Жанр: История
Самурай
...лся, чтобы успокоить слуг. -
По ночам так пахнут земля и деревья в Ято. Теперь уже скоро... мы будем вдыхать
этот запах.
Из недавней перебранки этих трех человек Самурай ясно осознал, что усталость и
раздражение испытывают не только Ниси, но и слуги. И сказал себе, что хотя бы он
обязан быть сильным и терпеливым.
На следующее утро они покинули Кордову. И снова перед ними жаркая пустыня. А
когда она закончилась, опять потянулись посадки олив, лачуги индейцев, дома
энкомьендерос с островерхими крышами, как в Испании. Тот же пейзаж, что по
дороге сюда. Но в глазах японцев уже не появлялось даже проблеска любопытства.
Они понимали, разумеется, что каждый шаг приближает их к Японии, но почему-то
даже это их не радовало.
Самурай обратил внимание, что с лица Веласко, покачивавшегося на лошади рядом с
ним, уже давно исчезла улыбка. Честно говоря, ему никогда не была приятна
самоуверенная улыбка этого южного варвара. Она появлялась на его лице, когда он
стремился подчинить японцев своей воле. И всякий раз Самурай, видя эту
многозначительную улыбку, сомневался в искренности его намерений, но не единожды
она его обманывала. После отъезда из Рима высокомерная улыбка исчезла с лица
Веласко и место ее заняла задумчивость отрешенного от жизни человека.
- Теперь ничего не поделаешь, - начал было Самурай, обращаясь к Веласко, но тут
же осекся.
Южный варвар, доставивший им столько горя, вызывавший их злость и даже
ненависть, неотрывно смотрел на горы, покрытые тучами. Самураю стало жаль его.
Он знал, что этот человек уже не сможет вернуться в Японию. Ему не удалось
выполнить обещания, данного Его светлости и членам Совета старейшин.
В ворота серой крепостной стены, окружающей город Пуэбла, они вошли вечером на
десятый день своего путешествия. Так же как и в прошлый раз, у крепостной стены
шла бойкая торговля; индейцы, разложив на земле глиняную посуду, ткани, фрукты,
сидели молча и неподвижно, как каменные изваяния.
- Господин Хасэкура, вы помните того японца?
- Бывшего монаха?
Еще до того, как Ниси задал ему этот вопрос, Самурай вспомнил соотечественника,
с которым они встретились в Мехико. Бывшего монаха, живущего с индеанкой в
Текали в крытой тростником лачуге рядом с озером, которое было тогда залито
кроваво-красными лучами утреннего солнца. Он еще сказал, что им вряд ли
доведется встретиться еще раз.
- Я хотел бы еще разок сходить туда, на озеро, - тихо сказал Ниси на ухо
Самураю, чтобы Веласко не услыхал.
- Ехать туда бесполезно, я думаю. Он ведь сказал, что индейцы дважды не пашут
одно и то же поле.
- Если и не встречусь с ним - неважно.
- Для чего же тогда ехать?
- Мне бы хотелось узнать, почему он... - Ниси горько улыбнулся, - почему у него
нет желания вернуться в Японию.
- Неужели и ты хочешь остаться здесь?
- Тому, кто увидел бескрайний мир, в Японии будет трудно дышать. У меня сердце
сжимается от одной мысли о Японии, такие, как мы, должны всю свою жизнь сидеть
на одном месте. Но меня тоже ждут на родине.
Своеволие недопустимо. Их ждут. Так же думал и Самурай. В Ято живут дядя,
домочадцы, крестьяне, которые надеются на его помощь - он ведь глава рода. Он,
конечно, вернется в Ято. И будет, конечно, жить так же, как жил раньше. Второй
раз ему уже вряд ли придется покинуть Ято и отправиться в бескрайний мир. Все,
что с ним произошло, - сон. И лучше всего думать об этом как о сне, который
непременно рассеется.
На следующее утро, еще затемно, Самурай и Ниси, всю ночь не сомкнувшие глаз, как
и тогда, тихо вышли из монастыря. Дорогу они знали. Когда, миновав пустынный,
еще спящий в прохладе город, они углубились в лес, небо стало розоветь. Птицы
щебетали. Взбивая пену, лошади перешли вброд сверкающую чистотой горную речку.
Озеро у Текали, освещенное пробивающимися сквозь густую листву деревьев лучами
утреннего солнца, было, как и в тот раз, тихим, чуть слышно шелестел тростник.
Спешившись, Ниси прикрыл рот рукой и позвал бывшего монаха - на его голос из
дверей лачуги вышли несколько полуобнаженных индейцев. Они помнили Самурая и
Ниси и улыбнулись им.
Наконец, едва держась на ногах и опираясь о плечо толстой жены, появился бывший
монах. Он был болен и, щурясь от яркого утреннего солнца, прикрыл глаза - но,
разглядев наконец Самурая и Ниси, вскрикнул от радости.
- О-о... вернулись? - Он протянул к ним руки, будто снова встретился с близкими
родственниками, которых давно не видел. - Думал, мы больше никогда не увидимся...
- Неожиданно он замолчал. И, начав задыхаться, прижал руки к груди. - Не
беспокойтесь, сейчас пройдет.
Но приступ длился довольно долго. Солнце уже поднялось высоко, оно щедро залило
озеро; наступила обычная здесь жара. Индейцы некоторое время издали наблюдали за
ними, потом это им надоело, и они ушли.
- Как только найдется корабль, отплывающий в Манилу, мы вернемся на родину. Если
вы хотите что-то послать знакомым в Японии...
- Нет-нет, ничего не нужно, - грустно улыбнулся бывший монах. - Если кто-нибудь
узнает, что вы дружите с христианским монахом, у вас могут быть серьезные
неприятности.
- Нам самим пришлось стать христианами, - стыдливо потупился Самурай. - Не от
чистого сердца, но все же...
- И сейчас тоже не верите?
- Не верим. Мы сделали это только ради выполнения возложенной на нас миссии.
Неужели вы верите в человека, именуемого Иисусом?
- Верю. Я вам уже говорил об этом. Но верю я не в того Иисуса, о котором толкуют
падре. Я не могу быть заодно с падре, которые сжигали индейские храмы, толкуя о
Слове Божьем, изгоняли индейцев из их деревень.
- Как можно почитать такого жалкого человека? Как можно молиться ему? Не возьму
этого в толк...
В вопросе Самурая прозвучало искреннее недоумение. Ниси тоже, сидя на корточках
и глядя на бывшего монаха, терпеливо ждал ответа. С озера доносились гортанные
голоса стиравших индеанок.
- У меня тоже когда-то были подобные сомнения, - кивнул бывший монах. - Но
теперь я верю в Него, потому что Он единственный из всех людей прожил в этом
мире самую удивительную жизнь. Ему были хорошо известны наши беды. Он не мог
закрывать глаза на горести и страдания людей. Потому-то Он и стал таким худым и
неприглядным. Если бы Он жил в величии и могуществе и был бы недоступен для нас,
я бы не питал к Нему тех чувств, которые питаю.
Самураю были непонятны эти слова бывшего монаха.
- Он сам прожил несчастную жизнь и потому понимает несчастных людей. Его смерть
была жалкой, и потому ему ведомы горести людей, умирающих жалкой смертью. Он
совсем не был могучим и красивым.
- Но посмотрите на церкви. Посмотрите на Рим, - возразил Ниси. - Церкви, которые
мы видели, все до одной похожи на золотые дворцы, а дом, в котором живет Папа,
украшен так, что здесь, в Мехико, этого и представить себе невозможно.
- Вы думаете, что такова была Его воля? - сердито покачал головой бывший
монах. - Вы думаете, Он живет в этих разукрашенных церквах?.. Нет. Он обитает
вот в таких хижинах. Да, я уверен, в бедных индейских лачугах.
- Почему?
- Потому что такой была вся Его жизнь, - уверенно ответил бывший монах и,
опустив глаза, повторил, будто говорил сам с собой: - Такой была вся Его жизнь.
Он ни разу не посетил домов гордецов и богатеев. Он входил лишь в неприглядные,
жалкие, бедные лачуги. Но сейчас епископы и священники в этой стране - гордецы и
богатеи. Они стали не теми людьми, которые Ему нужны.
Бывший монах вдруг прижал руки к груди. У него начался новый приступ, и пока он
не прошел, Самурай и Ниси молча смотрели на него.
- Ради меня индейцы остались здесь, на озере. Иначе, - он смущенно улыбнулся, -
я был бы далеко от Текали. Иногда мне удается увидеть среди индейцев Иисуса.
Отекшее серое лицо его ясно свидетельствовало, что дни его сочтены. Он и умрет у
этого заросшего озера. И будет похоронен на краю маисового поля.
- Нет, я не могу без конца думать об этом человеке, - прошептал Самурай
извиняющимся тоном.
- Это неважно. Даже если вы не отдадите Ему своего сердца, Он все равно отдаст
вам Свое.
- Я проживу и без этого.
- Вы в этом уверены?
Бывший монах с жалостью глядел на Самурая, теребя в руках лист. Солнце стало
припекать, в камышах застрекотали насекомые.
- Если человек может жить в одиночестве, почему же тогда мольбы о помощи
переполняют мир? Вы побывали во многих странах. Пересекли моря. И везде должны
были собственными глазами видеть, как люди, стеная и плача, просят Его о чем-то.
Монах не ошибался. Во всех землях, во всех деревнях, во всех домах, где побывал
Самурай, он видел изображение жалкого, худого человека с раскинутыми в стороны
руками и поникшей головой.
- Плачущий ищет того, кто будет плакать вместе с ним. Стенающий ищет того, кто
прислушается к его стенаниям. Как бы ни менялся мир, плачущий, стенающий всегда
будут взывать к Нему. Ради этого Он и существует.
- Я этого не понимаю.
- Когда-нибудь поймете. Когда-нибудь вы это поймете.
Взяв лошадей под уздцы, Самурай и Ниси попрощались с больным человеком, которого
им уже не суждено было увидеть.
- Вы ничего не хотите передать своим близким на родине?
- Ничего не хочу. Мое сердце утешает Его образ.
Озеро сверкало в солнечных лучах. Лошади медленно брели вдоль его берега.
Самурай и Ниси обернулись и увидели индейцев, которые смотрели им вслед. Среди
них был и оборванный монах, опиравшийся о плечо женщины.
Третьего ноября. Чалко. Снова по той же пустыне мы направляемся в Мехико.
Четвертого ноября. Стоим под городской стеной у Мехико. Отправили посыльного,
чтобы получить разрешение войти в город.
Отсюда видны улицы с высящимися шпилями соборов, белые стены. Среди врезающихся
в лазурное небо шпилей - шпили Кафедрального собора, где японцы приняли
крещение, монастыря, в котором мы жили.
Однако от вице-короля мы получили приказание, не заезжая в Мехико, проследовать
прямо в порт Акапулько. Было сказано, что в Мехико ничего не подготовлено для
приема, но каждому ясно, что это не более чем предлог, чтобы избежать встречи с
японцами. Сделано это, несомненно, по указанию из Мадрида. Правда, настоятель
францисканского монастыря в Мехико пожалел нас и прислал вина и еды. Двое
монахов, которые привезли нам все это на ослах, передали мне письмо настоятеля.
В нем он описал положение в Японии гораздо подробнее, чем мне сообщили в Риме.
Это была копия донесения, посланного из францисканского монастыря в Маниле.
Гонения на христиан по всей стране начались через год после того, как мы
покинули Японию. Это произошло как раз в то время, когда мы ждали отплытия из
Гаваны. Именно тогда старик, сидевший в бархатном кресле, приказал изгнать из
Японии не только миссионеров, но и множество верующих японцев и запретил по всей
стране исповедование христианства.
Мы с посланниками тогда ничего об этом не знали. И, ничего не зная, настойчиво
стремились в Испанию, к общей цели. Но мы строили призрачные замки.
В донесении говорилось, что, как только был издан приказ, миссионеров стали
сгонять со всей Японии в Нагасаки. Наверное, среди них был и отец Диего, с
нетерпением ждавший моего возвращения в нашей лачуге в Эдо. Я представил себе
дрожащего от страха, доброго, беспомощного товарища с красными, словно
заплаканными, глазами, покидающего Эдо.
Миссионеров и японских монахов собрали в Фукуде, неподалеку от Нагасаки, и в
течение почти восьми месяцев держали в грязных, крытых соломой лачугах. В
Нагасаки начались беспорядки, жители разделились на тех, кто отрекся от
христианства, и тех, кто продолжал тайно исповедовать его. Братья нашего ордена,
доминиканцы и августинцы, устроили двухдневное молебствие, а на Пасху прошли по
городу с криками: "Мы мученики веры".
Седьмого ноября. Дождь. Сидевших под арестом восемьдесят восемь миссионеров и
японцев посадили в пять джонок и выслали из Японии в Макао. На следующий день
еще тридцать священников, монахов и японских верующих на утлом суденышке
отправились в Манилу. Все они навсегда изгонялись из страны. На судне,
направлявшемся в Манилу, находились также могущественные в прошлом
военачальники, принявшие христианство, - князья Такаяма и Найто.
Читая донесение, я представлял себе сидевшего в бархатном кресле старика. В
конце концов он все же одолел христиан, как Нерон апостолов. Но все равно мы
победим в битве за человеческие души. Ему, видимо, не было известно, что,
несмотря на жестокие преследования, японские верующие продолжали укрывать более
сорока миссионеров. А те, в свою очередь, зная, что их ждет неминуемая гибель,
были преисполнены желания отдать свою жизнь ради этой страны, вытянувшейся в
море наподобие ящерицы.
Они шли тем же путем, что и Господь. В мире, где правил первосвященник Каиафа,
Господа предали и в конце концов распяли на кресте. Но Он все же одержал победу
в битве за души людей. Я тоже не признаю поражения.
Господи, укажи мне наконец, что я должен свершить.
Господи, да свершится воля Твоя.
Акапулько. В сверкающей бухте стоит галеон, на котором мы отправимся в Манилу.
Мысы замыкают бухту с двух сторон, островки в бухте поросли оливами. Здесь
теплее, чем в Мехико, расположенном на высокогорье.
Японцев поселили в казарме, они целыми днями спят как убитые. Все время спят и
даже на улицу не выходят, точно изнурительное путешествие совершенно лишило их
сил. Вокруг казармы тишина.
И лишь резкие крики птиц, доносящиеся из бухты, временами нарушают ее.
Отплытие ожидается через месяц. Мы снова поплывем по Великому океану, будем
бороться с волнами, сносить штормы и, если будет на то воля Господня, в начале
весны достигнем Манилы. Я останусь там, а японцы подыщут корабль и вернутся на
родину. Расставшись с ними, я, исполняя наказ дяди и отцов ордена, буду жить в
белокаменном монастыре с хорошо ухоженными цветочными клумбами...
Господи, укажи, что я должен свершить?
Господи, да свершится воля Твоя.
Глава X
Его разбудили до рассвета. Перед глазами, еще затуманенными сном, возникло лицо
Ёдзо. Слуга улыбался, как заботливая мать, склонившаяся над ребенком, но Самурай
сразу же понял - он хочет что-то сказать.
Самурай вскочил, точно подброшенный пружиной, и стал расталкивать спавшего рядом
Ниси.
- Рикудзэн!.. - В это слово он вложил все свои чувства.
Японцы опрометью выскочили на палубу. Море было залито солнцем, и спокойная
гладь казалась оранжевой. Вблизи виднелся знакомый остров. За ним в розоватом
тумане высились горы, густо поросшие знакомыми деревьями. В знакомой бухте
стояли небольшие суденышки.
Они долго молча разглядывали остров, бухту, суденышки.
Почему-то никто не радовался. И даже не плакал. Так долго ждали этой минуты, а
теперь смотрели на родной пейзаж будто во сне. Во время путешествия они много
раз видели его в своих снах.
Марсовой-китаец, указывая на остров, что-то кричал. Может быть, сообщал о
прибытии. Или объяснял, что это Цукиноура.
Все будто онемели. Они задумчиво смотрели на медленно плывущий перед их глазами
родной пейзаж, не в силах справиться с нахлынувшими чувствами. Волны с шумом
бились о борт корабля и рассыпались брызгами, сверкающими как осколки стекла.
Птицы, точно оторвавшиеся от ветки листья, порхали, почти касаясь гребней волн.
В эту минуту в памяти Самурая из множества воспоминаний возникло одно - день
отплытия. Тогда тоже скрипели мачты, волны ударяли о борт корабля, птицы, как и
сейчас, кружили над самым судном, и тогда он тоже неотрывно смотрел на море, где
клыками вздымались гребни волн, и думал о том, что он вручает себя неведомой
судьбе.
Действительно, судьба была неведома ему, но теперь уже конец, он вернулся.
Почему же вместо радости в его душе лишь опустошенность и усталость? Он повидал
так много, что теперь ему казалось, он не видел ничего. Он испытал так много,
что ему казалось, он не испытал ничего.
- Чиновники! - раздался громкий крик. Из глубины бухты вышло небольшое судно, на
котором развевался флаг с княжеским гербом. Стоя под флагом, низкорослый
чиновник внимательно смотрел на их джонку. За судном следовало две лодки.
Чиновник, козырьком приставив руку ко лбу, долго рассматривал японцев, которые
тоже внимательно смотрели на него. Между кораблем и судном начались переговоры,
и наконец чиновник разрешил сойти на берег.
Глазам прибывших, разместившихся в лодках, во всю ширь открывалась бухта
Цукиноура. На мысе, далеко вдающемся в море, стояли полуразвалившиеся дома,
крытые соломой. За ними виднелись небольшие красные ворота синтоистского храма с
ярко-красным флагом. По дороге бежали дети. Да, это была Япония, японский
пейзаж.
Вернулись!..
Только сейчас Самурай впервые почувствовал разрывающую сердце радость. Он
невольно посмотрел на Ниси. Посмотрел на Ёдзо, Итискэ, Дайскэ.
- Японский... берег... - запинаясь произнес Ниси. Когда они ступили на берег,
заваленный морскими водорослями, набежала легкая волна, достигнув их ног.
Наслаждаясь этим ощущением, они долго стояли в воде, закрыв глаза. Чиновники,
выйдя из конторы, подозрительно смотрели на них. Вдруг один из них что-то
закричал и побежал к ним; песок летел у него из-под ног.
- Вернулись?! - Он схватил Самурая и Ниси за руки, долго не отпускал. -
Вернулись?!
Чиновникам ничего не было известно об их возвращении. Письмо, которое они
послали с Лусона, где им пришлось прожить больше года из-за того, что не было
попутного судна, не достигло Японии. И теперь чиновники, пораженные их
неожиданным возвращением, не знали, что делать.
Царила тишина, так не похожая на оживленную суету в день отплытия. Самурая, Ниси
и их слуг встречали лишь эти чиновники, наблюдавшие издалека дети да волны, с
грустным журчанием накатывавшие на берег. Самурай смотрел на море, где тогда
покачивался на волнах похожий на крепость огромный корабль, на борт которого им
предстояло подняться. А сейчас, насколько хватал глаз, простиралось спокойное
море и не было видно никаких кораблей. Он вспоминал, как по берегу бегали
носильщики, в бухте сновали тяжело груженные лодки. Теперь ничего этого не было.
В сопровождении чиновников они направились в храм, где ночевали в день отплытия.
В храме с тех пор ничего не изменилось. Настоятель провел их в отведенную им
комнату - увидев порыжевшие от солнца циновки, Самурай вдруг подумал о Танаке.
На этих же циновках тогда спали Танака, Мацуки и он с Ниси. Теперь здесь нет
Танаки и Мацуки. Могила Танаки в Веракрусе. В Японию вернулись лишь его волосы и
ногти.
В их комнате постоянно толпились люди - чиновники заходили, выходили, снова
возвращались. Отдохнуть было невозможно. Гонец, которого отправили известить
Совет старейшин об их прибытии, уже выехал из Цукиноуры. Самурай и Ниси были
готовы к тому, чтобы на другой же день после получения указаний Совета старейшин
отправиться в замок.
Им все было приятно. И специфический запах японского жилища, и привычная утварь,
и еда, которая подавалась на низких столиках, - все было японским, родным -
таким, как они мечтали все эти годы. Слуги, которых поселили в соседней комнате,
даже плакали, гладя опорные столбы.
Настоятель и чиновники недоверчиво слушали рассказы Ниси о странах южных
варваров. Им было трудно поверить, что бывают многоэтажные каменные дома,
соборы, шпили которых устремлены высоко в небо. Было бесполезно объяснять, что
представляет собой пустыня Новой Испании, где растут лишь агавы и кактусы -
сколько ни иди по ней, одни агавы и кактусы.
- Мир... - Ниси улыбнулся, понимая, что ему все равно не поверят, - гораздо
больше, чем можно представить себе здесь, в Японии.
После того как Ниси закончил свой рассказ, настоятель и чиновники стали
рассказывать о том, что произошло в княжестве после их отъезда. Примерно в то
время, когда Самурай и его товарищи покинули Рим, Японию потрясло огромное
сражение. Род Токугава уничтожил род Тоётоми. К счастью, Его светлость
ограничился тем, что послал лишь подкрепление, а сам в Осакском сражении не
участвовал. Господин Исикава погиб. Примерно тогда же вернулись на родину купцы
и матросы, совершавшие путешествие вместе с Самураем и его товарищами. Свой
корабль они бросили на Филиппинах и приплыли на другом корабле южных варваров.
- Господин Мацуки тоже?
Чиновник кивнул. Он сказал, что Мацуки после возвращения на родину был назначен
в сыскное ведомство Совета старейшин. Для самурая его звания получить такую
должность - завидная карьера.
Самурай и Ниси хотели спросить, как обстоят дела с христианством. Им хотелось
знать, имеет ли еще влияние в Совете старейшин господин Сираиси, отправлявший их
в Новую Испанию. Но у обоих точно ком подступил к горлу, и они не смогли
вымолвить ни слова. Мрачное предчувствие заставило их не задавать этого вопроса.
А сам настоятель и чиновники не сказали об этом ни слова.
Наступила ночь. Самурай лежал рядом с Ниси, он был слишком взволнован и не мог
уснуть. Издали доносился шум волн. Это была первая ночь после возвращения -
спустя четыре года - на родину. Перед глазами Самурая возникла Ято, куда он
должен вернуться через несколько дней. Морщинистое лицо дяди - он наверняка
заплачет, - лицо Рику, которая будет молча смотреть на него, лица детей - они,
конечно, сразу же бросятся к нему. Он вспомнил свое короткое письмо к ним.
"Пишу в спешке. Мы прибыли в Цукиноуру. Все здоровы. Закончив дела, мы сразу же
вернемся домой. Обо всем расскажу подробно..."
Ниси тоже ворочался с боку на бок, видимо, как и он, не в силах уснуть. Самурай
кашлянул, и Ниси тихо сказал:
- Даже не верится... что мы вернулись.
- Мне тоже. - Самурай тяжело вздохнул.
На следующий день, после полудня, гонец вернулся. Он привез указание Совета
старейшин.
Сидя в почтительной позе, Самурай и Ниси выслушали его. Чиновник сообщил, что им
предписывается ждать в Цукиноуре прибытия старейшин, а до этого встреча и
переписка с семьями запрещена.
- Кто дал такое указание? - спросил Самурай, побледнев.
- Господин Кагэясу Цумура.
Господин Цумура был одним из членов Совета старейшин, в который входили также
господа Сираиси, Аюгаи и Ватари. Самураю и Ниси не оставалось ничего другого,
как подчиняться приказу.
- Не беспокойтесь, - поспешил чиновник утешить Самурая и Ниси, - купцы и матросы
подверглись такой же процедуре.
Это было выше их понимания. Всем было известно, что они отправились в дальние
страны в качестве посланников Его светлости. Члены Совета старейшин это хорошо
знали. Кроме того, было досадно, что с ними обращаются как с простыми купцами и
матросами.
Мало того, в отличие от вчерашнего дня, теперь в их комнату не заходил ни один
человек. Было ясно, что они получили приказ поменьше общаться с прибывшими.
- Уж не под арестом ли мы?
Ниси зло смотрел вниз с веранды. Он чувствовал, что чиновники стали относиться к
ним настороженно.
Сидя в комнате, щедро залитой вечерним солнцем, Самурай смог наконец сообразить,
почему с ними так обращаются. Они не выполнили возложенную на них миссию. Но
если бы им дали возможность как следует объяснить Совету старейшин, объяснить,
что, несмотря на все свои старания, они не смогли этого сделать...
Утром на третий день затворнической жизни в храме в их комнату влетел чиновник,
не появлявшийся все это время.
- Сегодня прибывает господин Цумура, - объявил он.
После полудня Самурай, Ниси и слуги выстроились перед храмом, чтобы встретить
господина Цумуру. Наконец на дороге, ведущей от побережья к храму, послышались
цоканье копыт и топот людей и показался господин Цумура с сопровождающими.
Безмолвно проследовав мимо низко склонившихся Самурая и Ниси, они скрылись в
храме.
Господин Цумура заставил себя ждать. Видимо, в храме он выяснял подробности их
возвращения, сколько с ними было человек, их имена. Наконец вышел чиновник и
вызвал Самурая и Ниси на дознание.
Они вошли в комнату, где величественно восседал господин Цумура. Их встретил
пристальный, острый и беспощадный взгляд сановника. Рядом сидело еще трое из его
сопровождения, и Самурай узнал среди них худую фигуру Тюсаку Мацуки, с которым
они расстались в Мехико. Избегая взгляда Самурая, в котором он прочел удивление,
смешанное с радостью, Мацуки отвернулся.
- Ваше долгое путешествие было трудным. Мы уверены, что вы стремились как можно
скорее вернуться на родину, и ценим это, - начал со слов благодарности господин
Цумура. - Однако с прошлого года сёгун предписал тщательно проверять всех, кто
возвращается в Японию из чужих стран. Это моя обязанность - вы должны понять.
После этого господин Цумура стал расспрашивать Самурая и Ниси, почему их судно,
минуя Нагасаки и Сакаи, прибыло прямо в Цукиноуру. Они ответили, что их судно,
разгрузившись на китайском острове Формоза, пошло на север, назад - в Новую
Испанию.
Господин Цумура выспрашивал их, пытаясь выяснить, не было ли на судне
миссионеров и монахов, не высадились ли они тайно в Японии.
- Нет, - ответили они.
По тому, как держался этот сановник, по его вопросам Самурай в конце концов
отчетливо понял, что в период их долгого отсутствия в княжестве начались
жестокие гонения на христиан. Он колебался, должны ли они с Ниси честно
признаться в том, что они приняли в Испании христианство.
- Что с Веласко?
- Мы распрощались с ним в Маниле.
- Что он собирается делать в Маниле? - настойчиво расспрашивал Цумура. - Не
говорил, что снова приедет в Японию?
Самурай решительно покачал головой. Он, разумеется, прекрасно помнил признания
Веласко, но считал, что сейчас говорить о них не место.
- Княжеству Веласко больше не нужен. Сёгун запретил исповедование христианства
во всей Японии. И тем, кто проповедует и распространяет христианство, Его
светлость не разрешит появляться в своих владениях. Это относится и к Веласко.
Самурай почувствовал, что у него на лбу выступил пот. Почувствовал, как дрожат
колени Ниси, в почтительной позе сидевшего рядом с ним.
- Принял ли христианство кто-нибудь из ваших слуг?
- Нет. - Голос Самурая звучал пронзительно.
- Вы уверены?
Самурай молчал потупившись.
- Ну что ж, на этом и покончим, - впервые улыбнулся Цумура. - Насколько мне
известно, путешествовавшие вместе с вами
...Закладка в соц.сетях
