твое попечение, чтобы ты учил их.
Приходский священник удивленно вытаращил глаза.
- Ваша милость, а как же я?
- И ты их будешь учить. Ты выучишь их латыни, а он - турецкому языку. Поверь,
добрый мой пастырь, для спасения души турецкий язык столь же важен, как и латынь.
Он взглянул на сыновей, которые вместе с Герге бегали друг за дружкой вокруг яблони.
Все трое разрумянились и заливались веселым смехом.
- Я отниму у Добо этого мальчика, - сказал Балинт Терек, улыбаясь. - Быть может, он
пригодится мне в качестве третьего воспитателя. И как знать, он, чего доброго, окажется лучше
вас обоих, вместе взятых.
Король Янош умер. Сын его еще был младенцем. Венгры остались без вождя. В стране
происходило то, что изображалось на гербах, где разгневанные грифы тянутся за качающейся
между ними короной.
Умы венгров были смущены. Никто не знал, чего страшиться больше: владычества
турок-басурман или немцев-христиан.
Немецкий император Фердинанд наслал на Буду своего генерала - дряхлого мямлю
Роггендорфа. Турецкий султан сам стал во главе войска, чтобы водрузить стяг с полумесяцем
над венгерским королевским замком.
Шел 1541 год.
Часть вторая
"Буде худо, пропала буда"
1
Августовской лунной ночью вверх по мечекской дороге ехали рысью два всадника. Один
из них - бритый, худой, в черном плаще, очевидно священник. Второй - длинноволосый
барич, едва достигший шестнадцати лет.
За ними трусил на коне слуга - высокий, длинноногий парень с коротким туловищем.
Он, быть может, потому и казался таким высоким, что сидел не в седле, а на двух туго
набитых мешках. За спиной у него висела большая кожаная торба, или, как мы называем
сейчас, сума. Из нее торчали три палки, похожие на рукоятки каких-то инструментов. Одна из
них иногда поблескивала: это было длинноствольное ружье.
У обочины дороги раскинула ветви дикая груша в два обхвата, наверное такая же старая,
как сама мечекская дорога. Там всадники свернули в лес.
Священник разглядывал дерево.
- Это самое?
- Да, - ответил юноша. - Когда я был маленьким, здесь жила сова. С тех пор дупло,
наверно, стало больше, и в нем можно спрятаться одному, а то и двоим.
Встав на седло, он уцепился за ветку и одним махом взобрался на дерево.
Потыкал саблей трухлявый ствол.
Спустился в дупло.
- И вдвоем поместимся! - воскликнул он весело. - Даже сидеть можно.
Выбравшись из дупла, он слез с дерева и соскочил на траву.
Священник скинул плащ.
- Что ж, тогда приступим к работе.
Священник был отец Габор. А юноша - Гергей Борнемисса.
С тех пор как мы расстались с ними, прошло восемь лет. Священник мало изменился,
только спаленные брови отросли у него да, пожалуй, похудел немного. Бороду и усы он брил.
Зато очень изменился мальчик. За эти восемь лет он вырос, возмужал. Правда, черты лица
у него все еще не определились; он был не красив и не уродлив. Такими бывают обычно
пятнадцатилетние подростки. Волнистые его волосы, по моде того времени, были отпущены до
плеч.
Слуга вынул из торбы две лопаты и кирку. Одну лопату взял священник, другую -
Гергей.
Они принялись копать яму на самой середине дороги.
Слуга поставил оба мешка на землю и вернулся к лошадям. Снял с них уздечки, спутал
ноги - пусть попасутся кони на густой росистой лесной травке.
Потом и он взялся за работу. Опростал свою объемистую кожаную суму, вынув оттуда
хлеб, фляги, ружья, и стал загребать в нее каменистую землю, которую выбрасывали из ямы
священник и Гергей. Затем слуга высыпал землю в придорожную канаву, а к яме принес
большие, увесистые камни.
Не прошло и часу, как высокий парень стоял уже по пояс в вырытой яме.
- Довольно, Янош, - сказал священник, - давай теперь сюда мешки.
Слуга притащил оба мешка.
- Не клади ружье на траву - роса! - заметил ему священник и продолжал
распоряжаться: - Возьми кирку. Рой канаву от ямы вон до той груши. Здесь, на дороге,
канавку делай глубиной в локоть. А когда в траве будешь копать, можно и помельче. Дерн
поднимай осторожно. Мы обратно положим его, чтобы ничего не было заметно.
Покуда слуга рыл канаву, господа опустили в яму оба мешка.
В мешках был зашитый в кожу порох.
Его затоптали, завалили большими камнями, насыпали между камнями мелкие камешки,
землю, затем все утрамбовали.
А слуга тем временем прорезал канавку до самого дерева, выложил ее камнями, протянул
запальный шнур, прикрыл его промасленным полотном и плоскими камешками, чтобы он не
намок в случае дождя.
- Ну, - весело сказал слуга, - теперь-то я уж знаю, что здесь готовится!
- Что же, Янош?
- Здесь кто-то взлетит на небо.
- А как ты думаешь, кто?
- Кто? Нетрудно угадать: завтра проедет здесь турецкий султан. Кому же быть!
- Не завтра, а уже сегодня, - ответил священник, взглянув на светлеющее небо.
Он вытер платком мокрое от пота лицо.
Когда восходящее солнце озарило дорогу, на ней уже не было и следов ни ямы, ни
канавки.
Священник бросил кирку.
- Теперь, Янош, садись на коня и гони, сын мой, на вершину Мечека, до того места,
откуда видна вся дорога.
- Понял, ваше преподобие.
- Мыс Гергеем приляжем от дохнуть здесь, за деревом, шагах в двадцати - тридцати. А
ты на горе жди прибытия турок. Как увидишь первого всадника, сразу скачи сюда и разбуди
нас.
Разыскав в лесу местечко, густо поросшее травой, они расстелили плащи и тут же оба
заснули.
К полудню галопом примчался слуга.
- Идут! - крикнул он еще издали. - Страх, какая огромная рать идет! Идут, идут, как
волны! Тысячи верблюдов и повозок. Несколько всадников уже проскакали вперед по дороге.
Священник обернулся к школяру.
- Что ж, тогда поедем обедать к твоему приемному отцу.
- К господину Цецеи?
- Да.
Школяр удивленно взглянул на священника. Видимо, удивился и слуга.
Священник улыбнулся.
- Мы пришли на день раньше. Не понимаешь? Это же только квартирмейстеры. Они
едут впереди и ставят лагерь, разбивают шатры, чтобы к приходу турецкой рати в Мохач ей
был готов и ужин и кров.
- Что ж, тогда поедем к господину Цецеи! - весело сказал Гергей.
Они спешились у речки и как следует вымылись. Юноша нарвал букет полевых цветов.
- Для кого это, Герге?
- Для моей жены, - улыбнулся юноша.
- Для жены?
- А это мы так называем маленькую Эву Цецеи. Ведь она будет моей женой. Мы с ней
выросли вместе, потом ее отец усыновил меня. И когда бы я ни приехал к ним, они всегда
говорят: "Поцелуй Эву".
- Надеюсь, ты делал это охотно?
- Еще бы! Ведь личико у нее как белая гвоздика.
- Но из этого еще не следует, что ты должен считать ее своей женой.
- Отец Балинт сказал, что Эву предназначили мне в жены. Так Цецеи и в завещании
распорядился, и за дочкой он отдаст мне деревню в приданое.
- Стало быть, старый священник выдал тебе тайну.
- Нет. Он только предупредил, чтобы я был достоин своего счастья.
- А ты будешь счастлив с этой девушкой?
Юноша улыбнулся.
- Вы, учитель, как посмотрите на нее, так больше и не станете спрашивать, буду ли я
счастлив с ней.
Конь Гергея загарцевал и ринулся вперед.
- Она такая девушка, такая... - сказал юноша, осадив коня, - ну, совсем как белая
кошечка!
Священник, усмехнувшись, пожал плечами.
Они въехали в лесную чащу. Пришлось спешиться. Гергей пошел впереди. Он знал, что за
чащобой укрывается деревушка.
Только они съехали вниз, в долину, как из домиков выбежали несколько женщин.
- Герге! Ну да, Герге приехал! - радостно восклицали они.
Гергей махал шапкой, кланяясь налево и направо.
- Добрый день, тетя Юци! Добрый день, тетя Панни!
- А господ-то нет дома! - крикнула одна из женщин.
Гергей понурился, осадил коня.
- Что вы сказали, тетушка?
- Нет их. Уехали.
- Куда же?
- В Буду.
Гергей обомлел.
- Все уехали?
Глупая детская мечта! Он надеялся, что ему ответят: "Нет, барышня осталась дома". А
ведь можно было знать заранее, что скажут совсем другое.
- Конечно, все. И даже священник наш уехал с ними.
- А когда?
- После дня святого Дердя.
- Но в доме-то есть кто-нибудь?
- Турок.
Гергей, расстроенный, обернулся к священнику.
- Они уехали в Буду. Монах Дердь уже давно подарил им свой дом в Буде... Но я не
понимаю, как они мне-то ничего не сказали: ведь я был здесь на масленице.
- Так где же мы пообедаем?
- Турок здесь.
- Какой турок?
- Цецеевский турок: Тулипан. Он у них здесь ведает всем... Но вот мы и у кладбища.
Дозвольте мне зайти на минутку.
За домом виднелось кладбище, окруженное кустами сирени. Оно занимало не больше
места, чем сама усадьба. Кругом одни лишь деревянные кресты, да и то сколоченные кое-как из
не очищенных от коры веток. Имени нет ни на одном.
Юноша поручил коня слуге, а сам торопливо пошел на кладбище. Остановился у
покосившегося деревянного креста, положил на могилу полевые цветы и преклонил колени.
Священник тоже сошел с коня, опустился на колени рядом с мальчиком и, подняв глаза к
небу, начал громко молиться:
- Владыка живых и мертвых, воззри на нас с высот небес, упокой в селениях праведных
душу доброй матери, чей тленный прах лежит здесь, пошли счастье сироте, преклонившему
колени у ее могилы. Аминь!
Он прижал к себе мальчика и поцеловал.
Барский дом стоял почти напротив кладбища. Полная, румяная женщина уже распахнула
ворота и, глядя на приезжих, приветливо улыбалась им.
- Добрый день, тетушка Тулипан! - сказал ей Гергей. - А где же ваш муж?
Ведь открывать ворота входило в обязанности Тулипана.
- Он пьян, - ответила женщина, стыдясь и досадуя.
- Правда пьян?
- Он вечно пьян. Куда ни спрячь ключ от погреба, все равно найдет. Нынче положила
под валек - и там нашел.
- А вы бы, тетушка Тулипан, не прятали ключ. Пил бы он вволю - так столько бы не
пил.
- Какое там! Ведь он пьет без удержу. Пьет и пьет, а работать не хочет, проклятый!
И в самом деле, на циновке под тутовым деревом сидел смуглый человек в крестьянской
одежде. Около него стоял зеленый обливной кувшин с вином. Пьянчуга не допился еще до того,
чтобы у него можно было отнять кувшин. Угощал он вином и сынишку - шестилетнего
босоногого мальчика, такого же черноглазого, как и отец. Только у Тулипана глаза всегда
словно улыбались каким-то тайным проказам.
Это был тот самый турок, которого Цецеи помиловал, услышав, что он умеет играть в
шахматы. Впоследствии, правда, выяснилось, что играть с Тулипаном нет смысла, но для
работы по дому он пригодился. Особенно хорошо умел он стряпать, ибо отец его служил
поваром у какого-то паши. Женщинам турок полюбился за то, что научил их готовить плов,
береки и варить шербет. Они частенько шутили и дурачились с ним. А Цецеи турок
полюбился за то, что вырезал ему деревянную руку, да еще такую, у которой были и пальцы.
Натяни на нее перчатку - и никто не скажет, что рука деревянная. Приладив эту руку, старик
прежде всего попытался стрелять из лука. Он велел притащить с чердака огромный лук, и ему
удалось деревянной рукой натянуть тетиву. Тогда он назначил турка своим слугой.
Как раз в ту пору у одной молодицы погиб муж. Турок сдружился с нею, потом взял в
жены, предварительно, конечно, крестившись. И стал Тулипан таким добрым венгром, будто и
родился на венгерской земле.
Увидев Гергея и священника, он встал и по-турецки скрестил руки на груди. Попытался
даже поклониться. Но, побоявшись, что вместо поклона свалится и расквасит себе нос, он в
знак почтения лишь покачнулся.
- Эх, Тулипан, - укоризненно сказал Гергей, - все пьешь и пьешь?
- Моя пить должен, - ответил Тулипан серьезно, и только в глазах у него блеснул
лукавый огонек. - Ой, двадцать пять лет турок быть - и не пить! Такой горе надо запить!
- Но если ты пьян, так кто же нам сварит обед?
- Жена сварит, - сказал Тулипан и ткнул большим пальцем в сторону жены. - Она
состряпает и лапшу с творогом. Уж куда лучше!
- Но мы хотим плова!
- И плов сготовит. Она умеет.
- А где же барин?
- В Буде. Письмо пришел. Туда наша господин поехала. Дом получила. Красивый
барышня наш сидит в доме, как роза в садике.
Школяр обернулся к священнику.
- Что же станется с ними, если турки возьмут Буду?
- Э-э! - вскинулся священник. - Этому не бывать! Скорей вся страна погибнет, чем
Будайская крепость падет. Никакому врагу еще не удавалось ее занять.
Но так как Гергей по-прежнему смотрел на него с тревогой, он добавил:
- Страну охраняет народ, а Будайскую крепость - сам господь бог!
Тулипан отпер двери дома. Из комнат пахнуло пряным запахом лаванды. Турок распахнул
и окна.
Священник вошел. Взгляд его остановился на развешанных по стенам портретах.
- Это и есть Цецеи? - указал он на портрет воина в шлеме.
- Да, - ответил Гергей, - только теперь уж волосы у него не черные, а седые.
- А эта косоглазая женщина?
- Его жена. Не знаю, была ли она косоглазой, когда с нее портрет писали, но только
теперь она не косит.
- Угрюмая, должно быть, женщина.
- Нет. Скорее веселая. Я ее матушкой зову.
Юноша, чувствовавший себя как дома, предложил священнику стул и, весь сияя,
показывал ему ветхую мебель.
- Поглядите, учитель: вот здесь всегда сидит Вицушка, когда шьет. Ногу ставит на эту
скамеечку. Отсюда она смотрит в окно на закат, и тогда тень от ее головки падает на эту стену.
Эту картину нарисовала она сама. Плакучая ива и могила, а бабочек я нарисовал. А вот на этом
стуле она сидит обычно так: локотком обопрется на стол, голову склонит набок и улыбается, да
так шаловливо, как еще свет не видывал.
- Ладно, ладно, - ответил священник устало. - Сын мой, поторопи их с обедом.
Легли они поздно вечером.
Священник сказал, что должен написать несколько писем, а поэтому не ляжет в одной
комнате с Гергеем. Гергей тоже взял бумагу, чернильницу и примостился возле сальной свечки.
Сперва он нарисовал на бумаге красивую незабудку, потом написал своей кошечке, как он был
удручен, не застав никого в доме, и спросил, почему не известили его об отъезде; если же
известили, то письмо, очевидно, затерялось.
В те времена на венгерской земле почты не было. Переписывались друг с другом только
знатные люди. Тот, кто хотел послать письмо из Буды, скажем, в Эреглак, должен был
позаботиться и о доставке своей грамотки.
Затем Гергея одолел сон, и он растянулся на лавке, покрытой волчьей шкурой.
Не замычи на рассвете корова под окном, он, может быть, не проснулся бы до позднего
утра.
Гергей уже отвык от этого - ни в Шомодьваре, ни в Сигетваре, ни в других поместьях
Балинта Терека коровы под окном не мычали. Гергея вместе с хозяйскими детьми будили
всегда слуги, а после завтрака их уже ждал в саду священник с книжкой.
Школяр сел в постели и протер глаза. Вспомнил, что нынче ему предстоит необычный
урок: надо отправить в рай турецкого султана. Он встал и постучался в дверь соседней
комнаты.
- Учитель! Светает. Поедемте!
Ответа нет. В комнате темно.
Юноша откинул одну ставню, затем отворил окно, затянутое промасленным полотном.
Постель священника была пуста.
На столе белело несколько писем.
Гергей с удивлением оглянулся.
- Что такое? - пробормотал он. - Постель не тронута...
Он поспешно вышел из комнаты. Во дворе тетушка Тулипан, босая и в одной нижней
юбке, выгоняла из хлева свинью.
- Тетушка Тулипан, где отец Габор?
- Да еще в полночь ушел, как только луна поднялась.
- И Янош с ним?
- Нет, Янош здесь. Священник пошел один, пешком.
Гергей вернулся в комнату в полном смятении. Догадываясь о замысле учителя, он
бросился к столу.
Одно письмо лежало незапечатанным. Обращение было написано решительным
почерком, крупными буквами:
"Мой милый сын Гергей!"
Это ему. Юноша подошел с письмом к окну. Казалось, будто чернила еще не совсем
просохли на бумаге.
Гергей читал:
"Почин в нашем решении твой - стало быть, твоя заслуга, если коронованный
дикий зверь полетит сегодня в преисподнюю. Но замысел твой таит и опасность.
Поэтому, сын мой, исполнение его предоставь мне.
Ты любим и молод. Твои знания, находчивость и отвага могут принести отчизне
большую пользу.
Возле письма ты найдешь мешочек, а в нем турецкое кольцо. Это мое
единственное сокровище. Я предназначил его тому, кого люблю больше всех. Дарю
его тебе, сын мой.
И библиотека моя тоже принадлежит тебе. Когда тучи уйдут с неба нашей
родины, ты почитывай иногда книги. Но сейчас в руке венгра должна быть не книга, а
сабля.
Оружие мое передай Балинту Тереку, собрание камней - Яношу, гербарий -
Фери. Пусть они выберут и из книг себе по одной на память. А также передай им,
пусть они будут такими же отважными патриотами, как их отец, пусть никогда не
становятся сторонниками басурман, а вместе с тобой положат все силы на
восстановление национального королевства. Впрочем, им я тоже напишу. В этих трех
письмах вся моя душа. Я отдал ее вам троим.
Когда я уходил, ты спал, сын мой. Я поцеловал тебя.
Священник Габор".
Гергей, окаменев, смотрел на письмо.
Смерть?.. Это слово еще непонятно пятнадцатилетнему юноше. Гергею представлялось
только одно: у него на глазах турецкого султана взрывом разносит на куски, и в дыму, в
пламени клочья его тела взлетают в воздух.
Юноша сунул в карман мешочек с кольцом, письмо и вышел. Поспешными шагами
направился через двор к Тулипанам.
- Тулипан! - окликнул он турка, который лежал, развалившись под навесом. Затем
продолжал по-турецки: - Сохранилась у вас турецкая одежда?
- Нет, - ответил Тулипан, - жена сшила из нее себе и детям поддевки.
- И чалмы нет?
- Из нее жена рубашонок нашил
...Закладка в соц.сетях
