Жанр: История
Имя розы
...твия этих двух злоумышленников могли угрожать благополучию
иных лиц, гостящих в монастыре, требуется прежде всего
разобраться, что у них за секреты. Эй, ты, я к тебе обращаюсь,
— и он рванул из рук Сальватора объемистый узел, который тот
тщетно пытался схоронить на груди. — Что там у тебя?"
Я отлично знал, что там у него. Ножик, черный кот (как
только узел распустили этот кот со страшным мяуканьем бросился
наутек) и два раздавленных яйца, превратившихся в клейкую
размазню, с виду напоминавшую не то сгустки крови, не то желтую
желчь — в общем, некую мерзостную нечистоту. Сальватор
собирался проникнуть в кухню, убить там кота и вырвать ему
глаза. Непонятно, чего ради девушка покорно шла за ним... Ради
чего — выяснилось очень скоро. Лучники обыскали ее, злорадно
гогоча и приговаривая что-то похабное, и нашли на ней
зарезанного куренка, еще неощипанного. Злосчастная судьба
подстроила так, что даже ночью, когда все кошки серы, было
явственно видно, что петушок черной окраски, как и убежавший
кот. Я понял, что большего не требовалось, чтоб зазвать эту
голодную девочку, которая прошедшей ночью и так уже лишилась
(из любви ко мне!) своего драгоценного бычачьего сердца.
"Так, так! — вскричал Бернард голосом, не предвещающим
ничего хорошего. — Черный кот и черный петух! Знакомый набор!
— и тут, увидев в толпе Вильгельма, обратился прямо к нему: --
А вам он разве не знаком, брат Вильгельм? Разве не вы были
инквизитором в Килкенни, три года назад, когда судили девку за
связь с бесом, являвшимся в обличье черного кота?"
Мой учитель молчал — как мне представилось, из трусости.
Я дергал его за рукав, тряс, шептал в отчаянии: "Ну объясните
же, что это ей для еды!"
Учитель стряхнул с себя мои руки и вежливо ответил
Бернарду: "Полагаю, что мой устаревший опыт не повлияет на ваши
выводы".
"О да! — с улыбкой торжества отвечал Бернард. — Имеются
свидетельства и посолиднее! Стефан Бурбонский описывает в своем
трактате о семи дарах Святого Духа, как Св. Доминик,
проповедовавший в Фанжо, клеймя еретиков, предупредил некоторых
бывших там женщин, что сейчас покажет им, кому они услужали
ранее. И внезапно выпрыгнул промежду всех ужасающий кот
величиною с большую собаку, с огромными горящими глазами и с
кровоточивым языком, свисавшим до пупа, с коротким твердым
хвостом, так задранным, что на ходу тварь эта показывала всю
свою заднюю мерзость, зловонную, как никакая другая (так же как
зловонны и те анальные части, к которым многие адепты Сатаны,
из коих не последние — рыцари-храмовники, прикладываются
устами во время своих радений). Покружив около тех женщин не
менее часу, кот запрыгнул на канат, идущий к колоколу, и
вскарабкался на колокол, оставив в церкви свои вонючие
извержения. И разве не кот столь превозносим катарами, что Алан
Лилльский полагает даже, будто имя они свое взяли от имени
catus в честь этого зверя, которого лобызали в промежность,
считая за воплощение Люцифера? Не свидетельствует ли о том же
гадостном обычае и Вильгельм Овернский в своем труде. "О
законах"? Не заверяет ли Альберт Великий, что каждый кот может
оказаться бесом? И разве не указывает мой высокоуважаемый
собрат Жак Фурнье, что при смертном одре инквизитора Годфрида
Каркассон-ского присутствовали два черных кота, бывшие не кем
иными, как бесами, пришедшими осквернить его останки?"
Содрогание ужаса прокатилось по толпе монахов, многие
осенили себя крестным знамением.
"Достопочтенный Аббат, достопочтенный Аббат, — продолжал
тем временем Бернард с предостерегающим видом, — думаю, что
вашему высокопреосвященству неизвестны еще все употребления,
которые извлекаются грешниками из этих орудий зла! Мне же, к
величайшему сожалению, пришлось с ними ознакомиться! Я видывал
много злодеек, которые в самые темные часы ночи, совместно с
другими, такого же пошиба, использовали черных котов для
прегнусного ведовства, которое потом уж не могли отрицать:
скакали на закорках некоторых тварей, переносились, под защитой
ночного мрака, на огромные пространства, уволакивая за собою и
пленников, обращенных в похотливых инкубов... И дьявол
собственною персоной показывался перед ними, во всяком случае
они были в том уверены, в обличье кочета, или какого-либо иного
черного скота, и с этим черным скотом они, не спрашивайте меня
как, возлегали. Я знаю и способен поклясться, что это еще не
самое страшное из их козней и что, кудесничая таким манером,
они добрались и до самого Авиньона, и там варили зелья и
притиранья, готовя заговор на жизнь его святейшества папы, чтоб
отравить ему пищу. Папа сумел спастись и обнаружить отраву
только благодаря своим волшебным приборам в форме гадючьего
языка, инкрустированного бесценными изумрудами и рубинами,
которые одарены божественной способностью указывать на наличие
в пище и питье ядов! Одиннадцать приборов подарил ему его
величество король французский, все в форме таких гадючьих
языков, с драгоценнейшими камнями, благодарение Богу, и только
таким образом его святейшество верховный наш понтифик избежал
неминуемой смерти! Хотя надо добавить, что враги его
святейшества превзошли даже и эту низость, и все мы знаем,
какие вещи открылись во время процесса еретика Бернарда
Делисье, арестованного десять лет назад; у него были найдены в
доме чернокнижные сочинения, и с пометками на самых опасных
листах, с полнейшими руководствами, как выделывать восковые
фигурки и добиваться погибели любого врага. И поверите ли, нет
ли, однако у него в доме были найдены фигурки, воспроизводившие
с необыкновенной похожестью облик его святейшества папы, и на
этих фигурках, на самых жизненных местах тела, были нанесены
красные точки, а все знают, что таковые фигурки, повешенные на
веревке, следует помещать перед зеркалом, а потом поражать
жизненные точки острой булавкой, а потом... Но для чего я
углубляюсь в эти отвратительные подробности? К чему
доказательства! Сам его святейшество папа сказал о вреде котов
и петухов и описал все их козни, проклиная их, в своем
постановлении Super illius specula, которое советую вам всем
перечитать, если оно, конечно, найдется в вашей богатейшей
библиотеке, и хорошенько подумать..."
"У нас есть, есть", — горячо заверил Аббат, не помнивший
себя от волнения.
"Ну и отлично, — подвел итог Бернард. — Теперь,
по-моему, случай этот ясен. Совращенный монах, ведьма и
какой-то их дьявольский обряд, к счастью не успевший
осуществиться... Ну, а кто был намечен жертвой? Это мы,
безусловно, скоро узнаем. Чтоб узнать это поскорее, я пожертвую
несколькими часами сна. Надеюсь, ваше высокопреподобие
соблаговолит предоставить мне место, куда отвести этого
человека..."
"У нас есть темницы в подвале кузни, — сказал Аббат. — К
счастью, они редко используются и вот уже много лет пустуют".
"К счастью или к несчастью", — отрезал Бернард. Он
приказал лучникам узнать дорогу и препроводить двух пленников в
две разные темницы. Мужчину привязать покрепче к какому-нибудь
кольцу в стене, так, чтобы он, Бернард, сойдя туда в скором
времени, мог бы допросить его, глядя ему прямо в лицо. Что же
до девки, сказал он, с ней все понятно, и нс стоит сейчас
возиться, ее допрашивать. Ее еще подвергнут надлежащим
испытаниям, прежде чем сожгут как ведьму. Так как она ведьма --
чтобы заставить ее говорить, нужно поработать. С монахом же
дело другое. Его еще можно привести к раскаянию. И он сверлил
взглядом трясущегося Сальватора, как будто внушая ему, что не
все возможности потеряны. Пусть только расскажет правду. А
также, добавил Бернард, назовет своих сообщников.
Обоих уволокли. Он безмолвно висел на руках стражников,
будто был без сознания. А она плакала, билась и скулила, как
животное, которое гонят под нож. Но ни один человек — ни
Бернард, ни латники, ни даже я — не понимал, что она там
выкрикивает на своем деревенском наречии. Хотя она и владела
речью, но для нас была все равно что немая. Одни слова дают
людям власть, другие делают их еще беззащитней. Именно таковы
темные речи простецов, которых Господь не допустил к науке
высказывать свои мысли универсальным языком образованности и
власти.
Снова я безотчетно рванулся за нею, снова Вильгельм,
мрачный как туча, удержал меня. "Остановись, дурень, — сказал
он. — Девчонка пропала. Горелое мясо".
Когда я окаменело глядел, как ее уводили, а в голове
вихрем проносились самые противоречивые мысли, кто-то тронул
меня за плечо. Непонятно каким образом, но я, еще не
обернувшись, уже знал, что это Убертин.
"Смотришь на ведьму?" — сказал он. Я вздрогнул, хотя был
уверен, что о моих делах он знать не может и заговорил со мной
только оттого, что сумел уловить, благодаря своей чудовищной
чуткости к человеческим страстям, напряженность моего взгляда.
"Нет, — забормотал я.--Яне смотрю... То есть, может быть,
и смотрю, но она не ведьма... Мы ведь не знаем. Может, она не
виновата".
"Ты смотришь потому, что она красивая. Ведь правда,
красивая? — допытывался он с необыкновенным жаром, стискивая и
стискивая мою руку. — Если ты смотришь на нее потому, что она
красивая, и смущен ею (а я уверен, что ты ею смущен, потому что
грехи, в которых она подозревается, еще усиливают в твоих
глазах ее притягательность), если ты смотришь на нее и
испытываешь желание, это именно и доказывает, что она ведьма.
Берегись, мой сын! Красота тела целиком ограничивается кожей.
Если бы люди увидели, что находится под кожей (как это
произошло с Беотийской рысью), — они бы содрогнулись от вида
женского тела. Все это очарование на самом деле состоит из
слизи и крови, животной мокроты и желчи. Если вспомнить, что
содержится в ноздрях, глотке и кишках — поймешь, что тело
набито нечистотами. А ведь слизи или помета ты не захочешь
коснуться даже пальцем. Откуда же берется желание сжать в
объятиях мешок, наполненный навозом?"
Я ощутил рвотные позывы. Я не хотел больше слушать эти
слова. Тут пришел на помощь учитель, который все слышал. Он
резко шагнул к Убертину, схватил его руку и оторвал от моей.
"Хватит, Убертин, — сказал он. — Девушка скоро пойдет
под пытку, потом на костер. И превратится именно в то, что ты
описываешь: в слизь, кровь, желчь и животную мокроту. Но это
произойдет стараниями наших с тобой ближних. Именно они
извлекут из-под человеческой кожи то, что Господь позаботился
этой кожею прикрыть и украсить. Вдобавок с точки зрения
первоматерии ты ничем не лучше той девчонки. И оставь мальчика
в покое".
Убертнн огорченно потупился. "Наверно, я согрешил,--
пробормотал он. — Конечно, я согрешил. Чего еще ждать от
грешника?"
Толпа стала расходиться, продолжая обсуждать виденное.
Вильгельм ненадолго подошел к Михаилу и другим миноритам,
которые желали услышать его соображения.
"Теперь в руках Бернарда доказательства. Хотя пока и
сомнительные. В монастыре орудуют колдуны и творят те же самые
заклятия, какие творили заговорщики в Авиньоне, пытаясь извести
папу... Конечно, в судебном смысле это еще не улика против нас.
В таком виде это не может повредить завтрашней встрече. Но
сейчас он постарается вырвать у этого несчастного новые
показания. Которые, по моему глубокому убеждению, пустит в ход
не сразу. Он их прибережет, чтобы воспользоваться в дальнейшем.
И потом внезапно развалит всю дискуссию, когда она начнет
принимать нежелательный для него оборот".
"Может он добиться, чтобы тот как-то свидетельствовал
против нас?"
Вильгельм ответил не сразу. "Будем надеяться, нет", --
неуверенно проговорил он. Я же мысленно сказал себе, что если
Сальватор выложит Бернарду все то, что рассказывал нам,
касательно своего с келарем прошлого, и если хоть как-то
заикнется о связи их обоих с Убертином, находившимся в то время
в бегах, — положение для миноритов создастся крайне
затруднительное.
"В любом случае подождем их действий, — ровным голосом
продолжал Вильгельм. — С другой стороны, повторяю тебе,
Михаил, что все решено заранее. Но ты хочешь попробовать".
"Хочу, — сказал Михаил. — И уповаю на помощь Господню.
Святой Франциск заступится за всех нас".
"Аминь", — поддержали остальные.
"О! Разве не говорили тебе, — насмешливо отозвался
Вильгельм, — что Святой Франциск, скорее всего, находится в
совершенно другом месте и там дожидается Страшного суда, и
никогда не видится с Господом Богом?"
"Будь проклят этот еретик Иоанн, — бормотал владыка
Иероним, когда все расходились спать. — Теперь он уже и святых
заступников нас лишает. Что же нас тогда ждет, грешников
несчастных?"
Примечание
1 ничто общее никогда из частных посылок не следует
(лат.). — 8-е правило образования силлогизмов.
1 в какой-либо из двух посылок средний термин должен быть
общим (лат.). — 3-е правило образования силлогизмов.
1 проявления чувственного аппетита постольку, поскольку
приводят к телесному преображению, должны именоваться
страстями, а никак не осуществлением воли (лат.).
2 аппетит тяготеет к действительному познанию предмета,
который его вызывает, дабы был положен конец волнению (лат.).
3 любовь ведет к тому, чтобы любимый предмет с любящим
каким-либо образом соединился; и любовь познавательнее, чем
само познание (лат.).
4 и внутри и снаружи (лат.).
1 вследствие великой любви, которую имеет к сущему (лат.).
1 корона царства от руки Божией (лат.).
2 венец правительства от руки Петровой (лат.).
3 расценок на священное покаяние (лат.).
1 Вдрызг мирские, рыча, разрушает море причалы,
Трепетаньями гряд крушит, верзит границы,
Низвергая валы. ропщет, гремит валунами,
Воздымая со дна многорядные горы вихрей.
Шорох грозный и вой рокового водоворота
Взроет хляби, взморщит, вострясет недра пучины (лат.).
2 Первым пробую петь, пускай поэтический подвиг, под
покровительством папы, провозгласится! Поэзию плавлю, прозой
пронзаю, и панегирик пусть поразит поднебесье! (лат.).
1 во имя отца и дщери (лат.)
2 источник Адама (лат.).
1 Ахея (греч.).
1 О тебе речь (лат.}.
1 черная и горькая (лат.).
1 любовное переполнение (лат.).
2 тонусы (лат.).
* ДЕНЬ ПЯТЫЙ *
Пятого дня ЧАС ПЕРВЫЙ,
где разворачивается братская дискуссия о бедности Христа
С сердцем, отягощенным множеством печальных дум о событиях
этой ночи, поднялся я утром пятого дня, когда уже отзвонили к
первому часу и Вильгельм, грубо тряхнув меня за плечи,
известил, что совместное заседание вот-вот начнется. Я выглянул
в окошко своей кельи и ничего не увидел. Вчерашний туман
превратился в плотную, цвета молока пелену, целиком укрывшую
монастырский двор.
Я вышел из дому. Аббатство предстало передо мной таким,
каким прежде я не видал его ни разу. Только несколько
крупнейших построек — церковь. Храмина, капитулярная зала --
вырисовывались из туманной завесы, хотя и совсем неясно, как
тени среди теней. Остальные строения можно было различить
только с нескольких шагов. Казалось, что контуры вещей и
животных внезапно проявляются из несуществования. Люди же
выплывали из-за млечного полога постепенно, сперва серые, как
призраки, потом — все более и более узнаваемые.
Для меня, рожденного в северных краях, эта стихия была не
в новинку, и, возможно, в иное время она напомнила бы мне, во
всей их сладости, знакомые с детства поля и родной замок. Но не
так было в это утро. Состояние воздуха казалось печально сродни
состоянию моей души, и горечь, с которой я пробудился, все
нарастала и нарастала, по мере того как я брел к капитулярной
зале.
Вдруг в нескольких шагах от входа я заметил Бернарда Ги,
прощавшегося с каким-то человеком, которого спервоначалу я не
узнал. Потом тот двинулся в мою сторону, и, почти столкнувшись
с ним, я понял, что это Малахия. Он шел и тревожно озирался,
как преступник, боящийся, что его поймают. Но я уже говорил,
что лицо этого человека и раньше — может быть, с детства --
имело такое выражение, будто он скрывает или хотел бы скрыть
некую ужасную тайну.
Он не заметил меня, прошел мимо и растворился в тумане. Я
же, охваченный любопытством, подкрался ближе к Бернарду и
увидел, что он на ходу просматривает какие-то документы --
возможно, только что полученные от Малахии. Дойдя до порога
капитулярной залы, он жестом подозвал капитана лучников,
караулившего неподалеку, и что-то ему шепнул. Потом вошел. Я
вошел за ним.
Я впервые переступал порог этого помещения, казавшегося
снаружи скромных размеров и простейшей постройки; по моим
представлениям, оно было возведено совсем недавно на развалинах
первоначальной аббатской церкви, возможно, разрушенной или
поврежденной пожаром. Входя с монастырского двора, необходимо
было сперва миновать портал, построенный в современном стиле,
со стрельчатой аркой, без всяких украшений, кроме розетки
вверху посередине. Однако сразу же за входом, внутри,
открывались обширные сени, устроенные, по всей видимости, из
остатков первоначального нартекса; а прямо перед глазами
вошедшего устремлялся в вышину еще один портал, на этот раз со
старинной аркой и с тимпаном в форме полумесяца, полным
чудесных скульптурных изображений. Несомненно, это был
сохранившийся портал несуществующей старой церкви.
Статуи в тимпане казались не менее хороши, чем на портале
новой церкви, но не так опасны с виду. Здесь тоже, как и на том
портале, все изображение было подчинено фигуре Христа,
восседшего на троне; однако рядом с ним, в разных позах и с
различными предметами в руках, находились двенадцать апостолов,
от Него получившие распоряжение идти по миру и проповедовать
Евангелие в народах. Над головою Христа, в полукруге,
разделенном на двенадцать ломтей, и под его стопами, в
непресекающейся веренице фигур, были представлены народы мира,
предназначенные из уст посланников воспринять благую весть. Я
распознал по внешнему обличью евреев, каппадокийцев, арабов,
индийцев, фригийцев, византийцев, армян, скифов, римлян. Однако
вперемешку с ними в тридцати кольцах, располагающихся
полукругом над полумесяцем, разделенным на ломти, обретались
жители неведомых миров, о которых нам известна только самая
малость из описаний Физиолога и из смутных отзывов
путешественников. Многие из этих персон ничего мне не говорили,
других я узнал: например, уродов с шестью пальцами на каждой
ладони; фавнов, рождающихся из червы и вызревающих в щелях
между корой дерева и его же мякотью; сирен с чешуйчатыми
хвостами, соблазнительниц мореходов, и эфиопов, чье тело чернее
черноты, и чтобы защитить себя от солнечного жара, они
закапываются в песчаные норы; ококентавров, чье туловище выше
пупа человеческое, а ниже — ослиное; циклопов, у которых
имеется только один глаз величиной со щит; Сциллу с девической
головкой и грудью, с брюхом волчицы, с хвостецом дельфина;
волосатых людей из Индий, которые обитают в болотах и у реки
Эпигмариды; псиглавцев, которые не способны вымолвить ни слова,
чтобы не залаять; скиаподов, бегущих с ужасной поспешностью на
своей единственной ноге, которые, когда желают защититься от
солнечного света, сами ложатся, а огромную ступню развешивают
над собой, как зонт; астоматов из Греции, лишенных ротового
отверстия и вдыхающих воздух через нос, и питающихся этим
воздухом; бородатых женщин Армении; пигмеев; эпистигов,
называемых также ресничниками, которые родятся из земли, имеют
рот на животе, а глаза на плечах; чудовищных женщин с Красного
моря, высотою в двенадцать локтей, с волосами до коленок, с
бычьим хвостом пониже спины и с лапами как у верблюда; и людей
со стопами, повернутыми назад, так что все их неприятели,
гонясь по следу, попадают не туда, куда те направлялись, а
туда, откуда вышли; кроме этого, люди с тремя головами, люди с
глазами, светящимися, как плошки, и чудовища с острова Цирцеи,
у которых тела человеческие, а выше шеи — взято от самых
различных зверей.
И эти, и множество других занимательнейших существ были
среди изваяний портала. Но ни от одной из скульптур не исходило
ужасного беспокойства, как от тех, с новой церкви, ибо они
своим видом не повествовали ни о бедах этого света, ни о
наказаниях ада, а были призваны свидетельствовать, что
долгожданная весть достигла уже любых пределов знаемой земли и
распространилась даже на незнаемую, и поэтому украшение портала
содержало в себе некое радостное обещание согласия, обещание
достижения единства в Слове Христа, в благословенной экумене.
Хорошее предзнаменование, сказал я себе, к той встрече,
которая готовилась состояться сразу же за порогом, где люди,
ставшие один другому врагами из-за расхождений в толковании
евангелия, сегодня, может быть, сойдутся и мирно решат свои
споры. И я добавил, обращаясь сам к себе, что я убогий грешник,
если омрачаю своими мелкими страданиями преддверие событий,
имеющих такую великую важность для всей истории христианства. Я
соразмерил ничтожность собственных огорчений с величественным
обетованием мира и покоя, запечатленным на камнях тимпана. И
испросив прощения у Бога за свою суетность, я обрел снова
крепость духа и, заметно успокоившись, перешагнул порог залы.
Войдя, я сразу же увидел членов обеих делегаций в полном
сборе. Они размещались друг напротив друга на скамьях,
составленных полуокружностью. Образовывалось два крыла,
примыкавших к большому столу, где восседали Аббат и кардинал
Бертран.
Вильгельм, при котором я имел право состоять как писец,
усадил меня на миноритской стороне. Тут же были и Михаил с его
людьми и францисканцы от авиньонского двора. Так было устроено
нарочно — чтобы встреча выглядела не побоищем французов с
итальянцами, а ученым диспутом между защитниками францисканской
точки зрения и критиками этой точки зрения. При этом объединяла
одних с другими, разумеется, чистая католическая верность
папскому престолу.
С Михаилом Цезенским были брат Арнальд Аквитанский, брат
Гугон из Новокастро и брат Вильгельм Алнуик, принявшие сторону
Перуджи некого капитула, а кроме того, епископ Каффы и Беренгар
Таллони, Бонаграция Бер-гамский и прочие минориты от
авиньонского двора. С противоположной стороны восседали
Лаврентий Декоалькон, бакалавр из Авиньона, епископ Падуанский
и Иоанн Д'Анно, доктор теологии из Парижа. Рядом с Бернардом
Ги, молчаливым и напряженным, сидел доминиканец Иоанн де Бон,
которого звали в Италии Джованни Дальбена. Он, как объяснил мне
Вильгельм, много лет назад работал инквизитором в Нарбонне, где
осудил множество бегинов и бедных нищих; но поскольку, верша
суд и расправу, он объявлял одним из признаков ереси разговоры
о бедности Христа, против него вдруг восстал Беренгар Таллони,
лектор одного из монастырей в том же городе, и пожаловался
папе. В сказанную пору Иоанн не имел еще твердого мнения по
этому вопросу и вызвал обоих ко двору, где между ними
состоялась дискуссия, не давшая определенных результатов; после
этого францисканцы выработали свою точку зрения, о которой я
рассказывал, на Перуджийском капитуле. От авиньонцев, кроме
перечисленных, были еще и другие представители, как, например,
епископ Альбореа.
Заседание открыл Аббон. Он счел нужным освежить в памяти
собравшихся недавние события. Он напомнил, что в год Господен
1322 генеральный капитул братьев минори-тов, собравшийся в
Перудже под председательством Михаила Цезенского, постановил,
по зрелом и усердном размышлении, что Христос, дабы составить
пример совершенной жизни, и апостолы, дабы сообразоваться с
учением Христа, никогда и ни под каким видом не имели в общей
собственности никаких вещей и ничем не обладали ни как
владельцы, ни как управители, и на этой истине основывается
вера чистая, католическая, что легко доказуемо множественными
цитациями из канонических книг. Посему представляется как
святым, так и достохвальным отказ от права собственности на
любые вещи, и именно этого правила святости придерживались
первооснователи действенной церкви. Далее он указал, что того
же правила святости придерживались и Венский собор в 1312 году,
и сам папа Иоанн в 1317 году, в конституции статуса братьев
миноритов, начинающейся словами Quorundam exigit, где он
оценивает резолюции Венского совета как набожные, ясные,
твердые и зрелые. Посему Перуджийский капитул, полагая, что те
позиции, которые в полном соответствии со священным вероучением
всегда считались за верные и при апостольском престоле,
надлежит всемерно и повсеместно утверждать, и что никогда ни
при каких обстоятельствах не следует уклоняться от указанной
престолом линии, — основываясь именно на этих положениях,
капитул ограничился тем, что узаконил официально принятые
решения и заверил их подписями таких знатных теологов, как
при-винциалы и министры ордена брат Вильгельм Английский, брат
Генрих Германский, брат Арнальд Аквитанский; в подписании
документа также пр
...Закладка в соц.сетях
