Жанр: История
Самурай
... на небесах они утешатся.
"Он" - это тот худой, жалкий человек, распростерший пригвожденные руки и
уронивший голову на грудь. Закрыв глаза, Самурай вспоминал того человека, каждый
вечер смотревшего на него со стен комнат, в которых он жил. Сейчас Самурай
почему-то не испытывал к Нему ни презрения, ни отчуждения. Ему даже казалось,
что этот достойный сострадания человек чем-то похож на него самого, горестно
сидящего у очага.
Он скитался по миру, но навещал не высокомерных и знатных, а бедных и страждущих
и беседовал только с ними. До утра Он сидел с умирающими и до рассвета держал их
за руку, а потом страдал вместе с оставшимися в живых... Не для того Он пришел,
чтобы Ему служили, но чтобы послужить и отдать душу Свою для искупления многих.
Здесь жила женщина, многие годы продававшая свое тело. Однажды она узнала, что
Он пришел по морю. Она побежала туда, где был Он, и пошла рядом с Ним, не говоря
ни слова и лишь плача. Ее слезы мочили ступни Его ног. И Он сказал: перестань
плакать, Бог знает о твоих страданиях и о твоей скорби; так что не страшись.
Точно обезумевшая, закричала птица - один раз, второй. Он сломал ветку и бросил
в очаг, пламя слабо колыхнулось и стало пожирать сухие листья.
Самурай пытался представить себе, как японец в жалкой лачуге у озера исписывает
страницу за страницей. Ночь там такая же непроглядно темная, как здесь, в Ято.
Самураю казалось, что он смутно понимает, почему ему так необходимо было писать
все это. Ему нужен был не тот бог, о котором твердят в церквах богатые падре, а
человек, который бы защитил его и индейцев, покинутых всеми. "Он всегда рядом с
нами. Он прислушивается к нашим страданиям и скорби, Он плачет вместе с нами..."
Самураю померещился бывший монах, исписывающий своими каракулями страницу за
страницей.
Приближалась первая зима после возвращения Самурая на родину. Из леса,
окружавшего его дом, каждый день неслись сухие листья, и однажды он увидел в
оголенном лесу голые, переплетенные сетью серебристые ветки.
Самурай, как и в прежние годы, вместе со слугами ходил в лес рубить деревья.
Срубленные деревья шли либо на дрова и складывались вокруг дома наподобие
высокой ограды, либо на выжиг угля - так всегда делали в Ято. В таком же, как у
крестьян, коротком кимоно с узкими рукавами и в рабочих штанах, он с утра до
ночи обрубал топориком сухие ветки, пилил деревья. Физический труд позволял ни о
чем не думать. Взвалив на плечи гору хвороста и возвращаясь с Ёдзо и остальными
домой, он в такт шагам всегда шептал про себя слова господина Исиды: "Тихо и
незаметно, не привлекая к себе внимания, тихо и незаметно, не привлекая к себе
внимания".
Во время работы, словно вспомнив что-то, он временами поглядывал на молча
трудившегося Ёдзо. Как все крестьяне в Ято, он никогда не выдавал своих чувств
и, встречаясь взглядом с хозяином, смотрел на него без всякого выражения. Но
Самурай знал: в глубине его глаз таится та же покорность.
Даже этому преданному человеку Самурай после возвращения на родину не рассказал
о горькой обиде, которую ему нанесли. А Ёдзо ни о чем не спрашивал. Но он был
уверен, что ему лучше, чем остальным, лучше даже, чем Рику, понятна печаль
Самурая. И, пусть немного, его утешало то, что рядом был Ёдзо, разделивший с ним
все тяготы долгого путешествия.
К тому времени в Ято уже были убраны просо и редька и на голых полях, сверкая на
солнце, стояли, точно буддийские монахи, скирды соломы. Увезут их - и до Нового
года никаких дел, кроме выжигания угля, уже нет.
Однажды, когда и эта последняя работа, знаменующая конец осени, была закончена,
Самурай увидел в небе Ято белых птиц.
Стоявший рядом с ним младший сын Гондзиро закричал:
- Белые лебеди!
- Верно, - кивнул Самурай.
Во время путешествия он много раз вспоминал этих огромных птиц.
На следующий день, взяв с собой Ёдзо, Самурай поднялся по горной тропинке к
заросшему озеру у подножия горы. Этот холм, где когда-то стоял небольшой замок,
густо порос кустарником; там и было озеро. Когда они подошли, оттуда взлетело
несколько небольших уток.
Все это он уже видел в своих мечтах. На поверхности воды, освещенной неярким
солнцем, плавали утки, они крякали, чистили клювы, а потом стайкой плыли к
берегу. В некотором отдалении от них скучились кряквы с темно-зелеными шейками.
В отличие от остальных уток они взлетали не стаей, а поодиночке.
Лебеди плавали на другом конце озера, вдали от остальных птиц. Время от времени
они, покрутив головой, погружали ее в воду. А когда голова снова появлялась над
поверхностью, в желтом клюве серебром сверкала рыбка. Устав плавать, они
выбирались на берег и, широко раскинув крылья, чистили перья.
Он не знал, откуда прилетают сюда эти птицы и почему избрали крохотное озеро для
своей зимовки; наверное, во время долгого путешествия некоторые из них погибают
от голода.
- Эти птицы... - прошептал прищурившись Самурай, - они тоже пересекли безбрежное
море и видели много стран.
Ёдзо, обхватив руками колени, неотрывно смотрел на озеро.
- Пожалуй, и правда... путь был долгим.
На этом разговор прекратился. Самурай подумал, что больше ему нечего сказать
Ёдзо. Горьким был не только путь этих птиц. Несладким было и его прошлое, и
прошлое Ёдзо, хотелось сказать Самураю.
Поднялся ветер, по озеру побежала рябь, утки и лебеди тихо поплыли в сторону от
берега. Склонив голову, Ёдзо сидел с закрытыми глазами - Самурай догадался: он
старается сдержать нахлынувшие на него чувства. Он даже подумал, что в профиль
его верный слуга очень похож на того человека, который склонив голову был готов
стерпеть любые мучения. "Он всегда рядом с нами. Он прислушивается к нашим
страданиям и скорби..." Нет, Ёдзо никогда не оставлял Самурая, не оставит его и
сейчас. Он всегда тенью следовал за ним. И ни разу и словом не обмолвился о
горестях хозяина.
- Я думал, что стал христианином лишь для видимости. Чувство это не изменилось и
сейчас. Но, поняв, что такое государственная мудрость, я стал временами думать о
том человеке. Мне даже кажется, что я понял, почему его изображение в каждом
доме в тех странах. Любой человек в глубине души хочет, чтобы рядом с ним всегда
был кто-то, кто не предаст, не покинет - будь это даже приблудная собака. Тот
человек для каждого - вроде такой собаки. - Точно говоря сам с собой, Самурай
повторил: - Да, тот человек вроде такой собаки, которая всегда с тобой. Это
написал на своих листках японец из Текали. Он всю жизнь говорил это своим
друзьям. Говорил, что Сын Человеческий пришел, чтобы служить людям.
Ёдзо наконец поднял голову и задумчиво посмотрел на озеро, стараясь понять слова
хозяина.
- Ты веришь в Христа? - тихо спросил Самурай.
- Да, - ответил Ёдзо.
- Никому не говори. Ёдзо кивнул.
- С наступлением весны перелетные птицы покинут наши места, а нам до конца жизни
оставаться в Ято, - сказал Самурай веселым тоном, чтобы сменить тему
разговора. - Ято - наш родной дом.
Побывал он во многих странах. Пересекал безбрежное море. И вот вернулся к себе,
где все те же нищие деревни и скудные земли, - это чувство все сильнее
овладевало им. Так и должно быть. Бескрайний мир, множество стран, безбрежное
море. Но люди везде одинаковые. Повсюду воюют, ловчат, хитрят. И в замке Его
светлости, и в мире, в котором живет Веласко, - везде одно и то же. Самурай не
просто увидел множество земель, множество стран, множество городов - он
убедился, что над всеми властвует карма. Но над кармой возвышается тот худой,
жалкий человек с пригвожденными к кресту руками и упавшей на грудь головой. "Мы
плачем в долине скорби и припадаем к Твоим стопам" - этими словами заканчивались
записки монаха из Текали.
Чем отличается наша жалкая Ято от бескрайнего мира? Ято - это весь мир, так
хотел сказать Самурай Ёдзо, но не нашел нужных слов.
Япония. Япония, где свирепствует буря гонений, где живет лишь вражда к Богу.
Почему же мое сердце привязано к тебе? Почему же я мечтаю вернуться к тебе?
Двенадцатого июня. Я сел в китайскую джонку и покинул Лусон, где прожил год.
Сосланные в Манилу японские верующие тайно собрали для меня деньги. На них я
смог купить изъеденную термитами джонку и нанять матросов.
Мне неведомо, что Господь наш Иисус подумает о моем безрассудстве. Я не могу
понять, какова воля Господа: чтобы я до конца своих дней прожил в тихой Маниле
или снова отправился в Японию вести сражение? Но я уверен, что рано или поздно
он даст мне знак. И да свершится воля Его.
Мой поступок безрассуден. Я решил вернуться в Японию, где преследуют христиан. В
глазах людей это действительно может показаться безрассудством. Даже сосланные в
Манилу японцы, узнав о моем плане, качали головами и говорили, что это
безрассудство. Говорили, что это глупо, потому что не успею я высадиться, как
меня схватят. Но если я веду себя безрассудно и глупо, то разве не столь же
безрассудно поступил Господь наш Иисус, отправившись в Иерусалим? Зная, что его
убьют, он вместе со своими учениками отправился в Иерусалим. Господь знал, что
умрет, но знал также, что смерть Его послужит людям. Нет большей любви, чем та,
когда человек отдает жизнь за ближнего.
Я все время думаю об этом. Ближние, за которых я должен отдать свою жизнь, - не
монахи, которые спокойно молятся в манильском монастыре, а японские верующие и
тот человек в лохмотьях, просивший в Огацу отпущения грехов. "Успокойся.
Настанет день, когда уже никто не будет смеяться над твоей верой", - поучал я
его. Где он сейчас? Я обманул его. В Японии так и не настал день, когда верующие
могли бы с гордостью говорить: я христианин. Но я не забыл этого человека. Из-за
него я не смог остаться в Маниле.
Плавание продолжается. Море спокойное. Я каждый день молюсь о Японии. Молюсь о
японских посланниках, с которыми расстаются на Лусоне. Молюсь о том человеке в
лохмотьях. Я полжизни был связан с этой бесплодной страной. Я пытался посадить
там Божью лозу, но она не прижилась. Все равно эта земля - моя. Земля, которую я
обязан покорить во имя Бога. Мое сердце приковано к Японии именно потому, что
земля ее бесплодна.
На востоке показался скалистый остров. Крушась о скалы, волны, взбивая пену,
рассыпаются мелкими брызгами. Я здесь уже плыл когда-то. Это южная оконечность
Формозы. Вскоре мы минуем острова Рюкю, пройдем архипелаг Ситито, известный как
самое гиблое место, и подойдем к южному побережью провинции Сацума.
Плавание по-прежнему проходит спокойно. Уже несколько дней думаю о последнем
плавании святого Павла, описанном в "Деяниях святых апостолов". Павел во время
последнего путешествия предвидел свои муки, но, даже зная о неминуемой гибели,
все же направился в страну, где правил деспот Нерон. В "Деяниях" об этом сказано
туманно, но между строчек можно понять, что Павел предвидел свою ужасную смерть.
С молодости меня почему-то больше всех апостолов, даже Петра, которого возлюбил
Господь, влечет к себе Павел. Потому что он так же, как я, жаждал покорять. Мне
даже кажется, у него были точно такие же недостатки, как у меня. Из-за своей
пылкости он мог обидеть других, в том числе и Петра. Защищая свою веру, он
спорил с остальными апостолами. По-моему, я чем-то похож на него. Павел отвергал
бездеятельность, нерешительность апостолов. Так же как я не могу простить
иезуитам недопустимое малодушие, проявленное в распространении веры в Японии.
Павла пытались оклеветать, очернить - и этим тоже моя судьба похожа на его.
Только благодаря неустанным трудам Павла, его стремлению обращать в христианство
язычников вера Христова распространялась среди других народов. Вот и я: как бы
ни клеветали на меня иезуиты, осмелятся ли они утверждать, что я ничего не
сделал для распространения веры в Японии? Сегодня, стоя на палубе, пронизываемой
ветром, я много раз повторял поучения Павла, приведенные в конце "Деяний
апостолов", особенно прекрасные слова из "Книги пророка Исайи", которые он
цитировал:
Пойди к народу сему и скажи:
Слухом услышите, и не уразумеете;
И очами смотреть будете, и не увидите.
Ибо огрубело сердце людей сих,
И ушами с трудом слышат,
И очи свои сомкнули, да не узрят очами,
И не услышат ушами,
и не уразумеют сердцем,
и не обратятся, чтобы Я исцелил их.
Позавчера нас настиг шторм. Волны обнажили белые клыки, пенились, в снастях
стонал ветер, небо покрыли свинцовые тучи. Китайцы забеспокоились, что шторм
обрушится на нас у архипелага Ситито. Готовясь к худшему, я связал в узелок все
самое необходимое - молитвенник, свои записи, хлеб и вино для причастия - и
думал только о том, чтобы не выпустить все это из рук.
После полудня море разбушевалось, китайцы решили укрыться у острова Кутиносима,
одного из островов архипелага Ситито, и направили джонку к берегу. Часа в три
начался проливной дождь, поднялся ветер. Паруса надулись, джонка то взлетала на
волнах вверх, то стремительно летела в пропасть между валами. Чтобы не смыло в
море, пришлось привязаться веревкой и лечь ничком на палубу.
Шторм, длившийся четыре часа, порядком потрепав нас и отогнав джонку к Японии,
утих. Руль сломался. До самого утра нас носило по темному морю, и мы были
бессильны что-либо сделать. Когда наступило тихое ясное утро, так не похожее на
вчерашнее, на горизонте в спокойно переливавшемся в лучах яркого солнца море
показался остров Кутиносима. Нам помогли японские рыбаки, подплывшие к джонке на
своих утлых суденышках.
Сейчас я нахожусь в рыбачьей хижине. Думая, что я купец, направляющийся в
Боноцу, они накормили меня, дали одежду.
После шторма небо ярко-голубое, словно его выстирали. Остров - потухший вулкан,
и прямо передо мной высится огромная гора с тремя вершинами. На отлогом берегу,
усыпанном вулканическим пеплом, стоит тридцать рыбачьих хижин - только эти
рыбаки и живут здесь. И нет ни одного чиновника. Чиновники, по рассказам
островитян, приезжают сюда раз в год из Сацумы - с проверкой архипелага Рюкю.
Ничего не ведающие островитяне обещали, как только я немного окрепну, отвезти
меня в Боноцу, но китайские матросы сказали, что им удастся починить руль на
джонке.
Вот я и вернулся. Четыре дня назад мы покинули Кутиносиму, и наконец передо мной
Япония. Япония, которую во имя Господа я должен покорить.
Вскоре на востоке показалась конусообразная гора. Она напоминала маленькую
Фудзи. Не знаю ее названия. Море ярко сверкало под жарким солнцем, побережье
ослепительно белое и безлюдное. За ним холмы, густо поросшие кустарником, точно
джунгли.
Некоторое время джонка двигалась вдоль побережья на запад, и тут в тени утеса я
увидел с десяток неказистых домишек рыбаков. На берегу сушились три лодки. Слева
громоздились черные вулканические глыбы - это был причал. Здесь тоже - ни живой
души. Похоже, что разразилась эпидемия и все жители в страхе бежали отсюда.
Китайцы уговаривали меня высадиться, но я колебался. Мне почему-то была
неприятна тишина, окутавшая деревушку. Казалось, что в темных рыбачьих хижинах
кто-то прячется и исподтишка наблюдает за каждым моим шагом. Я даже подумал, что
кто-то уже тайно донес властям о моем прибытии. Я знал, как коварны и ловки
японцы.
Прошло довольно много времени. Все точно оцепенело от жары. В конце концов я
решился высадиться и сказал об этом китайцам. Джонка стала медленно двигаться к
причалу, я стоял на носу с узелком в руках (тем самым, с которым не расставался
во время шторма), но тут из-за восточного мыса появилось судно. На нем
развевался флаг с гербом здешнего князя, двое чиновников неотрывно смотрели на
нас.
Стало ясно, что им уже известно о нашей джонке. Я поспешно выбросил в море
узелок, чтобы не обнаружили молитвенник и вино для причастия. Скажу им, что я
купец, направляющийся в Боноцу, что мы попали в бурю, судно повреждено и поэтому
нас отнесло сюда.
Они стремительно приближаются к нам. Скоро решится моя судьба, определенная
Господом. На все Его воля. Воспойте Господу, вся земля; пойте Господу,
благословляйте в гимне Его...
Я предал себя в руки Его. Это не было слабостью или отчаянием, а только
неколебимой верой, которой научил нас Господь на кресте.
Меня схватили. Чиновники из Боноцу оказались не такими глупыми: мне не удалось
обмануть их. Делая вид, будто поверили, что я купец, они посадили меня в тюрьму,
пока не будет закончено дознание. В темнице уже было несколько человек,
подозреваемых в принадлежности к христианству, и чиновники подслушивали все наши
разговоры. Больной старик попросил соборовать его. Это и доказало им, что мы
христиане.
Из тюрьмы в Боноцу меня перевезли в Кагосиму и там допрашивали до самой зимы, а
после Нового года на судне отправили в Нагасаки. Сейчас я в Омуре, недалеко от
Нагасаки. Из окна видно спокойное море.
Вместе со мной и японскими христианами здесь же находятся доминиканец отец
Васкес и монах-японец Луис Сасада. Темница - это клетка из толстых бревен, в
щели между ними можно просунуть два пальца; в углу дверь, через которую к нам
входят стражники, - она, разумеется, на замке.
Когда меня водили на допрос, я увидел, что тюрьма окружена двумя рядами
остроконечных кольев, а между ними посажены колючие кусты терновника, чтобы
никто не мог проникнуть снаружи. За оградой - крытая соломой лачуга стражников,
дом начальника тюрьмы и кухня.
Изо дня в день мы получаем лишь рис с приправой из овощей и свежую или соленую
редьку, иногда соленую рыбу. Стричься и бриться нам не разрешают, и мы стали
похожи на отшельников. Стирать и мыться нам не позволяют, поэтому мы заросли
грязью, но хуже всего то, что и нужду мы вынуждены справлять здесь же. Из-за
этого стоит страшная вонь - дышать невозможно. Никаких свечей нам не дают, и
вечерами сидим в полной тьме.
От отца Васкеса и прочих узников я узнал, что преследования миссионеров после
моего ареста стали особенно жестокими. Недалеко от той деревни, где скрывался
отец Васкес, пряталось еще восемнадцать миссионеров. Хотя их осталось немного,
они продолжали свою проповедническую деятельность, но большая часть из них
скрывалась в пещерах, а если случалось остаться на ночь в доме верующего, то они
прятались в тайнике между специально сделанными для этого случая двойными
стенами.
- Я тоже много раз ночевал в таких закутках, - сказал отец Васкес. - Спал там
весь день, а ночью покидал дом и шел в другой - у нас было твердое правило:
ночевать в одном и том же месте лишь один раз. Придя в дом, куда меня
пригласили, я прежде всего исповедовал больных, потом, когда собирались
верующие, наставлял их и отпускал грехи. И это продолжалось до того часа, когда
все дома должны были запираться.
Он был предельно осторожен, но власти Нагасаки тоже не дремали. Подобно тому как
первосвященник Каиафа вознаградил Иуду за то, что тот предал Господа, японские
власти вознаграждали доносчиков. А тех, кто укрывал у себя священников и
монахов, казнили. Христиан подвергали страшным пыткам, не только чтобы заставить
отречься от веры, но и чтобы принудить их выдать скрывающихся миссионеров.
- Самое ужасное, - говорил отец Васкес, - что мы уже не можем верить даже своей
пастве. Мы всегда опасались, что те, кому мы верили, отрекутся от нас. Поэтому я
и верующим не рассказывал, где скрываюсь. Я знаю священников, которые были
схвачены властями на следующий же день после того, как доверили свою тайну.
Жить, никому не доверяя, - это был сущий ад.
Я спросил, жив ли мой старый товарищ отец Диего. Я не мог забыть этого
беспомощного, но добрейшего человека с красными, точно заплаканными, глазами.
- Отец Диего заболел и умер, - сказал Луис Сасада. - Это случилось, когда нас
собрали в Фукуде, недалеко от Нагасаки, чтобы выслать из страны. Могилы нет.
Чиновники сожгли труп и пепел бросили в море. Они делают это для того, чтобы в
Японии не осталось даже праха тех, кто был христианином.
- Наверное, нас тоже скоро сожгут и пепел бросят в море...
Я покорно приму любую судьбу, уготованную мне Господом, подобно тому как плод
вбирает в себя ласковые лучи осеннего солнца. Я не воспринимаю близкую смерть
как поражение. Я сражался с Японией и ею же повержен... В памяти моей воскрес
образ старика, сидевшего в бархатном кресле. Наверное, он думал, что победил
нас. Но ему никогда в жизни не понять смысла того, что смерть Господа нашего на
кресте перевернула мир. Видимо, он считает, что все вернется на круги своя,
когда меня сожгут, а пепел бросят в море. Но это будет только началом. Подобно
тому как смерть на кресте Господа нашего Иисуса явилась началом всех начал. Я
превращусь в один из камней, которыми рано или поздно будет замощена японская
трясина. Когда-нибудь уже другой миссионер, стоя на этом камне, превратится в
еще один камень на японской трясине.
В темноте я молился за Хасэкуру и Ниси, с которыми расстался на Лусоне, за
покойного Танаку. Где сейчас Хасэкура и Ниси, что с ними? Не знаю. Не знаю и
того, сохранили они в своем сердце хоть капельку христианской веры или нет. С
каждым днем меня все сильнее охватывает желание просить прощения за мои грехи
перед ними - пусть они и проистекали из самых добрых побуждений и уверенности в
своей правоте.
Я и впрямь прибегал к обману, уговорам, посулам, использовал их в собственных
целях. Я и христианство заставил их принять ради своих честолюбивых целей. Но
ведь благодаря этому они теперь воедино связаны с Господом. Одно это - великое
утешение для меня. И поэтому вместе с глубоким раскаянием меня охватывает
чувство радости. Господь не покинет их!
Господи, не оставляй Хасэкуру, Ниси и Танаку. Лучше возьми мою жизнь во
искупление того, что я совершил. И, если это возможно, сделай так, чтобы они
поняли, что все мои помыслы были чисты - я хотел нести свет их стране, Японии.
Отец Васкес заболел. Он уже давно говорил, что чувствует себя скверно, а три дня
назад у него началась рвота, и он уже не вставал с постели. Я попросил, чтобы
ему дали лекарство, но стражник принес лишь глиняный чайник со сваренными
кореньями, а врача позвать отказался. Нам с Луисом Сасадой пришлось прикладывать
ко лбу отца Васкеса полотенце, смоченное в грязной воде, чтобы его не так мучил
жар.
Если нас казнят не скоро, то рано или поздно мы тоже заболеем. Хотя я готов к
такой судьбе, временами страх смерти острой иглой пронзает сердце. Я в отчаянии,
но все же не забываю, что и Господу был ведом страх близящейся смерти. Я все
время думаю о Его страданиях. Пытаюсь представить себе, как Иисус, предчувствуя
смерть, преодолевают страх.
Господь предсказал ученикам свою смерть:
"Крещением должен Я креститься, и как Я томлюсь, пока сие совершится".
"Какие же страдания придется мне вынести, пока сие свершится" - эти Его слова
служат мне великим утешением.
Однако Господь, умерев, преобразил мир. Я, отдав жизнь Японии, пролив кровь за
Японию, стану частицей этого мира.
"Я свет миру". Это тоже слова Господа.
Япония, я тоже нес тебе свет. Тебе, занятой лишь мирскими благами и мирским
счастьем. Тебе, проворной как ящерица, добывающая пищу.
Япония, я пришел дать тебе свет. Сейчас тебе не понять, почему я сел на корабль
и приплыл к тебе. Я снова пришел к тебе, чтобы умереть, - сейчас ты вряд ли
способна понять, почему я это сделал. Сейчас ты вряд ли способна понять, почему
Господь наш Иисус пришел в Иерусалим, где его поджидали враги, и принял смерть
на Голгофе.
Но Господь никогда не покинет тех, кто хоть однажды произнес Его имя. Господи,
не оставляй Японию. Лучше возьми мою жизнь во искупление того, что я совершил, и
спаси эту страну.
Страх смерти. Днем, ухаживая за отцом Васкесом, я убежден, что готов принять
любую судьбу, но с наступлением ночи - стражники не дают нам даже свечи - я
слушаю во тьме, пропитанной вонью, стоны отца Васкеса - и душу разрывает страх
смерти, разрывает острыми когтями. Я обливаюсь потом. Потом, подобным крови.
Отче мой! Если не может чаша сия миновать меня, чтобы мне не пить ее, да будет
воля Твоя!
Страх смерти. Поздно ночью отец Васкес умер. Жалкая смерть, совсем не подобающая
этому выдающемуся проповеднику, приехавшему в Японию нести Слово Божье. Я и
монах Луис Сасада проснулись от его звериного воя и стонов. Это были последние
звуки, с которыми он оставил мир живых для вечной жизни. Я в темноте закрыл ему
глаза (слава Богу, что не видел их) и стал читать молитву. Ту же, которую читал
над телом индейского юноши и Танаки...
На рассвете стражники завернули тело в циновку и унесли. Торчавшие грязные руки
и ноги были тонкие как спицы. Вместе с Луисом Сасадой мы смотрели, как выносят
тело отца Васкеса, и вдруг я постиг всю убогость земной жизни; это было как
откровение свыше. Наша жизнь, сколько бы мы ни приукрашивали ее, сколько бы ни
обманывали себя, жалка, как это грязное тело отца Васкеса. Даже Господу не
удалось избегнуть мерзости этой жизни. Он принял смерть, покрытый потом и пылью.
И смерть Его осветила земную грязь.
Я сейчас думаю даже, что все испытания, выпавшие на мою долю, ниспосланы
Господом, чтобы я собственными глазами увидел и прочувствовал это. Думаю, что
Господь хотел этого, чтобы уничтожить, - я взглянул жизни в глаза, чтоб я сам
разрушил все то, что приукрашивал. Подобно тому как Его смерть осветила весь
мир, моя смерть должна осветить Японию...
Тело отца Васкеса будет сожжено, и пепел брошен в море. Та же участь постигла
многих миссионеров в Японии.
Сегодня нас снова допрашивали. Скорее даже не допрашивали - чиновник из Нагасаки
предлагал отречься от христианства (японцы называют это "поворотом"). Но он и
сам был уверен, что мы не совершим "поворота", мы и в самом деле не собирались
этого делать. Но сегодня он выяснял у меня совсем другое. Он спрашивал, от
чистого ли сердца приняли христианство Хасэкура и Ниси, совершавшие вместе со
мной путешествие. Я, заботясь об их безопасности, ответил:
- Они приняли христианство ради выполнения возложенной на них миссии.
- Значит, их нельзя называть христианами? - спросил чиновник, пристально глядя
мне в глаза,
Я промолчал. На человеке, принявшем крещение, почиет Божья благодать. Посмотрев
на меня, он что-то записал на
...Закладка в соц.сетях
