Жанр: История
История хэйкэ
...ленях.
- Ты видел, как он играл с моими внуками? Теперь он знает, что значит быть
отцом. Детей было двое, не правда ли?
- Да. И кажется, скоро они ожидают третьего ребенка.
- Говорят, она - хорошенькая молодая женщина. Из нас всех он один счастлив.
Сыновья Тамэёси молча слушали, как отец читает вслух письмо от Ёситомо, нахмурив
брови:
- "Жду встречи с тобой. Мои слуги будут ждать на краю рощи, обращенном к реке
Камо. Тебе не надо беспокоиться. Я готов расстаться со всеми наградами за
милость к тебе его величества".
Сыновья, однако, не хотели, чтобы Тамэёси покинул их и сдался Ёситомо. Тамэтомо
сказал:
- Неужели нельзя отказаться от этого? Можно ли доверять Ёситомо? Я чувствую, что
тебе угрожает беда. Оставайся с нами.
- Что бы ты ни говорил, Тамэтомо, я никогда не поверю, что Ёситомо обманывает
меня. Что бы обо мне сказали, если бы я не поехал из страха за свою жизнь или
упустил возможность попросить помилования для всех вас. Мой приезд успокоит и
самого Ёситомо.
Тамэтомо с сомнением покачал головой:
- По-другому ты, конечно, и не можешь думать. Какой сын пожелает подвергать отца
угрозе гибели? Даже если бы он был чудовищем, допустившим смерть отца, никакие
награды не помогли бы ему избавиться от угрызений совести в дальнейшем. Но, с
другой стороны, не забывай, что император предал своего брата, экс-императора, а
также Ёринагу, брата своего регента.
Тамэёси нашел этот довод веским, однако не дал себя уговорить.
- Я уже отсылал Магороку с письмом Ёситомо. Должно быть, в столице знают, где мы
находимся. У меня нет иного выбора, кроме как встретиться с Ёситомо.
На следующий день Тамэёси, опираясь на Магороку, отправился вниз по течению реки
Камо. Сожалея о расставании, сыновья следовали за ним почти до самой столицы.
Они был уверены, что больше никогда не встретят отца.
Тамэёси остановился, чтобы оглянуться и сказать:
- Теперь мы у самой столицы. Настало время расставаться - не надо ни о чем
сожалеть.
Сыновья Тамэёси заплакали.
На берегу реки Камо на опушке леса Тамэёси ожидали носилки, на которых он тем же
вечером был доставлен в усадьбу Ёситомо. Там его приняли три служанки. Они
позаботились о том, чтобы Тамэёси помылся, снабдили его чистой одеждой,
лекарствами и едой. Отец Ёситомо ни в чем не нуждался.
Этой ночью он спал крепким сном, не потревоженный насекомыми или страхом перед
нападением дикого зверя.
С пробуждением Тамэёси почувствовал себя в полной безопасности. Однако увидеть
старшего сына, тайком его навестившего, он смог только после полудня. Они
встречались менее трех недель назад, но казалось, что со времени последнего
свидания прошла вечность. Тамэёси и Ёситомо, оказавшись лицом к лицу, беззвучно
плакали.
- Отец, прости меня за все страдания, которые я тебе причинил.
- Простить? Ёситомо, твой отец виновен в государственной измене. Я не имею права
пользоваться твоим гостеприимством. Обращайся со мной как с преступником.
- У меня разрывается сердце от твоих слов.
- Нет, нет, Ёситомо! Я старик и отдался на милость судьбы. Прошу тебя об одном -
пощади своих братьев, ни в чем не повинных женщин и детей. Пусть я понесу
наказание вместо них.
- Я пожертвую всем ради того, чтобы спасти тебя, отец.
- Помни, однако, что при дворе много людей, которые думают иначе. Не делай
поспешных шагов, которые поставят под угрозу твою жизнь. Прошу тебя, старший
сын, останься главой дома и сохрани наш род, - взмолился Тамэёси.
Тем же вечером Ёситомо, укрывшись в повозке, запряженной волами, отправился к
Синдзэю. Сановника дома не оказалось. Слуги сообщили, что он занят неотложными
делами и вряд ли вернется домой этой ночью. Следующим вечером Ёситомо наведался
снова и, к своему удовлетворению, застал Синдзэя дома.
Когда Ёситомо изложил ему суть дела, тот холодно ответил:
- Что такое! Вы просите меня пощадить жизнь Тамэёси? Увы, даже я не смогу вам
помочь. Более того, вам не стоило бы приходить ко мне с такой просьбой. Было бы
более целесообразно, если бы вы обратились с личным прошением ко двору.
Ёситомо такой прием не расстроил окончательно. Он знал, что военачальник
Масасада, бывший министр внутренних дел, пользовался большим расположением и
доверием двора и его величества. К нему и направился вечером Ёситомо, встретив
радушный прием. Однако военачальник был далек от оптимизма.
- Да, могу представить себе, что вы чувствуете сейчас. Но не могу дать гарантий,
что в эти смутные времена двор станет рассматривать ваше прошение. Впрочем, я
постараюсь что-нибудь сделать, замолвить за вас несколько слов, - добавил
дружелюбно Масасада.
Во время очередной встречи с советниками двора Масасада лично представил им
прошение Ёситомо. Он поддержал прошение не только просьбой пощадить жизнь
Тамэёси ради заслуг Ёситомо, но также следующими словами:
- Лишение жизни одного человека влечет за собой смерть других людей, после чего
и сотня жертв покажется недостаточной, гласит народная мудрость. Тамэёси стар,
ему за шестьдесят. Он дряхлый воин, потерявший твердость духа. Его дед был
великим воином, приведшим в повиновение врагов императорского дома в самых
отдаленных концах страны. Многие еще помнят его подвиги. Предание Тамэёси смерти
возбудит вражду и ненависть тех, кто чтит его деда. Как мы судим, так и будем
судимы сами. Я огорчен и встревожен, что жестокие репрессии, осуществлявшиеся в
последнее время якобы ради укрепления трона, способствуют только усугублению
атмосферы дикости и варварства в стране. Разве милосердие и всепрощающая любовь
не являются сутью политики императорского двора?
В ответ на эту речь раздался смех. Смеялся Синдзэй.
- Задача правителей - решать сегодняшние насущные дела. Мой господин, ваши слов
благородны, но достаточно ли полно вы информированы о том, что происходит вокруг
нас сегодня? - спросил Синдзэй. - И еще. Если мы пощадим Тамэёси, то как нам
поступить с претендентом на престол Сутоку? Если вместо предания смерти мы
отправим Тамэёси в ссылку, то кто может поручиться, что он не соберет армию в
дальних провинциях и не выступит снова против нас? Разве Киёмори колебался,
когда отсекал голову мечом дяде? Справедливо ли делать исключение для Тамэёси и
его сыновей? - Пока Синдзэй говорил и смотрел на Масасаду, на его лице играла
злобная усмешка. - Глава Полицейского ведомства сообщил мне, что господин
Ёситомо предоставил Тамэёси убежище. В это трудно поверить, но если сообщение
верно, то действия Ёситомо являются грубейшим нарушением императорского указа.
Доблестный воин предлагает нам быть снисходительными, но мне ясно, что Тамэёси
заслуживает смертной казни.
Синдзэй произнес последние слова со свирепым видом. С окончанием войны его
власть неизмеримо выросла, поэтому Масасада понял, что не располагает шансами
склонить двор к помилованию Тамэёси.
После этого он вызвал Ёситомо и рассказал ему о том, что произошло на заседании
императорского совета.
- Рекомендую вам действовать крайне осторожно, иначе может случиться так, что
другие военачальники совершат нападение на ваш дом.
Мучимый угрызениями совести, Ёситомо упрекал себя за то, что не разделил судьбу
отца. Его надежные слуги Масакиё и Дзиро вскоре заметили - с их господином
происходит что-то неладное. Не только они, но и другие воины, совершавшие вместе
с Ёситомо славные подвиги, все больше тревожились за него. Похоже было, что ему
не только прикажут обезглавить своего отца, но лишат также всех наград и
поставят вне закона.
После двух бессонных ночей Ёситомо вызвал для беседы Масакиё и Дзиро.
К вечеру того же дня Масакиё и Дзиро пришли с носилками в комнату Тамэёси и
сказали:
- Относительно вас состоялся очень малоутешительный разговор. Нашего господина
беспокоит ваша безопасность. При дворе имеется несколько ваших недоброжелателей.
Из-за них вам лучше скрыться в Восточных холмах. Мы будем сопровождать вас.
Тамэёси поднялся на ноги, чтобы следовать за ними, и, проходя мимо комнаты
Ёситомо, вознес кверху сомкнутые руки.
- Верно говорят, что нет более ценного сокровища, чем собственные дети. Лишь мой
родной сын способен пойти так далеко в заботе обо мне. Такое великодушие не
забывается. Я буду помнить его до конца дней, - повторял снова и снова Тамэёси
со слезами на глазах.
Ближе к сумеркам носилки с Тамэёси были вынесены через черный ход и в
надвигающийся мрак ночи. Ему показалось, что носильщики двинулись другой
дорогой, не той, что вела к Восточным холмам. Оказавшись за пределами столицы в
открытом поле, он обнаружил, что его поджидали несколько слуг Ёситомо с
повозкой, запряженной волами.
Масакиё становился все более смущенным.
- Господин, мы вышли за черту города и надо двигаться дальше. Вы не пересядете
теперь в повозку?
Тамэёси стал выбираться из носилок, а рука Масакиё сжала рукоятку меча.
Неожиданно Дзиро за спиной соратника подтолкнул его:
- Масакиё, за тобой слово...
Масакиё повернулся к нему и вопросительно посмотрел на товарища.
- Он - отец хозяина... - сказал Дзиро.
- Ну и что из этого?
- Почему бы не сказать ему все? Пусть помолится перед смертью. Даже если он
принимает смерть здесь, на заброшенном пустыре, то все-таки остается Тамэёси из
дома Гэндзи и заслуживает достойной кончины воина.
- Ты прав, абсолютно прав. Но от этого не легче. Сделай это ты.
- Никогда! Это выше моих сил. Только ты способен это выдержать.
После короткого обмена тихими репликами Масакиё вернулся к Тамэёси и объяснил,
почему его принесли сюда.
Тамэёси спокойно выслушал страшную правду.
- Вот как. - Сидя на земле, он произнес с глубокой грустью: - Почему мой сын не
сказал мне об этом сам? Знаю, что он чувствовал, но ведь любящий отец может
многое понять. - Со слезами Тамэёси продолжил: - Знает ли мой сын, что отцовская
любовь может возвыситься и над тем, что он вынужден сделать? С тех пор как
Ёситомо перестал сосать материнскую грудь и играть у меня на коленях, он так и
не постиг степени отцовского великодушия. Только это меня и огорчает, Ёситомо.
Наши жизни как пена на стремнине, но разве отец и сын не связаны более прочными
узами? Почему ты мне не открылся? Я действительно оступился, но ведь не пал так
низко, чтобы выпрашивать у тебя все, что желаю для себя. Если все происходящее с
нами совершается по воле богов, почему бы нам не следовало провести последний
вечер вместе в откровенном разговоре перед расставанием?
Закончив, Тамэёси принял более спокойную позу и больше не плакал, как будто
выплакал запас слез на всю жизнь. Затем он изменил позу, вознес кверху сомкнутые
руки и произнес молитву. После этого повернулся к Масакиё и прошептал тихо, как
шелест рясы монаха:
- Масакиё, руби.
Ёситомо вскоре представил ко двору голову отца. Хотя ее и не выставили на
обозрение публики, простой народ осудил Ёситомо еще более сурово, чем Киёмори.
Другие сыновья Тамэёси, за исключением младшего, вскоре были схвачены и
подвергнуты казни. Тамэтомо, бежавший в провинцию Кюсю, позже был доставлен
пленником в столицу. Затем ему перерезали сухожилия рук и выслали на восточный
остров Осима.
Глава 18.
Мелодия флейты
В местах по краям дорог и мостов, где недавно пало в бою столько воинов, стали
появляться горящие лампадки, цветы, горстки камней. Их оставляли простые
благочестивые люди, которые не принимали участия в войне. Матери с младенцами за
спиной, домохозяйки, возвращавшиеся с рынка, горшечники, бредущие в город для
продажи своих изделий, торговцы бамбуковыми циновками, монахини и даже случайные
погонщики воловьих упряжек останавливались у этих мест, чтобы помолиться за души
неизвестных воинов.
- О, до чего же тяжки смерть и вражда! Может, эти памятные знаки возбудят в
людях милосердие? Хорошо бы, чтобы это было так!
На перекрестке дорог стояла тучная фигура в потрепанной одежде монаха и широкой,
плетенной из бамбука шляпе, что-то бормоча под нос и оглядывая цветы и лампадки
около некоторых обугленных развалин. На вид незнакомцу было чуть больше
тридцати. За плечами он нес мешок, с какими обычно ходили странствующие монахи.
Неизвестный опирался на посох. На его заросших волосами запястьях повисли четки.
Голова путника не была обрита, и густые непричесанные волосы обрамляли лицо,
покрытое пылью от долгого пути. На поношенных сандалиях из соломы налипли комья
грязи. Из-за жесткого взгляда незнакомец казался более свирепым, чем любой монах
с горы Хиэй. Когда он двинулся дальше, ступая широким шагом по улицам столицы,
зрелище развалин, мимо которых ему приходилось проходить, казалось, сильно
расстраивало его. Путник истово молился: "Наму Амида - буцу, Наму Амида - буцу..."
- Вот он идет, тот монах с громким голосом!
- Эй, лохматый, демон лохматый!
- Монах, а монах, куда ты идешь? - кричали уличные мальчишки, узнавая его.
Лохматая фигура оборачивалась и добродушно улыбалась красными губами,
прятавшимися в густой бороде.
- Лохматый, дай нам пирогов!
- Рисовых пирогов, пожалуйста!
- Медяки тоже сойдут! - продолжали кричать мальчишки, бегая вокруг путника.
- Сейчас у меня их нет. В следующий раз, в следующий раз, - отвечал незнакомец.
Он помахал им рукой, поворачивая за угол.
Через несколько минут путник подошел к воротам особняка советника Синдзэя, где
остановился, чтобы помолиться и перебрать четки. Затем, смело пройдя ворота, он
поспешил к входу в дом, минуя каретный сарай. У входа незнакомец громко
произнес:
- Это я, Монгаку, с холмов Тогано, к северу от столицы. Я приходил сюда вчера и
позавчера. Я должен поговорить с уважаемым советником. Я хочу сказать ему
несколько слов. Скажите ему кто-нибудь, что я здесь.
Громоподобный голос Монгаку, казалось, проникал во внутренние покои обширной
усадьбы. Некоторые напуганные слуги бежали к комнате хозяина, другие выбегали из
служебных помещений ко входу в дом. Затем появились управляющий и три воина. Они
приветствовали Монгаку с большим почтением. Затем управляющий сказал:
- К сожалению, хозяин задержался при дворе и еще не вернулся. Мы не знаем, когда
он вернется, потому что у него много государственных дел.
- Вот как? По пути сюда я зашел в караульное помещение дворца. Дежурный сообщил,
что господин Синдзэй покинул его вчера в час ночи. Он должен быть дома. Почему
он избегает меня? Неужели его не беспокоит восстановление мира в обществе и
успокоение умов? Я ведь пришел не для праздной беседы, а хочу поделиться с ним
своей тревогой и дать ему полезный совет. Поэтому я требую, чтобы ему доложили
обо мне.
- Да, да. Я прослежу за тем, чтобы в удобное время ему доложили об этом.
- Не в удобное время! Я хочу видеть его сейчас! Хватит лгать! Идите и скажите
ему сейчас.
- Но сегодня...
- Сейчас - сегодня! И не завтра - потому что каждый день чреват утратой многих
жизней. Поторопитесь во имя мира и человечности! Если вы откажетесь, я буду
кричать ему отсюда.
И Монгаку проявил свою готовность оставаться на месте до победного конца. Он сел
на землю, сняв свой мешок паломника.
Советник Синдзэй, его супруга, госпожа Кии, и их сын Наганори угощали гостя в
весеннем павильоне. Повару было поручено приготовить изысканное блюдо, пока
господа потягивают сакэ.
- Что-то случилось? - тихо спросил Синдзэй Наганори, бросив быстрый взгляд на
гостя.
- Позвольте мне узнать, в чем дело, - вызвался Наганори.
Синдзэй прошептал ему на ухо:
- Если это тот беспокойный монах Монгаку, который шлет письменные протесты
двору, то отошли его под каким-нибудь предлогом.
Наганори, понимающе кивнув, вышел через каретный сарай и остановился на пороге,
глядя на Монгаку.
- Вы не монах Монгаку? Мой отец дома, но у него важный гость. Он знает о ваших
протестах. Разве этого недостаточно?
- А вы кто?
- Третий сын советника.
- Простите, но я пришел не к вам. Попросите советника выйти.
- Вам недостает чувства уважения к советнику, раз вы требуете, чтобы он вышел.
- Это не так. Я шел сюда три дня, не думаю, чтобы выход ко мне советника был
слишком обременительным. Кроме того, я пришел не по личному делу. Он вряд ли
будет сожалеть о встрече со мной, когда я сообщу ему о своих тревогах по части
общественного спокойствия.
- У него много посетителей, подобных вам. Не сомневаюсь, что мой отец получает
от них достаточно полезных советов.
- Замолчите! Монгаку посещает дома сильных мира сего не из блажи. Днем и ночью
из тюрем выводят многочисленных узников и обезглавливают их на берегу реки!
- Потише, пожалуйста! Вы нарушаете покой гостя и хозяина.
- Я нарушаю? В таком случае Синдзэй может слышать меня из своих покоев. Очень
хорошо, я буду говорить отсюда. Если у него посетитель, то пусть и он слышит мои
слова.
Монгаку быстро поднялся на ноги и сделал глубокий вдох. Его голос, перекрывавший
шум водопада Нати, казалось, сотрясал весь особняк Синдзэя.
- Слушай меня, хозяин дома. Это предупреждение - не базарная сплетня, оно
исходит от небес. Своими бессмысленными казнями ты создал семь кругов ада на
земле. Ты заставил племянника отсечь мечом голову дяде, ты натравил брата на
брата, молодой отец обезглавил своего отца. Даже бесчувственные звери не
относятся друг к другу так жестоко! - Монгаку сделал небольшую паузу. - Слушай
дальше: каждое твое выступление в высоком совете влечет за собой новые
многочисленные смертные приговоры. Ты вынудил Ёситомо принести тебе голову отца,
обезглавить собственного брата, но даже этого тебе мало. По твоему наущению
утопили престарелую супругу Тамэёси, а детей и слуг его выстроили вдоль дороги и
хладнокровно зарезали. Ты думаешь, что твои злобность и жестокость не вызывают
ненависти к тебе в народе?
Наганори и слуги дома безмолвно слушали этот бурный поток обвинений, который не
иссякал.
- Синдзэй утверждает, что это делается во имя укрепления трона. Что может быть
более лживым, чем это утверждение? Триста с лишним лет справедливое правление
наших императоров обходилось без смертных приговоров. В столице царил мир, а
подданные считались детьми императора. Теперь это благословенное время ушло. О,
жалкое государство!
Монах бросал гневные взгляды на дом Синдзэя, потрясая сжатыми кулаками. Несмотря
на то что он более десяти лет занимался умерщвлением плоти, твердость духа
Морито, молодого пламенного воина, почти не изменилась. Шрамы неразделенной
любви Монгаку уже затянулись, а продолжительное религиозное подвижничество не
иссушило его жизненные силы. В нем горел новый огонь очищения. Распутство и
мздоимство в среде духовенства заставили его уединиться в холмах Тогано, где он
предавался мечтам о восстановлении религиозной школы Тэндай в ее исконной
чистоте. А совсем недавно монах стал жить в заброшенном доме, который когда-то
занимал Тоба Содзё. Вести о многочисленных кровавых стычках, последовавших за
окончанием войны, позвали его, однако, в столицу. То, что он увидел здесь,
подвело его к выводу, что духовные пастыри бессильны перед лицом политики и
безумия войны. Однако Монгаку был не тем человеком, который отрекается от мира и
остается бесчувственным в отношении жестокости людей друг к другу или
усиливающихся страданий простого народа.
Пока Монгаку громогласно высказывал свои обвинения за воротами внутреннего
дворика, в главные ворота въехала пара запряженных волами карет, из которых
выпрыгнули двое придворных.
- Что случилось?
- Проповедь монаха-великана?
Цунэмунэ из дома Фудзивара и молодой сановник постояли немного, прислушиваясь, и
затем вошли во внутренние ворота. Полузакрытые частоколом, они поджидали, когда
Монгаку покинет дворик.
Цунэмунэ, скрывшийся в начале войны, появился при дворе, как только конфликт
закончился. С обезоруживающим тактом он нанес визиты регенту и советнику
Синдзэю, поздравив их с победой.
Цунэмунэ, будучи беспринципным, имел тем не менее замечательный талант
располагать к себе в беседе, демонстрируя собеседникам остроумие, обаяние и
чувство такта. На этот раз он сопровождал придворного Нобуёри, пообещав
представить его советнику. "Синдзэй именно тот человек, с которым вам нужно
встретиться. Он нужен вам именно сейчас. В свое время он станет главной фигурой
в государственных делах. Как это ни хлопотно, вам придется встречаться с ним
некоторое время". Синдзэй тоже проявлял интерес к Нобуёри и оставил на некоторое
время двор, чтобы принять молодого визитера дома.
Наганори заметил прибывших гостей и собрался было приказать слугам выдворить
Монгаку, когда монах разразился новой порцией громких обличений.
- Убирайся отсюда! - крикнул сын Синдзэя. - Прочь отсюда со своими грязными
интригами! Еще одно слово, и я прикажу воинам схватить тебя.
Угрозы Наганори были встречены громким смехом Монгаку, стоявшего в толпе слуг и
домочадцев особняка. Он широко распростер руки и глядел на окружавших его
слушателей.
- Попробуй до меня только дотронуться! Я больше всего ненавижу насилие - не тебя
я боюсь, но себя самого. Упаси бог мне забыться. Лучше подожди немного! Дай мне
высказать еще одно слово хозяину дома.
Пламенный взор Монгаку заставлял охрану особняка держаться от него на
расстоянии. Монах продолжал:
- Эй, советник Синдзэй! Слушай, что хочет еще тебе сказать Монгаку. С этого дня
прекрати все казни и пытки! Помилуй мятежников или кара настигнет тебя самого.
Хотя ты стал всемогущим, это не поможет тебе, если против тебя объединится
народ. Однажды адское пламя поглотит твой дом. Тебя заставят слушать мучительные
стоны твоих родственников. Если эти зверские казни продолжатся, я сам привяжу
тебя к огненной колеснице и буду сопровождать ее до места казни на берегу реки...
Ты слышишь меня, Синдзэй?
- Подлый монах! Как смеешь ты оскорблять трон?
Охранники Синдзэя метнулись с копьями к Монгаку, который оказался захвачен
врасплох. Охранники одолели монаха числом, хватая его за руки и за ноги. Монгаку
не произнес ни слова. Он лежал под грудой тел, тяжело дыша. Когда Монгаку
увидел, что его пытаются связать, он снова заговорил громовым голосом:
- Теперь я встану, - и сбросил с себя своих противников, как пигмеев, после чего
поднялся на ноги.
- Не давайте ему уйти! - кричали воины, преграждая путь монаху.
На шум схватки прибежали новые слуги и даже конюхи. Вместо того чтобы идти к
воротам, Монгаку прыгнул на порог и остановился там с вызывающим видом.
Раздался крик:
- Это убийца - не пускайте его внутрь дома!
Монгаку вытянул руки и, схватив в каждую из них по воину, сбросил их с
балюстрады. Еще одного воина он схватил за шиворот и бил его о ближайшую стойку
до тех пор, пока несчастный парень не запросил пощады. Рухнула внутренняя стена
в доме, оторвался ставень. Особняк сотрясался от пронзительных криков женщин.
Внезапно Монгаку вновь появился на пороге дома. С мешком паломника за плечами,
посохом в руке он дико озирался, пытаясь высмотреть путь к бегству.
Когда монах рванулся в направлении внутренних ворот, последовал крик: "Вот ты
где?" Монгаку машинально отпрянул, увертываясь от брошенного в него дротика. Он
видел в пространстве между собой и внешними воротами множество обнаженных мечей,
среди которых сверкали на солнце алебарды. Взгляд Монгаку остановился на
кувшинках, которые плавали на поверхности воды, залитой в большую бронзовую
бочку. Она находилась рядом с внутренними воротами. Отбросив свой посох, он
потянул к себе этот громадный сосуд. Из него во все стороны выплескивалась вода.
Пораженные его силой, противники Монгаку остановились и стали наблюдать за ним.
Монах рванулся вперед в направлении людей, закрывавших ему путь к внешним
воротам. Мощным усилием он бросил на землю бочку, издавшую резкий металлический
лязг. При виде слуг и воинов, покрытых сплетениями кувшинок и слизью, монах
разразился громоподобным хохотом. Затем он выбежал за ворота, все еще давясь
смехом, и вскоре исчез из виду.
Три дня Монгаку скрывался - прошел слух, что советник Синдзэй велел схватить
его. Уже было обезглавлено более ста сановников и воинов, однако признаков
прекращения казней не наблюдалось. Вырыли и опознали труп Ёринаги.
- Если бы я оставался воином Морито, то, возможно, стал бы одним из тех, кому
было бы приказано расчленить этот труп. Иначе, без сомнения, меня самого бы
обезглавили на берегу реки... О, Кэса-Годзэн, любимая моя, ты действительно была
моим ангелом-хранителем во плоти... Кэса-Годзэн!
Любовь Монгаку к Кэса-Годзэн была небесно чистой. Он отвергал плотские чувства и
хранил в сердце любовь к девушке как святыню. Более десяти лет Монгаку старался
искупить вину за преступление умерщвлением плоти, на которое немногие были
способны. Теперь он сидел на берегу реки Камо у костра, который разжег под
августовскими звездами. Монах был один, впрочем, не совсем один, потому что дух
Кэса-Годзэн всегда витал рядом с ним. Вынув из мешка кисточку и чернильницу, он
стал писать на камнях молитвы, посвященные тем, кто пал в бою. Монгаку надеялся,
что случайный прохожий, увидев эти камни, - десять тысяч камней, по подсчетам
монаха, - остановится и в порыве благочестия добавит свои молитвы к его молитвам
в честь погибших.
Перебирая камень за камнем, Монгаку иногда рядом с молитвой писал имя давно
почившего друга... Увы, жизнь - карма. Все видимое должно претерпеть изменения.
Как уберечься от кармы?
- Еще многое нужно сделать. Остальное придется докончить следующей ночью, -
пробормотал Монгаку, убирая в мешок писчие принадлежности.
Он окунул лицо в реку и выпрямился, чтобы идти, когда увидел, что к нему
приближается какая-то фигура. Монгаку взобрался на берег при светлеющем от зари
небе. Молчаливая фигура незнакомца продолжала следовать за ним. Он обернулся,
чтобы посмотреть на человека, похожего на привидение. Это был неказистый мужчина
небольшого роста. Тайный агент? Монгаку продолжал движение, незнакомец шел за
ним.
- Благодарю вас от всей души... Многие души, умершие у этой реки и неоплаканные,
сейчас, должно быть, поплывут в рай... Благодарю вас за сострадание. - Повторяя
слова благодарности, странный человек приблизился и с дружелюбным видом
продолжал идти за Монгаку.
- Ты живешь где-нибудь поблизости?
- Нет.
- Почему ты меня благодаришь?
-
...Поділитися у соцмережах
